Если коротко (18+)

Юнги он терпеть не мог. Вечно хмурый, злой, вся жизнь у него вокруг — дерьмо, все вокруг — недоумки, и от себя этот убийца хорошего настроения тоже был не в восторге, не подумайте. А Сокджина начинало подташнивать от его мрачности и злости — беспочвенной ведь по сути, потому что занимался Юнги тем, что ему нравилось, музыкой, и кстати, очень успешно занимался. Так что Ким старался держаться от него подальше и лишь хмурился, когда приходилось выслушивать сердитые монологи, если никого другого из слушателей не было рядом. — Ну и фиг с ним, хён, — квадратно улыбался Тэхён, и робко поглаживал раздражённого Джина по голове, успокаивая. — Тебе с ним детей не крестить, на свадьбе его не целовать, так что — забей. Поворчит и успокоится, чего ты? Но Джин точно знал, что забить не получится – и оказался прав. Когда Намджун привёл к ним на вечеринку в узком кругу своего двоюродного брата Чимина, Джин замер, как кролик перед удавом, под взглядом этих милых полумесяцев, не в силах оторвать глаз от румяных щёчек этой сладкой булочки. Он любовно оглядел ладную фигуру парня и твёрдо решил, что заберёт его себе. Торжествуя, обвёл взглядом остальных в компании — и ощетинился, увидев, как смотрит на улыбающегося Чимина, который отвечал на доброжелательные вопросы Хосока, этот лохматый мрак в вечном оверсайзе — Мин Юнги. От хищного, горящего взгляда, откровенного и почти жестокого, Джину стало не по себе. И он тут же подошёл ближе к Чимину, как бы желая защитить его от агрессора, который быстро облизнулся и ухмыльнулся, уловив движение старшего. Он поднял на Джина тяжёлый взгляд, в котором тот явственно прочитал: «Это мы ещё посмотрим — чей» — и отошёл. — Да брось, хён, — робко улыбался, пожимая плечами Тэхён, — тебе показалось. Взгляд как взгляд. Чими понравился всем, ты же видишь. Чонгук даже из-за своего обожаемого Хосока напрягся, так тот на этого милаху посмотрел… — Ну, вот ты же не посмотрел? — упрямо ответил Джин, сердито выдирая из его широкой ладони свою, чтобы почесать нос. Тэхён смутился и вздохнул, качая головой. И то, что Юнги запал на Чимина, было на самом деле неудивительно, чёртов Тэхён, как и всегда, прав. Но вот то, что Чимин, эта ласковая булочка, глаз с капризных юнгиевых губ не сводил, что этот добрейший и искренний до неприличия мальчишка никогда не выдирался, когда Мин грубо прижимал его к себе в каких-то моментах дружеских откровений, не пытался избежать тяжёлой руки, которой Юнги похлопывал его в знак одобрения — вот этого Джин никак не мог понять! Он, Ким Сокджин, сильный, высокий, утончённый, ласковый, галантный — вот, кто должен был быть рядом с этим солнышком. А не вечно матерящийся к месту и не к месту хамоватый хмырь Мин Юнги. Но Чимин, очевидно, считал иначе. Потому что на ухаживания Джина внимания не обращал, зато любое рычание Юнги ловил с открытым ртом. — Может, его просто привлекают парни пожёстче, хён? — печально спрашивал Тэхён и отворачивался, утыкаясь носом в поднятые к лицу согнутые колени. — А ты ведь не такой, хён… Ты совсем, совсем другой… — Но я могу быть и пожёстче! — возмущался Джин. — Не надо! Ну, то есть… конечно… наверно… — мямлил Тэхён, почему-то краснея под злым взглядом Джина. — У них ведь это взаимно, хён… А Джину было наплевать. Он не верил в такую взаимность совершенно не подходящих друг другу людей. А Тэхён ошибся! Должен он хоть когда-то ошибаться? И так он стал слишком самоуверенным, этот вечно встрёпанный и какой-то потерянный в последнее время Ким Тэхён. Обниматься стал реже. Носом холодным больше не даёт тыкать в тёплый затылок. А Джину нравилось, но теперь младший смущённо вырывается и отстраняется, капризничает. Пропускает вечера у Намджуна. И не поболтать с ним, как раньше, — по первому зову Джина. Тоже вот ещё — друг. Чимина всё труднее преследовать: с ним постоянно рядом или где-то поблизости Юнги. Они смеются, они постоянно чем-то заняты. Джин нарочно заявляется в студию Мина — типа проведать. И на острый и насмешливо-тревожный взгляд Юнги не реагирует: он пришёл к расположившемуся на небольшом диванчике в углу студии Чимину, который здесь непонятно что — но постоянно что-то — делает. Он подсаживается к румяному мальчишке и тает под взглядом блестящих наивных глаз. Вот у Тэхёна они другие — вытянутые, залитые теплом, тёмно-шоколадные, а у Чимина — в каждом по солнышку играет, золотому и горячему. Он смеётся и рассказывает Джину о том, как Юнги вчера разнёс в пух и прах пение какого-то там начинающего айдола, заявившегося к ним в студию и попробовавшего качать права. И столько восхищения в словах Чимина, что Джин чувствует, как острая боль начинает резать его грудь и заползать в сердце. Это невозможно. Это невыносимо. Зачем его так мучить? С такими-то искренними и наивными глазами? — Я признаюсь ему, Тэтэ, — решительно сказал Джин. — Я больше так не могу. Он даже не понимает, как я к нему отношусь! Тэхён молчал. Смотрел в окно и мял в пальцах кухонное полотенце. — Да ведь? — настойчиво спросил Джин. — Я ведь … ну … должен? — Наверно, хён, — тихо ответил ему младший. — Если так его любишь — что же… Тогда надо, наверно… — А ты бы как сделал? — настырно спросил Джин. Он, конечно, старше Тэхёна на два года, но привык всем с ним делиться, да и советы он даёт неплохие, этот Ким Тэхён. Он умный и добрый. И улыбается всегда так счастливо, когда Джин с ним соглашается… Давно, правда, Джин этой улыбки почему-то не видел… Но неважно. Важно, что сейчас он почему-то ничего не говорил. — Ну? Как бы поступил ты? Тэхён поднял на него взгляд — и Джин чуть отшатнулся: столько тоски в глазах он ещё никогда ни у кого не видел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Тэхён его опередил: — Я бы молчал, хён. Но… это так больно — молчать ... Так что ты иди и скажи ему всё. Чувства надо озвучивать, выплёскивать. А то они начинают бродить и кислить внутри. Иди, хён… — Тэхён встал и вышел из кухни. Джин задумчиво проводил глазами его опущенные плечи и кивнул себе головой: он прав, надо сказать.

***

— Так что ты хотел сказать, Джин-хён? — ласково улыбаясь, спросил Чимин, когда они наконец-то остались одни на большом балконе в квартире Намджуна, где у них сегодня была вечеринка только для их компании. Джин посмотрел в эти медовые глаза и решительно начал: — Чимин, я хотел… «Я бы молчал, хён…» — грустно отзывается в его голове. И он видит перед собой тёмный шоколад, затопленный печалью. И длинные тонкие пальцы — поверх своей руки. — Я бы хотел сказать… — Джин почему-то теряется. Он недоверчиво смотрит в удивлённые глаза и понимает: не хотел бы. Он не хочет говорить «Я тебя люблю». Он не хочет говорить «Он тебя не достоин». Слова «Ты должен быть моим» — вообще лютая чушь. Слова вообще — чушь… И пока Джин бултыхается в этих странных сомнениях, он теряет главное — время. А за спиной Чимина уже возникает ядовитая усмешка Мин Юнги. — Не помешал, голуби? О чём воркуете? — Помешал! — в сердцах отвечает Джин и быстро уходит с балкона, чувствуя на себе удивлённый взгляд золотистых глаз — глаз, в которых нет и намёка на сожаление, на желание остановить его, на хоть какие-то чувства, кроме дружеских. Сердце тонет в тоске, и Джин решает утонуть полностью — в соджу, соплях и собственной беспомощности. А когда перед ним появляются напряжённые глаза хмурящегося Тэхёна, его охватывает злоба: это всё он виноват. Чёртов Тэхён. Вечно он со своими красивыми словами, со своими правильными мыслями, со своими дурацкими красивыми губами — рядом, близко, всегда так раздражающе вовремя!...

***

— Что с тобой, хён? Этот тревожный вопрос — первое, что он вспомнил на следующее утро. Этот вопрос, который сопровождался сочувственным и сострадательным взглядом: всё понял, сука, всё отлично понял! Знал же, куда уходил Джин! А сам отмазался у Намджуна, сказал, что болен — и не пошёл. Но смотри-ка, стоило Джину набрать его и позвать в грёбаный клуб, сказав, что напился, — тут как тут. Хитрый! Второе — это изумлённо-жалобное «Не надо, хён…», когда Джин навалился на него, решившего по своей наивности помочь старшему добраться до его постели, и стал жадно кусать, раздевая и раздвигая длинные стройные ноги. Это он тоже запомнил, потому что было так жарко, так приятно, так хотелось — до дрожи в кончиках пальцев, которые давили и оставляли следы на выгибающемся теле. А этот голос — такой низкий, такой бархатный, такой желанный — только подлил масла в огонь. Ага, как же — не надо. Ещё чего… «Я люблю тебя, хён, так люблю, мой глупый и жестокий хён» — и горячие капли на шее и груди. Это третье. Тэхён-то думал, что Джин вырубился, как только взял, что хотел. А старший просто замер, в ужасе осознавая, что только что сделал. Он был пьян, конечно, но не настолько, чтобы забыть такие слова. Чтобы не услышать их, снова пропустить главное и самое нужное в своей и без того нелепой жизни. Просто всё так слилось… Не хотел, он точно не хотел… Ну, не так, по крайней мере. Однако … Не смог остановиться. Отказать себе в том, чтобы взять бывшее рядом — такое открытое и доверчивое. Болезненно-нежное. Не смог противиться тому, что давно рвалось изнутри и тем не менее безжалостно заталкивалось Джином обратно — в кровь, в дальний уголок сердца, в нетронутую глубь души. Не смог, до конца оставался мерзавцем и эгоистом. Джин смотрит на лежащего у него на груди и мирно сопящего парня. Волосы у Тэхёна шелковистые и густые, так что если в них сунуть пальцы, то становится жарко… Всему телу жарко. И сердцу. И душе. Он обнимает Тэхёна и прижимает его к себе посильнее. Когда он проснётся, будет очередь Джина объяснять глупому мальчишке, что надо обязательно говорить о своих чувствах. Даже такому тупому и самовлюблённому эгоисту, как он, Джин. А не молча страдать рядом. Всегда рядом. Чтобы быть навсегда — рядом.