Лебединый замок

ПРОЛОГ       Людвиг с беспокойством следил, как узловатые пальцы гадалки раскладывают засаленные карты, смотревшиеся совершенно неуместно на столике черного дерева, инкрустированном золотом.       Пронзительные голубые глаза короля не отрывались от карт, длинные пальцы нервно постукивали по подлокотникам кресла. Внезапно король оглянулся, как будто почувствовал присутствие кого-то невидимого в своем роскошно отделанном кабинете.       - Ты уверена, что никто не видел, как ты пришла?       - Откуда мне знать, государь! – гадалка ухмыльнулась, обнажив редкие, желтые зубы. – Это твой замок, а не мой.       Король откинулся на спинку кресла и поджал губы.       - Лебединый замок – уединенное место, - произнес он, как будто размышляя вслух. – Северные склоны Альп. До ближайшей деревни – час ходьбы.       - Но ты все равно беспокоишься, государь, - гадалка внимательно посмотрела на короля тусклыми желтоватыми глазами.       - Да, беспокоюсь, - Людвиг с досадой отвел взгляд. – Тебе должно быть известно, что в королевских замках стены имеют уши.       - А эхо в горах бывает долгим, - со странной усмешкой добавила гадалка.       Лакированная поверхность столика, изготовленного во Флоренции по специальному заказу короля, понемногу скрывалась под старыми картами. Король брезгливо поморщился.       - Так что же? – нетерпеливо спросил он. – Что говорят карты?       Гадалка снова ухмыльнулась и промолчала. Король закусил губу.       - Я помню тебя, - проговорил он, нервно постукивая белыми пальцами по резным подлокотникам кресла, - я ведь хорошо тебя помню.       Старуха пожала плечами.       - Раз ты снова позвал меня, значит, и впрямь помнишь, государь.       - А сама ты не забыла, что предсказала мне тогда, двадцать один год назад?       Старуха оторвалась от карт, и ее подслеповатые глаза встретились с пронзительными, ярко-голубыми глазами короля.       - Я просто бедная крестьянка. Бедная крестьянка, королю гадала раз в жизни. Только раз. Разве ж такое забудешь? Карты тогда предсказали, что твоя помолвка расстроится.       - И она расстроилась.       - А еще карты предсказали, что ты не женишься.       - И я так и не женился.       - А еще, что твой младший брат сойдет с ума.       - И он сошел с ума, - пальцы короля впились в подлокотники кресла. - Моего брата мучают припадки безумия.       - А еще я предсказала, что ты проиграешь войну, - продолжала старуха.       - И я ее проиграл.       - Но что двадцать один год власти твоей ничто не будет угрожать.       - Ты меня не обманула. Прошел двадцать один год, и я все еще король.       Слова «я все ещё король» Людвиг произнес с нескрываемой горечью.       Старуха промолчала и принялась снова тасовать колоду.       Король поднялся - высокий, статный, надменный. Он бросил взгляд в висевшее на стене зеркало в золотой раме, поправил воротник, провел рукой по длинным, густым, черным волосам. Ему было уже сорок лет, но выглядел он моложе. Он принадлежал к тем мужчинам, которые, даже распрощавшись с молодостью, не становятся менее привлекательными. Наоборот, женщины заглядываются на таких мужчин едва ли не до их старости. Вот только король не принадлежал к числу тех мужчин, что заглядываются на женщин.       Он подошел к стоявшему в кабинете на большом столе огромному белому лебедю из великолепного фарфора и погладил его.       - Послушай, - произнес он, обернувшись, - двадцать один год минул. Я хочу знать, что будет дальше?       Гадалка молчала.       - Что будет дальше? – в голосе короля зазвучали повелительные нотки. - Я позвал тебя, чтобы ты открыла мне будущее, а не для того, чтобы слушать твое молчание.       Людвиг читал во взгляде гадалки не то сожаление, не то насмешку.       Стенные часы мелодично пробили пять. Короля внезапно охватил озноб. Он набросил на плечи роскошную соболиную шубу - подарок русского императора – и принялся теребить украшенные королевскими гербами золотые пуговицы на своем мундире. Теперь он смотрел на гадалку с нескрываемой ненавистью. А старуха как будто глубоко задумалась, и ее бледные сухие губы кривились в недоброй усмешке.       - Скоро, очень скоро ты потеряешь власть, - голос гадалки стал похож на воронье карканье.       Помолчав, она добавила:       - А вместе с властью и жизнь.       Густые брови короля сошлись, на лбу появилась глубокая складка, голубые глаза потемнели.       - Кого мне следует опасаться? – глухо спросил он.       - Своего брата, - отвечала гадалка, бросив быстрый взгляд на короля. Король застыл. - Своего брата, - повторила старуха, глядя на грязные карты. – И себя. 1. СОБОР СВЯТОГО СЕБАЛЬДА       Темнота наваливалась на столицу, проглатывала дворцы, особняки, церкви и бедные домишки, а город отчаянно ей сопротивлялся, зажигая все новые и новые огни.       Из кафедрального собора святого Себальда выходили почтенные бюргеры, чинно раскланивались друг с другом и растворялись в темноте, чтобы вновь возникнуть уже в своих домах, где их ожидали жареные колбаски, пиво и домочадцы.       В опустевшем соборе суетился увалень-служка в заляпанной восковыми пятнами рясе. Он торопливо гасил оплывшие свечи и бросал их в большой деревянный ящик, который перетаскивал с места на место. Время от времени служка с опаской посматривал на архиепископа, который в этот день лично отслужил вечерню. Прелат, высокий, прямой, с худощавым и надменным лицом, стоял на ступенях алтаря, облаченный в великолепную бархатную мантию с тяжелым золотым крестом на груди. Он казался воплощением власти: карающей, беспощадной, неумолимой. Казалось, его тонкие, плотно сжатые губы никогда не целовали ничего, кроме камня и стали. Хотя в столице всегда шушукались о том, что грозный архиепископ питает слабость к женскому полу и даже называли имена его любовниц. Но если о постыдном пристрастии короля к мужчинам говорили открыто, то о любовных похождениях прелата в дамских альковах лишь шептались. Короля терпели, архиепископа – боялись.       Внимание прелата сейчас было приковано к невысокому человеку, стоявшему возле гробницы святого Себальда.       В темноте за колоннами маячили две фигуры.       - Только бы не случился припадок, как в прошлый раз, - пролетел по собору легкий шепот, и непонятно было, кто это произнес – служка, люди за колоннами или же сам архиепископ.       Стоявший возле гробницы человек как будто уловил этот шепот, нахмурился иопустил голову.       - Ваше высочество? –произнес архиепископ, в голосе которого звучала плохо скрытая досада.       Человек обернулся.       У него были белокурые, мягкие волосы,темные глаза, правильные черты лица, и он был, несомненно, красив, но во взгляде его было нечто неуловимое, отталкивающее.       Это был принц Отто, младший брат короля Людвига. Всем было известно, что оба брата – и старший, король, и младший, наследный принц – страдали душевными болезнями. Но если у короля она проявлялась в странных чудачествах, то принца называли настоящим одержимым. Десять лет назад его безумие стало стремительно прогрессировать, периоды помешательства становились все длиннее, а само помешательство – все глубже. В моменты же просветления принц становился удивительно набожным. Он мог целые часы проводить в молитвах, регулярно посещал мессу… Лишь немногие, в том числе и архиепископ, знали, что принц Отто, как и его старший венценосный брат, не только страдает душевной болезнью, но и питает постыдное пристрастие к мужчинам. Отличие принца от старшего брата состояло в том, что он считал это своим смертным грехом и умолял Господа избавить его от этого … Принц полагал, что его безумие является наказанием за содомский грех. Но Господь оставался глух к молитвам принца, во всяком случае в том, что касалось богомерзкой содомии. А вот безумие принца стало как будто отступать. Периоды просветления становились длиннее, а периоды безумия – короче. И, что самое интересное, если король Людвиг, никогда особо не интересовавшийся государственными делами, в последнее время вообще перестал ими заниматься, передоверив всё кабинету министров, то принц Отто всё больше проявлял интерес к политике. Время от времени он встречался с министрами и даже просил составлять для него памятные записки, касавшиеся состояния финансов, ситуации с продовольствием и прочего. Более того, в частных беседах принц позволял себе нелицеприятные оценки ситуации в королевстве. Он говорил, что страна катится в пропасть и нужно что-то делать, иначе может разразиться бунт или даже революция… Впрочем, об этом интересе принца знали немногие. Для большинства принц оставался несчастным сумасшедшим. Да он и был таковым.       - Я скоро уйду, ваше преосвященство, - в голосе принца звучали усталость и уныние – так, во всяком случае, показалось архиепископу. - Я понимаю, что вы очень устали после службы, и не стану вам докучать.       - Ваше высочество, вы вольны оставаться в соборе сколько вам заблагорассудится. Храм – дом для любого доброго христианина, тем более для королевского брата, - архиепископ произнес это снисходительно и даже пренебрежительно.       Но принц как будто не слышал слов архиепископа. Он смотрел на прелата, и в его близоруком взгляде было нечто, что заставило архиепископа отвести глаза и отступить на шаг.       - Пошевеливайся! – раздраженно бросил архиепископ служке, продолжавшему гасить свечи. – Пошевеливайся, лентяй!       От неожиданности служка выронил ящик со свечами, и все, кто находился в соборе, вздрогнули от раздавшегося грохота.       - Болван! - разнесся под сводами голос архиепископа.       - Какую вы сделали для него гробницу! – вдруг произнес принц.       - Гробницу? Какую гробницу, ваше высочество?       Позабыв про злополучного служку, архиепископ с беспокойством посмотрел на людей в черном, как будто собираясь подать им какой-то знак.       - Гробницу, - рассеянно повторил принц. – Вы, наверное, очень боялись, что он воскреснет.       - Простите, ваше высочество, - в голосе прелата чувствовалось нетерпение человека, у которого отнимают драгоценное время, - но этой гробнице уже почти пятьсот лет! Она великолепна, и мне очень жаль, что в наше время разучились делать подобные гробницы. Нам, увы, остается лишь смиренно склонить голову перед величием старых мастеров.       - Зато мы научились многим другим вещам, - пробормотал принц.       - Ваше высочество? – архиепископ снова бросил взгляд в сторону людей в черном.       Принц осторожно провел пальцами по резному барельефу.       - Он не выйдет отсюда, - пробормотал принц и снова взглянул на архиепископа, отчего тот опять попятился.       - Вы очень набожны, ваше высочество, - неуверенно произнес архиепископ. – Вы набожны, и это похвально. Бог не останется к равнодушным к вашему духовному рвению, и душевное состояние будет улучшаться. В этом нет никаких сомнений. Никаких! Ах, если бы и ваш царственный брат отличался столь же похвальным поведением!       - Мой брат? – принц вдруг горько расхохотался, и его смех гулко отозвался под сводами собора. – Мой брат последний раз был здесь лет двадцать назад, еще на заре своего царствования!       - И это печально, - с кротким достоинством ответствовал прелат. – Весьма печально, ваше высочество. Ибо если монарх не являет собой пример благочестия, это неизбежно приводит к упадку нравов и воцарению мерзости. К несчастью, именно это мы сейчас и наблюдаем повсеместно.       Принц как будто не обратил внимания на эти слова архиепископа. Взор его блуждал по затейливому барельефу гробницы, словно пытаясь проникнуть внутрь, сквозь холодное великолепие светлого, с голубоватым отливом мрамора.       Служка потушил уже почти все свечи, лишь на алтаре еще трепетали несколько огненных язычков. Сквозь витражи в собор вливался умирающий свет сумерек, и архиепископу вдруг показалось, что фигура принца растаяла в воздухе, а фигурки на великолепной гробнице святого Себальда ожили. Архиепископ отступил на шаг, руки его сжались в кулаки. Он бросил косой взгляд на стену, где древним готическим шрифтом была высечена история святого Себальда.       Этот нищий жил почти пятьсот лет назад в домике неподалеку от городских ворот и имел славу человека, обладавшего даром исцелять больных, возвращать зрение слепым, а рассудок - одержимым. Разумеется, к нему стекались люди со всего королевства, и подобное скопление всякого сброда не могло не вызывать беспокойства властей. Многие достопочтенные горожане жаловались на распространение болезней, воровства, грабежей и прочих гнусностей, в чем, несомненно, были повинны те, кого привечал новоявленный чудотворец. К тому же, чудеса, творимые им, вызывали подозрения и у Святой Церкви, ибо, хотя Себальд и был известен набожностью, кто мог поручиться, что его чудеса не были колдовством, заслуживающим сожжения на костре? Поэтому посланцы святой инквизиции, специально присланные в город, арестовали Себальда, дабы провести расследование и должным образом покарать возмутителя спокойствия. Но сброд, так долго привечавшийся Себальдом, поднял волнения, в городе запахло мятежом. И тогда король Себастьян, которого Себальд незадолго до этих событий излечил от мучительного гнойного нарыва в ухе, приказал выпустить его из темницы и потребовал от инквизиторов покинуть город, дабы чернь успокоилась. Таким образом, чудеса исцеления продолжались, хотя тогдашний архиепископ по-прежнему с сомнением смотрел на творимое Себальдом.       Себальд завещал похоронить себя там, где умрет, а умер он за городскими воротами, когда направлялся на богомолье в отдаленный монастырь. Но к могиле его стали стекаться толпы людей, ибо поползли слухи, что каждый, кто прикоснется к кресту, стоящему на его могиле, исцелится. Городской совет был весьма встревожен происходящим, да и король был обеспокоен, ибо в любой момент могли снова вспыхнуть беспорядки. Тем более что год выдался неурожайным, а в довершение всех напастей на королевство с юга надвигалась чума. И тогдашний архиепископ, посовещавшись с королем, спешно отправился в Рим, где лично добился от папы неотложной канонизации Себальда. А городской совет, посовещавшись с посланцами святой инквизиции, снова прибывшими в город, постановил перенести мощи святого из бедной могилы в роскошную гробницу, изготовленную специально приглашенными из Флоренции мастерами. Правда, ходили упорные слухи, что мощи святого были похищены и захоронены втайне где-то поблизости от того места, где он некогда умер. Но это были лишь слухи.       В любом случае Церковь и городские власти доказали свою мудрость. Как только мощи святого были перенесены в великолепную гробницу, чудеса прекратились. Никто уже не исцелялся, в том числе от чумы, обрушившейся на королевство. А чума, несомненно, была бичом божьим, ибо изрядно выкосила сброд, привечавшийся Себальдом и неизменно бывший источником смут. На месте гробницы был выстроен великолепный собор.       Но теперь архиепископу казалось, что фигурка святого Себальда на гробнице смотрит на него живыми глазами, и на губах святого видна странная улыбка. Архиепископ провел рукой по глазам, смахивая наваждение.       И тут по собору пронесся стон, тихий и жалобный. А затем раздался жуткий крик, походивший на ослиный рев. Архиепископ обернулся и увидел, что королевский брат упал на каменные плиты пола, рядом с гробницей, и стал биться в конвульсиях, а по его исказившемуся лицу побежали судороги боли.       - Снова началось! – воскликнул прелат, с досадой топнув ногой.       Два дюжих человека в черном тут же подбежали к принцу, ловко подхватили его и потащили прочь из собора. А из уст принца вылетали жалобные вздохи, обрывки молитв и псалмов, и все это чередовалось с площадной бранью.       - Когда же это кончится? – вдруг раздался его отчаянный крик. – Боже мой, когда всё это кончится?       Этот крик пролетел по собору и замер у алтаря. Люди в черном выволокли принца из собора и затолкали его в карету без гербов, в которой сидел еще молодой, красивый человек с удивительно холодными серыми глазами.       - Опять? – равнодушно произнес он.       - Ему стало плохо у гробницы, ваша милость.       - Как обычно. Какого черта он все время туда ходит? – голос молодого человека звучал неприятно и резко.       - Куда прикажете ехать, барон? – спросил один из людей в черном, севший на козлы, в то время как другой взгромоздился на запятки.       Молодой человек некоторое время невозмутимо наблюдал, как принц хрипит на сиденье кареты.       - В Лебенберг, - наконец, произнес он.       Карета тронулась.       В этот момент от огромной, уходящей под самое небо стены собора отошел высокий, долговязый человек, закутанный в плащ.       - Тот, что на троне, плох, - тихо прошептал он. – Но этот будет еще хуже.       Несколько мгновений незнакомец нерешительно переминался с ноги на ногу, а затем быстро зашагал по улице, спускавшейся вниз, к центру города, где его ожидал экипаж.       ***       Небо из темно-лилового стало черным, высыпали яркие звезды, приветствуемые огнями бесчисленных лавчонок, дорогих ресторанов, дешевых пивных и сомнительных увеселительных заведений. На улицах толпились гуляки, повсюду раздавался смех. Уличные музыканты, отчаянно фальшивя, выводили на скрипках, флейтах, тромбонах, губных гармошках задорные мелодии, тут и там сновали торговцы сладостями и безделушками.       Но в этой веселой разноголосой музыке как будто звучали фальшивые ноты, а безмятежные и веселые лица казались неестественными масками, готовыми упасть, когда чья-то невидимая рука подрежет их тонкие шнурки. Теплый июньский воздух был полон тяжелого ожидания, как будто вот-вот должна была разразиться гроза.       Площадь перед оперным театром, выстроенным пятнадцать лет назад по приказу короля Людвига, также была полна народу. К театру то и дело подъезжали великолепные экипажи, из которых выходили знатные господа и дамы в великолепных нарядах, усыпанных сверкающими драгоценностями. Между этой частью площади, прилегающей к театру, и другой как будто пролегала невидимая граница. Чем дальше от театра, тем беднее выглядела публика, тем реже слышался смех, но тем ярче горели глаза, и в них уже не было веселья и безмятежности, в них сверкали ненависть и жажда бури.       Небольшая карета медленно двигалась через толпу в направлении Оперы, в ней находился человек, тайком подсматривавший за принцем возле собора. Было заметно, что он чувствует себя очень неуютно, хоть его и отделяли от толпы стенки кареты, украшенной фамильным гербом. Герб этот, судя по всему, был хорошо известен, ибо сидящий в карете то и дело слышал возгласы:       - Фон Плетценбург! Граф Карл фон Плетценбург! Королевский фаворит! Как же он покинул своего короля? Он же не вылезал из Лебединого замка почти год! Да нет, он наведывался в столицу! Королевский любимчик! Будь он проклят!       Узкое, недоброе лицо графа фон Плетценбурга было неподвижным, бледные губы плотно сжаты, и лишь руки – худые и нервные – то сжимались, то разжимались, выдавая его тревогу.       Карл фон Плетценбург принадлежал к одному из высших аристократических семейств королевства. Едва ли не с детских лет он близок к нынешнему королю Людвигу, воспитываясь во дворце. И говорили, что с возрастом дружба короля и графа переросла в нечто большее и пересекла все запретные линии. Граф фон Плетценбург, никогда не отличавшийся храбростью, человек болезненный, изнеженный, сейчас занимал пост личного адъютанта его величества. Ему было присвоено звание полковника гвардии. Говорили, что король хотел произвести своего любимца в генералы, но этому резко воспротивилась армейская верхушка, не желавшая видеть в своей касте дворцового хлыща, к тому же, возможно, и извращенца. Тем не менее королевские милости сыпались на графа как из рога изобилия, и это вовсе не добавляло ему всеобщей любви.       Карета графа, наконец, пробилась через толпу и подкатила к сверкающему огнями театру. Сколько денег было затрачено на строительство этого грандиозного здания с мраморными колоннами, золотой отделкой, светильниками венецианского стекла, ложами, обтянутыми мантуанским бархатом, насколько тоще стала от этого бьющего в глаза великолепия казна королевства, было едва ли не государственной тайной. При любом упоминании об этих тратах королевский казначей начинал скрежетать зубами, а круглое, красное лицо канцлера вытягивалось и становилось бледным как полотно.       Карл фон Плетценбург выскочил из коляски и взбежал по ступеням театра так легко, как будто ему было восемнадцать лет, а не тридцать шесть. Огромное фойе, залитое огнями тысячи светильников, было заполнено разодетой в пух и прах публикой: повсюду были мундиры с золотым шитьем, камзолы, шелка, драгоценности, ожерелья. От всего этого рябило в глазах.       Королевский адъютант, сбросив плащ, под которым был раззолоченный гвардейский мундир, улыбался словно мальчик, сбежавший из пугающей его темной комнаты. Он порхал мотыльком, отвешивая поклоны направо и налево, говорил комплименты дамам, ловил на себе их улыбки, отпускал остроты и сам находчиво отвечал на них.       - О, я вижу, граф, вы на седьмом небе от счастья, - голос старой герцогини Брегерхофен напоминал скрип несмазанных колес телеги. – Неужели в Лебедином замке дела совсем плохи?       Карл вздрогнул, но отвесил герцогине изящный поклон.       - Его величество пребывает в дурном настроении, сударыня, - с натянутой улыбкой произнес он и попытался отойти от герцогини.       Но старуха с неожиданной для ее возраста ловкостью преградила ему путь.       - Его величество в дурном настроении? – повторила она, ехидно улыбаясь. – Да помилуйте, граф, что же в этом нового! Разве его величество когда-нибудь пребывал в хорошем настроении?       - Вы не поверите, сударыня, но мне доводилось видеть подобное.       - Право, граф, у вас нет таланта рассказывать небылицы.       - Сударыня, я в отчаянии. Позвольте же мне откланяться, ибо, боюсь, мое чувство юмора и впрямь притупилось за то время, что я провел в Лебедином замке. Мне не хотелось бы превратиться во всеобщее посмешище.       Старая герцогиня, ничего не отвечая, пристально смотрела на Карла и продолжала ехидно улыбаться. Впрочем, не такая уж она была старая, ей не исполнилось еще и шестидесяти лет. Но кожа ее давно высохла и пожелтела, отчего герцогиня походила на вяленую рыбу. Она преследовала Карла, где бы тот ни появлялся, и неизменно переводила разговор на тему его женитьбы, поскольку мечтала выдать за него одну из своих дочерей.       Правда, об этом мечтала не одна герцогиня. Граф фон Плетценбург, обладатель немалого состояния, владелец двух прекрасных замков, фаворит его величества, считался первым женихом королевства. Хотя, правильнее было сказать - вторым, ибо первым женихом, несомненно, следовало считать самого короля. Его величеству уже перевалило за сорок, но он ни разу не был женат. Давным-давно он был помолвлен с принцессой из дома австрийских Габсбургов, но свадьбы в итоге не случилось, и никто так и не узнал, что стало расстройством помолвки, хотя слухи ходили самые скандальные.       Что касается Карла, то он вообще никогда ни с кем не был помолвлен, хотя ему исполнилось уже тридцать пять и первые красавицы королевства с радостью пошли бы с ним под венец. Все это порождало самые разные пересуды в обществе. Карл отшучивался, говоря, что личным адъютантом короля-холостяка может быть только закоренелый холостяк. Но именно это обстоятельство давало почву для таких слухов, о которых в приличном обществе если и принято говорить, то лишь шепотом. Впрочем, Карл не обращал внимания на скандальные слухи, всем видом давая понять, что считает это ниже своего достоинства.       И сейчас он беззаботно отшучивался, отвечая на назойливые приглашения герцогини Брегерхофен непременно быть в следующий вторник у нее на балу, который она, вопреки общепринятым традициям, давала в июне. К сожалению, обязанности адъютанта вынуждают его именно в следующий вторник отправиться в Лебединый замок... О да, герцогиня его прекрасно понимает... Ах, он и сам безмерно сожалеет, но королевская служба есть королевская служба... Посмотрите, какое чудное колье у баронессы де Бриссак, очаровательной молодой супруги этого старого развратника, французского посла... И сама она сегодня восхитительна! А муж ее... только склонность к самому отъявленному разврату выдает в нем француза. Но если на него посмотреть, что, в сущности, можно найти в нем французского? Рыжий, с белесыми ресницами, тупым взглядом и манерами солдафона. Нет, положительно французская аристократия вырождается, это совершенно очевидно.       Кстати, говорят, что во Франции надвигается революция, вы слышали об этом, граф? Ходят слухи, что ее готовят эти ужасные иллюминаты или карбонарии, как там они называются? Ах, благодарение Богу, все эти чудовищные потрясения всегда обходили наше королевство стороной. У нас, правда, тоже случались бунты, но все это, право же, нетак страшно, как революция. Посмотрите, до чего довели эти революции Англию! А впрочем, если дела будут и дальше идти подобным образом, нам тоже не миновать чего-то похожего. Вы только подумайте, граф, как обнаглела чернь! Вы посмотрите, как распоясались эти мерзкие газетчики, что они себе позволяют! А что творится в театрах! Возмутительные постановки - одна за другой! Волнения в предместьях стали обычным делом, а полиция ничего не может с этим поделать! Ах, граф, вы же королевский адъютант, скажите, ради Бога, неужели его величество ничего не знает о происходящем? Или просто не хочет ничего знать? Нет-нет, граф, я вовсе не хочу сказать ничего плохого о его величестве, боже меня упаси, но все же... гм, его поведение выглядит странным, весьма странным. Даже более чем странным! И только не подумайте, граф, что я одна это говорю, напротив, все давно говорят об этом совершенно открыто! Его величество заперся в своем замке и никуда не выезжает, а министров принимает лишь изредка.И уж вам, граф, это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было. А эти странные поручения, которые его величество дает министрам? Нет-нет, граф, не отрицайте, странное поведение короля давно известно всем. Почему, например, он именовал министра иностранных дел барона Нисельштадта маркизом де Верне? Почему? И не говорите, умоляю вас, не говорите, что подобного не было. Ваша преданность его величеству хорошо известна и вызывает всеобщее уважение, но также хорошо известно, что его величество порой ведет себя так, как никогда не стал бы вести себя человек в здравом уме. Что, граф? Вы находите, что я говорю как революционерка? Помилуйте, вы еще скажите, что я говорю как иллюминатка или… или… как старая карбонария, прости Господи! Ах, граф, вы слишком много времени проводите подле короля, в этом его унылом замке, вы отстали от жизни. Я - революционерка! Ах! Тогда все наше высшее общество сплошь состоит из революционеров и иллюминатов! Потому что о королевском безумии говорят все! Да, да, граф, решительно все, причем совершенно открыто. Вот так. Что же, по-вашему, в этом странного? Разве король не дает повода для подобных утверждений? Ах, нет, граф, не возражайте, сумасшествие его величества совершенно очевидно для всех, и это несчастье, увы, страшное несчастье для нашего королевства, ибо оно, я имею в виду наше королевство, в любую минуту, в любую минуту может рухнуть в бездну! Клевета? Ах, граф, перестаньте! Какая клевета? Какие наветы? Нет, нет, безумие его величества можно считать абсолютно доказанным, и никак иначе, слышите? Никак иначе! К тому же, его брат, несчастный принц Отто давно признан сумасшедшим. Всем известно, что у него бывают ужасные припадки, во время которых он говорит невероятные вещи! А еще он воображает себя обезьяной, и все время пытается залезть на дерево, вы ведь знаете об этом, граф? Вдобавок теперь он не разлучается с этим ужасным, развращенным бароном фон Торнштадтом – это скандально, противоестественно, чудовищно… А королевская тетка, покойная принцесса Анна? Она воображала, что проглотила хрустальный клавесин! Что ж, значит, это родовая болезнь, просто родовая болезнь, проклятие рода Вительсбахов, если хотите. И я уверена, граф, что и вы в душе со мной согласны, хоть и делаете вид, что возмущены и шокированы моими словами. Ах, я прекрасно вас понимаю, граф, прекрасно понимаю, вас связывает положение при короле. Ваша преданность королю заслуживает восхищения. Я постоянно говорю об этом своим дочерям! Ах, милый граф, может быть, вы все-таки отложите свой отъезд и появитесь у нас на балу? Мои дочери будут без ума от счастья! К тому же, там соберется самое изысканное общество. Так придете? Нет? Вы не можете отложить свой отъезд? Ах, как жаль, граф, безумно жаль...       Пока Карл слушал треск старой герцогини, он все больше проникался неуверенностью и тревогой, которые витали в душном воздухе фойе. Во взглядах, улыбках, обрывках разговоров чувствовалось ожидание, затаенное ожидание неминуемых и захватывающих событий. Король и безумие. Скорая катастрофа. Переворот. Эти слова Карл не раз услышал в этот вечер. Все вокруг были уверены, что через считанные недели, а может быть даже дни или часы королевская корона упадет с головы Людвига Вительсбаха. Все ждали и все желали этого, как ждут люди катастрофы, если они уверены, что им предстоит стать всего лишь зрителями захватывающего зрелища, а не его участниками или, тем более, жертвами.       Молодые ловеласы, беззаботные хозяйки великосветских салонов, убеленные сединами чиновники, военные в раззолоченных мундирах, изнуренные вдохновением и неумеренным потреблением абсента поэты - все открыто говорили о грядущих потрясениях как о чем-то, не подлежащем сомнению. А о короле упоминали с досадой, как говорят о старом, до смерти всем надоевшем родственнике.       Карл вошел в свою ложу, где, кроме него самого, никого не должно было быть, и упал в кресло, совершенно угнетенный услышанным. Начался спектакль. Карл рассеянно прослушал увертюру, а затем стал столь же рассеянно следить за происходившим на сцене, при этом опять же рассеянно улыбаясь дамам в ложах напротив…       Давали "Ниобею" д'Алемы. Ниобеей в этот вечер была Анжелика Фергюссон, молодая и очаровательная, сводившая с ума светских красавцев столицы и составлявшая опасную конкуренцию приме, от которой, как говорили, был без ума сам канцлер. Ария Ниобеи была неожиданно нежной и пронзительной, и Карл прикрыл глаза, как будто забывая обо всем, что довелось ему услышать и увидеть в этот вечер.       И тут кто-то положил руку на его плечо.       - Наконец, мы снова встретились, - услышал Карл голос, от которого его бросило в жар.       Он обернулся. Позади него стоял красивый человек с холодными глазами. Тот самый, что сидел в карете принца.