Лебединый замок

      - Эй, ты закончил, болван? - нетерпеливо крикнул архиепископ служке, который с растерянным видом держал в руках ящик с отгоревшими свечами.       - Заканчиваю, монсеньер! - вздрогнув, отозвался служка. - Сию минуту заканчиваю!       - Шевелись, лентяй, и посвети мне! Меня ждут! И не вздумай никому ничего говорить. Слышишь – ничего и никому! - слова архиепископа гулко отзывались под сводами опустевшего собора. - Если скажешь хоть слово, окажешься в Гармштайне!       При слове «Гармштайн» руки служки затряслись, ящик с огарками едва не рухнул на мраморную плиту, под которой покоились останки одного из архиепископов, о чем свидетельствовала полустершаяся надпись на латыни. Отблески пламени заплясали на барельефе гробницы святого Себальда. Казалось, святой нахмурился.       Последние свечи были торопливо погашены, в соборе воцарился мрак. Служка схватил фонарь, стоявший между высоких колонн, и, освещая путь архиепископу, направился к маленькой нише в боковом нефе, откуда узенькая винтовая лестница спускалась в подземелье.       В небольшом подземном зале с низким сводчатым потолком тускло светила закопченная лампа. Обстановку составляли несколько грубо сколоченных стульев, которым скорее пристало стоять в крестьянском доме, нежели в кафедральном соборе. Два стула были заняты: на них восседали начальник королевской гвардии и канцлер королевства. При появлении архиепископа они и не подумали встать. Впрочем, архиепископа это как будто не удивило. Знаком он приказал служке удалиться и опустился на стул.       - Где вы пропадали? – грубо спросил начальник гвардии – человек неопределенного возраста с военной выправкой, бесцветными глазами и красноватым носом, покрытым лиловыми прожилками. – Здесь холодно и темно как в склепе, я чувствую себя покойником.       - Меня задержал королевский брат, - невозмутимо отвечал архиепископ.       - Принц Отто? – недовольно поморщился канцлер. – Так он был здесь?       - Он частенько приходит в собор.       - Проклятый безумец! – бросил начальник гвардии. – Как он мне надоел! Особенно в последнее время, когда он вдруг заинтересовался государственными делами. Лучше бы по-прежнему воображал себя обезьяной и лазил по деревьям!       - Мне тоже не нравится то, что в последнее время происходит с принцем. Тихий сумасшедший был бы более кстати, - заметил канцлер - пожилой толстяк с круглым лицом и большими добрыми, по-детски наивными глазами.       Он больше походил на сельского учителя или добродушного бюргера, нежели на первого сановника королевства.       - Полноте, - пожал плечами архиепископ. – Принц Отто безумен, но неопасен, потому что о его безумии всем известно. Хуже обстоит дело с королем. О его безумии догадываются многие, но далеко не все, и еще меньше тех, кто решается говорить об этом открыто.       - Помилуйте! – усмехнулся канцлер. – Да во всех светских салонах, во всех театрах и пивных только и разговоров, что о королевском безумии и скором перевороте! Ваше отшельничество сыграло с вами злую шутку, ваше преосвященство. Вы отстали от жизни.       Архиепископ метнул на канцлера недобрый взгляд, но тут же его лицо снова стало невозмутимым. Канцлер поднял левую бровь, как бы давая понять, что ему ясна причина этого взгляда. Руки архиепископа сжались в кулаки, но он промолчал.       - К черту промедление! – воскликнул начальник гвардии. - Мы и так потеряли слишком много времени.       - Успокойтесь, барон, - невозмутимо проговорил архиепископ. - Успокойтесь. Все в руках Господа. С его помощью нам удастся исполнить все, что должно пойти на благо королевства. Господин канцлер, мне хотелось бы выслушать ваше мнение.       - Я считаю также, господа, - проговорил канцлер с таким видом, как будто обсуждал вкусовые достоинства мюнхенских сосисок, - дело более не терпит отлагательств. Король толкает нас к гибели. Его траты непрерывно растут и становятся непомерными. На что идут деньги? На возведение замков, на покупку картин и статуй для королевских покоев, на строительство театров, на жалованье бесчисленным музыкантам, среди которых полно бунтовщиков и проходимцев. Все это требует невиданных прежде расходов, - канцлер причмокнул с таким довольным видом, как будто испробовал аппетитную сардельку. – А государственная казна истощена. Совершенно истощена.       По бледным, тонким губам архиепископа скользнула улыбка.       - Но, кажется, вы ни разу не говорили этого королю, господин канцлер, - заметил он.       - Вы правы, ваше преосвященство, ни разу, - добродушно согласился канцлер. - Скажу больше, я и не собираюсь докладывать о подобных вещах его величеству. Потому что это бесполезно. Совершенно бесполезно. Король не интересуется финансами.       - Неудивительно, - заметил архиепископ. - Его величество слишком увлечен музыкой и искусством. А также самим собой.       - И это весьма прискорбно, - с прежним невозмутимо-добродушным видом продолжал канцлер. - Впрочем, это еще полбеды. В конце концов, мало ли на свете монархов, истративших миллионы на всякие безделицы. Но, увы, его величество, время от времени вмешивается в политику, и его действия совершенно не сообразуются со скромными возможностями нашего несчастного королевства. Совершенно не сообразуются, - повторил он, аппетитно причмокнув. - Его величество, как вам должно быть, господа, хорошо известно, основательно испортил отношения с прусским королем и смертельно поссорился с австрийским императором. А его переписка с французским двором! Я читал копии писем, которые его величество отправлял в Париж. Право, господа, эти письма не оставляют сомнений, что у его величества помутился рассудок!       - Я тоже читал эти письма, - небрежно обронил архиепископ. – Согласен с вами, господин канцлер, их писал сумасшедший.       - Что еще за письма? – раздраженно спросил начальник гвардии. – Почему вы не дали прочитать их мне?       - В этом не было нужды, друг мой, - канцлер поморщился, как будто услышав жужжание надоедливой мухи. – В письмах этих была одна глупость. Что-то о революционерах, которые, как вообразил его величество, пытаются из Франции пробраться в наше королевство и которым якобы покровительствуетбарон фон Торнштадт…       - Любовник принца! – с отвращением выплюнул начальник гвардии. – Король не такой уж сумасшедший, он знает, о чем пишет!       - Да полноте, барон! Франция…       - Черт с ней, с Францией! - раздраженно бросил начальник гвардии. - Плевать на Пруссию и Австрию! Тамошние венценосцы сами хороши. Трусливые вырожденцы! Они мало меня волнуют. Куда больше заботит другое: король слишком увлекается разными новомодными штучками. Он выписывает похабные картины, и они выставляются на всеобщее обозрение. Он наводнил столицу смутьянами и революционерами. Один Ветнер чего стоит... Эти ублюдки именуют себя поэтами, писателями, музыкантами, а на самом деле это просто мерзость, гнусная мерзость и нечистоты, которым место в сточной канаве! В королевстве началось брожение умов, уже открыто насмехаются над особами королевской крови. А королю нет до этого никакого дела. То он занят обустройством нового замка, то покупает себе новые наряды, то пьянствует с какими-то проходимцами! Власть все более расшатывается. Черт раздери! Может быть, у короля и открылись, наконец, глаза, если он действительно писал те письма, которые вы сочли бредом сумасшедшего, но уже поздно. Слишком поздно. К тому же, завтра у короля снова помутится рассудок, он выпишет откуда-нибудь новую партию смутьянов или начнет строить очередной замок… Пора решаться, господа. Надо покончить с этим раз и навсегда!       - Покончить раз и навсегда? - с кротким видом переспросил архиепископ.       Канцлер хранил молчание.       - Да, покончить раз и навсегда, - тщательно выговаривая каждое слово, произнес начальник гвардии. - Вы боитесь произнести эти слова, господа, ходите вокруг да около, а я скажу прямо: король должен быть отстранен от власти.       Канцлер по-прежнему был невозмутим, архиепископ недобро улыбнулся.       - К чему говорить то, что и так ясно всем, - проронил он, пожав плечами. - Да, король Людвиг должен быть отстранен от власти. Весь вопрос в том, как это сделать.       - Я опять скажу прямо, - произнес начальник гвардии, ерзая на стуле и нервно ощупывая чуть оттопырившийся карман. - Если для устранения короля потребуется пуля или яд, это не должно нас останавливать.       Канцлер нахмурился, лицо архиепископа стало каменным.       - Так что же? - произнес начальник гвардии, испытующе глядя на своих собеседников. - Так что же, господа? Хватит ли у нас решимости?       - Все в руках Всевышнего, - с отрешенным видом произнес архиепископ, - все в руках Всевышнего, а значит, все будет так, как ему угодно.       - Это не ответ, - отрезал начальник стражи. – Впрочем, иного ответа от попа и не стоило ожидать.       Прелат ничего не ответил на эту неслыханную грубость. Зато заговорил канцлер.       - Нет, господа, нет! Я и слышать не хочу об убийстве короля. Мало того, что это стало бы преступлением перед Богом и перед государством, это также несет в себе опасность грядущей революции. Король должен быть устранен, но королевство должно быть спасено, - канцлер говорил с твердостью, которую трудно было заподозрить в этом рыхлом, добродушном человеке.       - Если королевство можно спасти только ценой смерти короля, значит, нужно заплатить эту цену, - отрезал начальник гвардии (его рука теперь нервно двигалась в кармане, в котором что-то лежало).       - Но нужно ли ее платить? - канцлер поднял белый пухлый палец. - Может быть, можно заплатить цену поменьше?       - Мы с вами не на рынке! – с досадой воскликнул начальник гвардии, поймав насмешливый взгляд архиепископа, устремленный на его карман. - Я вижу, что вы просто трусите. Но если мы будем всего бояться, тогда уж лучше просто сидеть и ждать, когда все рухнет само собой.       - Учтите, господин начальник гвардии, - голос канцлера звучал по-прежнему спокойно и твердо, - учтите: члены королевской семьи не простят нам убийства монарха. В этом случае для нас с вами будет все кончено.       - Члены королевской семьи! - презрительно фыркнул начальник гвардии. – Кого вы называете членами королевской семьи? Этого безумца Отто? Да он занимается лишь тем, что бьет поклоны у гробницы Себальда и скачет по деревьям как обезьяна! Ах да, он же стал лезть в политику… Но его можно будет запереть хоть в чулан, а регентом объявить его дядю, принца Лютпольда. Вот тому уж точно ни до чего нет дела. Он уже три года живет во Флоренции, шлет оттуда племянничку похабные картины и не думает возвращаться!       - Возможно. Но смерть короля все изменит. Нас будут считать слишком опасными людьми и сделают все, чтобы от нас избавиться.       - Кто захочет от нас избавиться? Семейка Вительсбахов? Да они все безумны, все! Впрочем, покойный король Максимилиан отличался великолепным душевным здоровьем.       - Да, подобным здоровьем обычно отличаются законченные болваны, - заметил архиепископ. – Что до нынешнего короля, то пусть свое слово скажут медики. Если король болен, то его нужно лечить, и он излечится, если будет на то воля Божья.       - По вашему мнению, ваше преосвященство, сколько времени может занять такое лечение? И увенчается ли оно успехом? - осведомился канцлер таким тоном, как если бы речь шла о ничего не значащих вещах.       - Я не врач, а священник. Я врачую души, а не тела, - отвечал архиепископ. - И могу лишь смиренно возносить мольбы Господу о скорейшем выздоровлении короля.       - Иными словами, ваше преосвященство, - произнес начальник стражи, глядя в упор на архиепископа, - иными словами, вы предлагаете официально объявить короля безумным?       - Я ничего не предлагаю, - с улыбкой отвечал прелат. - Пусть свое слово скажут медики.       - Пусть так. Но если король будет объявлен безумным, он должен быть отстранен от власти, разве не так?       - Это было бы весьма прискорбно, - отвечал прелат. - Весьма прискорбно. Но не трагично.       Рука начальника гвардии снова вцепилась в оттопыренный карман.       Наверху, в соборе не было ни души, во мраке, заполнившем огромное пространство собора, одиноко догорала свеча, которую в спешке забыл погасить служка. И в неверном свете свечи было видно, как по лику святого Себальда на барельефе гробницы скользнула грустная улыбка.       ***       - Фабиан! – воскликнул Карл.       За его спиной стоял высокийчеловек, на вид которому былолет тридцать с небольшим, с тонкими чертами надменного лица, большими серыми глазами и темными волнистыми волосами, свободно падавшими на плечи, хотя мода и предписывала носить более короткие прически. Осанка его была очень прямой, напоминая офицерскую выправку.       - Тише, - презрительно бросил Фабиан. –И не вздумай бросаться мне на шею на виду у всего театра.       Действительно, в ложах напротив уже перешептывались. Фабиан фон Торнштадт был слишком скандальной фигурой, чтобы его появление в ложе начальника королевской охраны осталось незамеченным.       Фабиан фон Торнштадт носил титул барона, то есть был знатного происхождения, но все же не принадлежал к высшему кругу аристократии, в отличие от Карла фон Плетценбурга, носившего титул графа. Впрочем, как и Карл, Фабиан рос при королевском дворе. Решительный и целеустремленный, он всегда болезненно воспринимал любые указания на то, что он не так знатен, как сыновья графов, герцогов и принцев. Всего лишь барон! Фабиан был слишком горд, чтобы признать, как уязвлен тем, что при дворе ему доставались вовсе не первые места, которые занимали его более знатные приятели.       Он делал вид, что ему это безразлично, но Карл фон Плетценбург знал правду. Знал, потому что именно Фабиан – высокий, сильный, красивый, дерзкий – однажды банально изнасиловал его – слабого, болезненного, изнеженного, трусоватого. Произошло это прямо в галерее королевского дворца, в нише, за статуей Милона Кротонского. Вообще-то Карл, тогда еще юный королевский паж, уже давно тайком заглядывался на дерзкого красавца, в котором надменности было больше, чем во всей знати королевства. Своего влечения к юноше Карл стыдился и даже боялся, потому что знал: это порок, грех, это неправильно! Наверное, сам он никогда и ни за что не решился бы. За него всё решил сам Фабиан, от которого не укрылись влюбленные взгляды юного пажа. Фабиан действовал напористо, решительно, внезапно. В тот раз Карл испытал боль. Дикую боль. Он, не знавший прежде даже, что такое царапина, тогда едва не лишился чувств. А Фабиан, удовлетворив свою похоть, лишь презрительно рассмеялся ему в заплаканное лицо и сказал:       - Ты никому ничего не скажешь. И сегодня после одиннадцати вечера придешь в мою комнату.       Карл тогда твердо решил: он никуда не пойдет. Это же грех, это порок, это позор! Это больно, невыносимо больно, наконец! Но когда затих последний удар часов, пробивших одиннадцать, он уже робко скребся в дверь Фабиана, и тот отворил: обнаженный, статный, до невозможности красивый и опьяняюще бесстыдный!       Карл ненавидел Фабиана – властного, жестокого, не знающего жалости. Но это же и влекло его к Фабиану – болезненное влечение жертвы к своему палачу. Карл мечтал о ласках, о любви, но раз за разом получал изнасилование. И это привязывало его к Фабиану все сильнее. Но тому были безразличны чувства Карла. Поставив Карла на четвереньки и вбиваясь в него со всей силы, Фабиан твердил:       - Ненавижу! Ненавижу вас всех! Высокородных, высокомерных ублюдков! Вы – герцоги, графы, а я – барон. Всего лишь барон. Зато сиятельный граф подставляет мне зад! И сам принц раздвигает передо мной ноги! Я вас всех заставлю стоять передо мной с голыми задницами!       Карла из этих тирад больно ранило лишь одно: значит, Фабиан спал не только с ним, а и с принцем Отто, этим смазливым блондином, вечно томным и печальным… Карл возненавидел принца и с тех пор делал всё, чтобы очернить его в глазах короля. А между тем сам король уже бросал на Карла долгие, полные нежности взгляды. Король часто разговаривал с Карлом, как бы невзначай прикасаясь к нему, улыбался и даже делал комплименты. Карл всё прекрасно понимал. Вообще говоря, король, тогда еще совсем молодой, был красив: очень высокий, статный, с густыми черными волосами, зачесанными назад и падавшими на плечи, с пронзительными голубыми глазами.       Женщины тайком вздыхали о нём, и не только женщины. Но король обратил свое внимание именно на Карла, чье сердце было отдано жестокому Фабиану, которого он интересовал лишь как объект для вымещения своей скрытой ненависти к окружающим.       Но Карл не смел противиться желаниям короля: он был слишком труслив и нерешителен, чтобы сказать: «Нет». Так он попал в королевскую постель. В отличие от Фабиана фон Торнштадта король Людвиг был нежным и заботливым любовником. Точь-в-точь таким, о котором прежде грезил нежный граф. Но Карл, хоть и стал королевским фаворитом и объектом зависти для окружающих, был глубоко несчастен. Его по-прежнему влекло к Фабиану. А тот, узнав, что его любовник теперь стал еще и королевским любовником, лишь презрительно расхохотался, назвал Карда грязной шлюхой и продолжал свои издевательства. И Карл ничего не мог поделать с собой. Более того, когда Фабиан потребовал, чтобы Карл похлопотал перед королем о его назначении на пост вице-министра иностранных дел, Карл согласился. Но всё пошло не так.       Король, наконец, узнал о связи его обожаемого Карла с бароном фон Торнштадтом. Кто-то донес – обычное дело для королевского дворца. Людвиг, всегда относившийся к Карлу с трепетом и нежностью, превратился в разъяренного тигра. Юный Карл испугался. Испугался за себя. И всю вину немедленно свалил на Фабиана. А тот, когда король вызвал его к себе, и не вздумал отпираться.       - Вам досталась уже изрядно попользованная и изрядно грязная подстилка, государь, - глядя прямо в пронзительные глаза короля, с улыбкой произнес Фабиан. – Надеюсь, вы не забывали принимать ванну после того, как ее использовали.       - Вон! – заорал разъярённый король, запустив в Фабиана бронзовой статуэткой амура.       Фабиан со смехом вышел из королевского кабинета. Он бросил на Карла всего лишь один взгляд: как на пустое место. О, если бы он смотрел на Карла с презрением, с негодованием, с яростью! Но этот равнодушный, невидящий, мимолетный взгляд, каким смотрят на лакея, которому отдают плащ и перчатки – этот взгляд был поистине убийственным для Карла.       И пусть потом у него в жизни всё было хорошо: король продолжал его любить, осыпать подарками и милостями, сделал его своим адъютантом, всё равно в душе у Карла с уходом Фабиана навсегда поселилась пустота. Он стал куклой, увешанной золотыми побрякушками. И еще - циничным интриганом, легко предающим всех и вся.       А Фабиан был изгнан из королевства. Говорили, что он уехал во Францию, где сошелся с масонами, революционерами… Слухи ходили темные. Но несколько лет назад он вернулся: еще более надменный и заносчивый. И почти сразу стал наперсником принца Отто, разрывавшегося между приступами безумия, набожностью и неизлечимым влечением к мужчинам.       С возвращением Фабиана Карл избегал с ним встречаться, стараясь реже появляться в столице, благо король в последние годы почти безвыездно жил в своем любимом Лебедином замке в предгорьях Альп. Впрочем, совсем избежать встреч не удавалось: они вращались в одних и тех кругах, близких ко двору. Фабиан по-прежнему смотрел на Карла как на пустое место, и это сводило Карла с ума. Затянувшаяся много лет назад рана вновь открылась и закровоточила.       И сейчас, когда Фабиан внезапно пришел сам и обратился к нему, Карл почувствовал, что его будто ударила молния.       - Что ты здесь делаешь? – растерянно пробормотал Карл. - Я думал, тебя нет сейчас в столице…       - И надеялся, что я никогдане вернусь… - по резко очерченным губам Фабиана скользнула презрительная усмешка. – Впрочем, сам я не очень рад встрече с тобой.       - В таком случае зачем ты пришел?       - А зачем ты выслеживал меня у собора?       - У собора! – нахмурившись, воскликнул Карл.       - Да, у собора… Ты думал, что я тебя не заметил. И ты не ошибся.       - Вот как? – непонимающе сказал Карл. - Кто же тогда меня заметил?       - Принц.       - Принц! У него был припадок, как он мог меня заметить?       - Во время припадков принц становится особенно зорким, - Фабиан снова презрительно усмехнулся. – Но это сейчас не важно. Идем со мной, - властно приказал он.       - С тобой?? Но куда? Зачем? – пролепетал Карл, вновь чувствуя себя юнцом, не способным противиться этому властному, резкому голосу, от которого внутри всё так сладко замирало.       -УзнАешь.       - Я никуда не пойду! – голос королевского фаворита звучал почти жалобно.       - Ты пойдешь со мной, Карл, - свистящий шепот Фабиана напоминал шипение змеи. – Ты знаешь, что пойдешь.       - Я хочу послушать оперу… Я давно не слушал оперу.       - Ты ее еще услышишь. Когда-нибудь, - и опять по губам барона пробежала презрительная усмешка.       Граф растерянно окинул взглядом зал, как будто ища защиты, но видел лишь любопытные лица, жадно следившие за происходившим в ложе королевского фаворита. Он покорно улыбнулся и поплелся вслед за бароном.       - Что тебе нужно? – в пустынном фойе, сверкающим мрамором и хрусталем, голос Карла походил на голос существа из загробного мира. – Что тебе нужно? Денег? Должность при дворе? Моей любви, наконец?       Смех барона был похож на тысячи искрящихся льдинок.       - Твоей любви? На что она мне сдалась! Нет. Мне ничего от тебя не нужно. Но другим – нужно.       - Кто эти другие?       - Увидишь.       Карл пристально взглянул на бывшего любовника. Когда-то он влюбился в эти густые темные волосы, большие серые глаза, в эту надменность и пугающую, почти нечеловеческую проницательность…       - Куда мы едем? – спросил он тихо.       - Увидишь.       Они сели в ту самую карету, в которой барон привез в собор принца Отто. Кучер стегнул лошадей, и карета с грохотом покатила по улицам столицы. Карл наклонился к окну и попытался понять, куда именно они едут. Судя по всему, карета направлялась к юго-западному предместью, где располагался дворец, несколько лет назад специально построенный для принца Отто его старшим братом – королем Людвигом.       - К чему эта таинственность? – нервно спросил Карл, откидываясь на спинку сиденья. – Мы ведь едем в Лебенберг, не так ли?       Фабиан, сидевший напротив, властно взял Карла за подбородок и устремил на него взгляд, проникающий в самые глубины души.       - Такой же жалкий, - вынес он вердикт. – Только постарел.       В глазах Карла мелькнуло отчаяние. Но он, пусть и с трудом, овладел собой.       - Для чего? – произнес он. –Для чего, скажи, нужно было вытаскивать меня из театра, не дать дослушать оперу? Чтобы привести на встречу с этим несчастным безумцем?       Фабиан молчал, равнодушно глядя в пустоту.       - Что он может мне сказать? – граф распалялся все больше и больше. – Что стоящего может сказать этот сумасшедший? Какого черта? К чему все это? К чему, я спрашиваю?       - Скоро ты все узнаешь.       - Фабиан, - Карл вздохнул, - Фабиан, я прошу тебя… Мы ведь давно расстались…       - А разве мы когда-нибудь были вместе? – небрежно обронилбарон.       Карл посмотрел на своего бывшего любовника глазами затравленного зверя.       - Разве то, что у нас с тобой было, можно назвать любовью? – Фабиан даже не смотрел на Карла.       Карл замер. Он знал, что Фабиан был прав. То, что было у них, нельзя было назвать любовью. Но всё же это – ужасное, страшное, отвратительное – было самым лучшим в жизни Карла.       - Послушай, - заговорил он, лишь бы что-нибудь сказать и скрыть свои чувства, - мы расстались, ты уехал в Париж. Ты оказался там среди темных личностей, которых одни называли колдунами, другие – мятежниками, третьи – революционерами. Ты участвовал в каком-то заговоре, и, в конце концов, тебя изгнали из Франции.       - Меня не изгоняли. Меня хотели арестовать, и я бежал.       - Тем более! И вот, ты возвратился. И тебе нет никакого дела до репутации, которую ты приобрел, а точнее потерял.       - О чем ты? Никогда против меня не выдвигалось никаких официальных обвинений. Ни во Франции, ни здесь. Все это слухи, не более чем слухи, - холодно произнес Фабиан.       - Да, но тебя считают едва ли не бунтовщиком!       - И при этом меня принимают в лучших домах. Меня, с моей потерянной, как ты говоришь, репутацией! Как ты думаешь, почему?       - Ты добьешься того, что король снова тебя изгонит! - А ты хочешь, чтобы я снова тебя изнасиловал? Почему бы и нет, но не уверен, что ты вызываешь во мне прежний интерес!       - Ты бесстыден!       - Правда? О, я вижу, ты – образец морали и нравственности.       - Я о другом. Твое сожительство с принцем… - Ого! Кажется, ты ревнуешь?       - Не смей! – Карл сжал кулаки.       Казалось, он сейчас расплачется.       Фабиан рассмеялся, смех его был резким и неприятным.        - Ах, Карл, бедный мой Карл! Что мне всегда нравилось в тебе, так это твоя непроходимая глупость. Впрочем, говорить ты можешь все, что угодно. Это ничего не изменит.       - Ты пользуешься тем, что когда-то я имел глупость полюбить тебя…       - Именно.       - Это подло!       - Конечно, подло. Но кто из нас больший подлец? Это как посмотреть…       На это замечание Карл ничего ответил.       Карета миновала городские ворота и свернула с уходившей на юг большой дороги. Лошади пошли крупной рысью, и через десять минут экипаж остановился возле большого дворца, окруженного парком. Фасада в темноте не было видно, но Карл бывал здесь много раз, и ему не требовалось ничего рассматривать.       Дворец этот был знаменит вычурностью украшений, доходившей до безумия, и служил неизменным поводом для восхищения и насмешек публики.       - Сколько денег потрачено на эту бонбоньерку! - восклицали одни.       - Этот дворец – порождение больного воображения. Неудивительно, что несчастный принц, которого в нем поселили, в конце концов лишился рассудка, - говорили другие.       - Это великолепное творение прославит царствование Людвига Второго! – кричали третьи.       А многие просто молчали.       К карете подошел караульный офицер. Узнав барона фон Торнштадта и графа фон Плетценбурга, он почтительно поклонился, но в его поклоне, как показалось Карлу, таилась насмешка.       Фабиан не обратил на это ни малейшего внимания, а Карл бросил на офицера надменный взгляд, нарочито небрежно поприветствовал его и вслед за своим бывшим любовником исчез в темных лабиринтах Лебенберга.