Лебединый замок

      Король покосился на раздвинувшуюся портьеру и прикрыл глаза. В кабинет входили архиепископ, канцлер и граф фон Плетценбург.       - Дежавю, господа, вы не находите? – с горькой улыбкой произнес он. - Кажется, ты снова предал меня, Карл, - рука короля безмятежно покоилась на стеганом одеяле. - Разве трудно было сказать им, что я отправился в столицу, а вовсе не сюда, в Лебединый замок?       - Вас бы все равно обнаружили бы, ваше величество, - пробормотал Карл, внимательно разглядывая затейливый золотистый узор на зеленоватых обоях.       - Возможно... Но тогда у меня было бы несколько часов, чтобы выспаться. Все эти бесконечные скачки по большим дорогам со стрельбой, пожарами и прочими милыми вещами изрядно меня утомили. Кстати, почему с вами нет начальника гвардии? Он вам стал больше не нужен, не так ли, ваше преосвященство?       - Подумайте о его судьбе, ваше величество, - елейным голосом произнес прелат, - подумайте!       - Подумать о его судьбе? Иными словами, ваше преосвященство, вы предлагаете мне догадаться, каким способом вы собираетесь умертвить своего короля? И каким же? Ядом? Ударом кинжала? Удавкой? Или решили приготовить для меня более изысканный способ? Что ж, это, возможно, прославило бы наше королевство, ведь оно все еще остается безнадежно провинциальным, несмотря на все мои многолетние старания, - из-под балдахина долетел вздох.       - И это речи короля! – канцлер внезапно перешел с колоратурного сопрано на бас. – Королю нет дела до того, что его королевство рухнуло в пропасть, в котором завтра, может быть, начнется голод…       - Вы правы, господин канцлер. Это речи короля, канцлер которого прозевал мятеж, а ведь мятеж этот готовился под носом у правительства. Это речи короля, канцлер которого вступил против него в заговор…       - Это речи короля, который и знать не хотел, что творится в его королевстве, короля, который думал не о нуждах государства, а о собственных удовольствиях, короля, который погряз в пороке, короля, который потратил государственную казну на театры, оперы и прочую дребедень…       - Кого вы называете дребеденью, господин канцлер? Разве пристало так отзываться о даме, которая преподала вам уроки … гм, колоратурного пения? Но если вы думаете, что ваше пение услаждает слух окружающих, вы, право, чуточку заблуждаетесь…       Канцлер в ярости затопал ногами, из глотки его вылетел хрип.       - Вот видите, - заметил король. – Колоратурное пение бывает не только неприятно для слуха, но и опасно для голоса. Именно поэтому я и предпочитаю меццо-сопрано.       - Ваше величество, - золотой крест на мантии архиепископа качнулся, - вы, должно быть, не знаете, что здание Оперы, столь вам дорогое, ибо было построено по вашему приказу, выгорело дотла. Теперь в столице возвышается лишь остов этого здания, огромный черный остов.       Рука короля сжалась в кулак.       - Я не знал этого, - произнес Людвиг дрогнувшим голосом. – Я не знал… Господин архиепископ, вы можете быть довольны, ваши слова попали точно в цель.       - Но музей изящных искусств, - вдруг произнес граф фон Плетценбург, взгляд которого продолжал нервно шарить по золотистым узорам обоев, - но музей изящных искусств ничуть не пострадал от огня. Все бесценные полотна целы.       Рука короля оставалась сжатой в кулак. Король молчал.       - Возможно, что музей постигнет участь здания Оперы, - сухо произнес архиепископ. – Если вспыхнет новый мятеж. А он обязательно вспыхнет, если король Людвиг Вительсбах не отречется от власти.       - Не сомневаюсь, что вы попытаетесь разжечь новый пожар, господин архиепископ, - голос короля звучал глухо и горько. – Мне кажется, у вас это хорошо получается.       - Довольно с нас пожаров, - вмешался канцлер. – Подпишите акт отречения, государь. Так будет лучше и для вас, и для ваших несчастных подданных. У вас нет выбора.       - Нет выбора? Вы заблуждаетесь, господин канцлер: король имеет выбор между отречением и смертью.       - Нет, это вы заблуждаетесь, ваше величество, - архиепископ шагнул вперед и его фигура, похожая на огромную черную тень, нависла над постелью короля. – Вы ошибаетесь. Если вы не подпишите акт отречения, вас ждет не смерть.       - Что же тогда? Заключение? Изгнание? – король произнес эти слова с холодным, спокойным презрением.       - Ни то и ни другое, - неподвижный силуэт архиепископа по-прежнему тяжелой тенью нависал над королем. – Вас просто объявят сумасшедшим. Официально, принародно. К вам приставят санитаров, двух-трех дюжих молодцов. Похожих на тех, которых вы приставили к своему брату. И вы будете жить под их неусыпным присмотром, жить тихо и спокойно, здесь, в вашем любимом Лебедином замке. Вот и все.       - Ах, да! Мне уже говорили об этом, но я позабыл, - безучастно сказал король.       - Это решение, - слова архиепископа как хлопья снега, слетали на постель короля, - это решение поддерживает правительство и одобряет Церковь. А что еще нужно?       Темные губы короля горько искривились.       - Правительство и Церковь, - прошептал он. – А что еще нужно?       - Выбирайте, государь! – тяжелый золотой крест теперь почти касался груди короля, - выбирайте: добровольное отречение, продиктованное заботой об интересах государства и благе подданных, или же принудительное отрешение от власти и позорное взятие под опеку. Выбирайте, государь, кем вы хотите остаться в истории: благородным и великодушным монархом или жалким безумцем. Выбирайте же!       - И сейчас же! – взвизгнул канцлер.       Граф фон Плетценбург молчал, глядя в сторону.       В воздухе повисла тишина.       Король дернул за веревку, свисавшую с балдахина, шторы раздвинулись, в спальню хлынул поток яркого света. И все увидели, что глаза короля больше не были голубыми. Они стали темными, почти черными, какими до минувшей ночи были глаза принца Отто.       ***       Золотые лучи вышедшего из-за облака солнца упали на бледное лицо принца, и Фабиан в который уже раз впился взглядом в голубой лед его глаз.       - Этого не может быть, - пробормотал он, - этого не должно быть! Твои глаза действительно поменяли цвет. Так не бывает!       Принц взглянул на Фабиана, тот отшатнулся, как будто в лицо ему ударил нестерпимый холод.       Огромная гостиная городского королевского дворца, до которой не добрался пожар, была пустынной и мрачной, несмотря на обилие мраморных статуй, стоявших в нишах, великолепную мебель, уютный золотистый шелк, обтягивающий стены, и тонкую фарфоровую посуду с изысканными рисунками на длинном столе, который был перенесен сюда из столовой по прихоти кого-то из членов королевской семьи.       За окном росли старые липы, а за ними была видна площадь со следами недавних сражений – обгоревшими остовами повозок, несколькими орудиями с грозными дулами, да кучами мусора, которых пока некому было убирать. По площади ходили военные в синих мундирах. Пошатнувшаяся было королевская власть понемногу приходила в себя, но еще пряталась за изуродованными золочеными решетками дворца.       Принц сидел в огромном кресле и смотрел в окно, прямой и надменный, руки его покоились на резных подлокотниках кресла. А Фабиан, как будто в одночасье постаревший, кружил вокруг, заглядывая в его холодное лицо то справа, то слева. На лице Фабиана были неуверенность и даже смятение, но сквозь них проступало что-то хищное.       - Отто, - проговорил он, – я никогда не думал, что в твоих глазах таился этот лед.       Принц повернул голову, но не взглянул на Фабиана.       - А я не думал, что ты однажды скажешь мне это. Прежде не думал.       - Отто, - Фабиан чуть прищурился, - Отто, я думал о другом.       - Я знаю. Ты не скрывал от меня своих мыслей, хотя жизнь твоя и полна тайн.       - Тогда ты знаешь, Отто, - Фабиан подался вперед, похожий на пантеру, готовую к прыжку, - тогда ты знаешь: всё то, что я сделал - я сделал для тебя.       - Лжешь. Ты сделал это для себя.       - Заговор, мятеж, свержение короля, убийства, - Фабиан возвысил голос, - все это было для тебя…       - Я не нуждался в этом.       - В этом? Не лги. Ты мечтал о власти, Отто, ты был болен властью. Ты видел сверкающую корону на голове своего брата, такую близкую и такую недоступную, и мечтал о ней. А брат твой всё это понимал. И он страшился тебя, Отто, он видел то, что скрывалось за мраком в твоих глазах – ледяную беспощадность. И вся его любовь к тебе была лишь ширмой страха. Этот страх свел его с ума, как тебя свела с ума жажда власти. Но теперь ты излечился от безумия. Я отнял власть у твоего брата и бросил ее к твоим ногам. Теперь ты король, Отто. Молодой, прекрасный и беспощадный.       Отто резко обернулся.       - Ты не отнял власть у моего брата, произнес он. – Мой брат сам отдал мне власть. И взял мое безумие. Всё, без остатка, - проговорил он медленно и как будто через силу. – И есть еще кое-что.       Фабиан замер, пригвожденный к месту ледяным холодом в глазах принца.       - Я знаю, кто ты, Фабиан, - произнес принц. – И я знаю, чего ты хочешь. Для себя.       Фабиану пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы приподнять уголки побледневших губ.       - Ты знаешь не всё, Отто. Ты, конечно, узнал, кто мой настоящий отец, но это меня нисколько не смущает…       - Но это многое мне объяснило. Ты устроил бойню не для меня, а для себя. Я тебе нужен только для того, чтобы самому взойти на трон. Позже.       Фабиан выпрямился, как будто освободившись от ледяных оков взгляда Отто.       - Ты глупец, Отто. Если бы я мечтал только о собственной власти, мне куда проще было убить и твоего брата, и тебя, и возвести на трон кого-нибудь из ваших… наших австрийских или прусских кузенов. Но я расчищал дорогу к трону для тебя, только для тебя, Отто!       - На этой дороге – трупы и кровь.       - Так всегда бывает, мой милый, - Фабиан пожал плечами. – Другой дороги нет. И никогда не было.       - Меня это не касается, - холодно ответил принц.       - И ты прав. Это касается меня. А тебя должна заботить только корона: сверкающая и прекрасная.       - Нет, Фабиан. Корона больше меня не заботит. Она у меня уже есть.       - Ты лжешь, милый. Лжешь неумело и нелепо, как безусый юнец. А ведь тебе уже тридцать пять.       - Фабиан, тебе дано видеть многие вещи. Но на некоторые вещи ты боишься взглянуть, потому что знаешь: их сияние для тебя невыносимо, подобно смерти. Ты предпочитаешь мрак, а я слишком устал от мрака.       - Нет, Отто, ты никуда не уйдешь, потому что без меня ты погибнешь, и ты сам хорошо это знаешь, - Фабиан расхохотался странным каркающим хохотом.       Этот хохот Отто уже слышал однажды возле Моста трех призраков. Но лицо принца оставалось бесстрастным. Он снова смотрел в окно, через которое в комнату вливался ослепительный яркий свет, и его холодный взор терялся в глубинах этого света.       - Все будет так, как я решил, - произнес Фабиан. – Ни твой брат, ни ты не способны мне помешать.       Принц, казалось, даже не расслышал слов Фабиана. Взгляд его продолжал тонуть в ослепительном солнечном сиянии, лед таял и превращался в ручей, сверкающий золотыми брызгами.       - Нет, Фабиан, ты еще не решил. Тебе еще только предстоит решить, - проговорил Отто. – Я и мой брат – одно. Ты всегда об этом догадывался. А теперь ты это и сам видишь.       - Возможно, - хрипло произнёс Фабиан.       - Ты любил и любишь. Но ты не желаешь подчиняться. Между любовью и властью ты всегда выбираешь власть, собственную власть. Жажда власти иссушает тебя. В этом вы очень похожи с Людвигом. Его жажда власти ввергает в безумие. Тебя она лишает любви. Ты ходишь кругами вокруг любви, не решаясь к ней приблизиться. Словно хищник, не решающийся приблизиться к огню. Твои интриги, заговоры, насилие, месть – всё это лишь круг во мраке. Фабиан, сделай, наконец, выбор! Шагни навстречу любви, моей любви и своей любви! Или уйди во мрак. Навсегда.       Воцарилось молчание. Два уже немолодых, но и не старых человека смотрели друг на друга. Словно спала завеса, их разделявшая. Не было больше недомолвок, не было непонимания, не было задних мыслей. Всё было предельно ясно.       Серые глаза Фабиана смотрели в голубые глаза нового короля, готовящегося вступить на престол. Таял лед, превращаясь в живительную весеннюю воду. Жизнь как будто готовилась проснуться после долгой спячки, наполняясь любовью и новой надеждой.       Фабиан шагнул к Отто. В его серых глазах сейчас не было холода, пустоты, не было высокомерия, надменности. Был только любящий человек, долго-долго прятавшийся под мертвой маской. Чувственные губы Фабиана потянулись к губам Отто. Замерли. Прошептали:       - Я люблю тебя.       Они слились в долгом поцелуе, позабыв обо всем.       Отто смотрел на Фабиана с радостью и даже восторгом.       А Фабиан отстранился от него. Глаза его вновь стремительно стали холодными.       - Власть, - отчеканил он. – Я выбираю власть.       Глаза Отто тоже заледенели.       - Ты не получишь власть, Фабиан. Таким как ты нельзя давать в руки власть.       - И кто это говорит? – надменно вскинул голову Фабиан. – Ты? Или твой брат? - Я и мой брат – одно. - Точнее, у вас одно безумие на двоих.       - Одно безумие. Одна власть. Одна любовь. Фабиан!       - Что?       - Я спрашиваю тебя в последний раз.       - Я тебе уже ответил. Лучше власть без любви, чем любовь без власти.       Принц как будто окаменел. Затем позвонил в серебряный колокольчик. В передней послышались шаги. Фабиан вздрогнул и обернулся.       Три человека, которые вошли в комнату, были, судя по всему, хорошо известны Фабиану, потому что из его груди вырвался крик удивления и бессильной ярости.       Одним из вошедших был тот самый армейский офицер, который остановил минувшей ночью карету Фабиана и архиепископа. Двое других были в серой, ничем не примечательной штатской одежде.       Вошедшие не обращали никакого внимания на принца, который с отрешенным видом взирал на происходящее. Взгляды их были устремлены на Фабиана.       - Вы узнали его, господа? – спросил офицер.       - Несомненно, - с прищуром глядя на Фабиана, отвечал один из его спутников. – Это он.       - Да, он, - проговорил третий вошедший. – Человек из Рима и Милана. Предавший наших товарищей.       Фабиан побледнел. Офицер отступил в сторону, всем видом давая понять, что считает свою задачу выполненной и предоставляет своим спутникам самим общаться с бароном фон Торнштадтом.       - Ты помнишь, мерзавец, тех, кого по твоей милости расстреляли в Риме? – с ненавистью глядя на него, спросил один из вошедших.       - Об этом спрашивайте не у меня! – бросил Фабиан, скрестив руки на груди.       - Вот как! А у кого же?       - У того негодяя, который всех предал. Он потом стал лакеем в Лебедином замке. Но теперь он уже ничего не скажет.       - А-а, - протянул невысокий человек с темными мешками под глазами. – Я знаю, о ком ты говоришь. Он тоже был предателем. Но он предавал нас за деньги, а ты… Ты проник к нам, ты втерся к нам в доверие, а на самом деле тебе были просто нужны люди, которые помогли бы совершить переворот! Мы для тебя были пушечным мясом, вот и все! И ты уничтожал всех, кто догадывался о твоих целях! Скольких ты загубил в Риме! А помнишь замок Монтеони под Миланом? Помнишь?       - А помнишь улицу Винтимилль в Париже? – вступил в разговор офицер.       Взгляд Фабиана метался по комнате, словно ища не то оружия, не то способа ускользнуть от этих людей, намерения которых не оставляли у него никаких сомнений.       Принц внимательно наблюдал за происходившим, не говоря ни слова.       - Мы настигли тебя, - произнес, обращаясь к Фабиану, человек с мешками под глазами. – Теперь ты ответишь за всех, кого предал.       - Какое трогательное единство между заклятыми врагами, - скрежеща зубами, проговорил Фабиан, проводя рукой в воздухе черту, как бы разделявшую офицера и двух людей в штатском. – Тупой аристократ и два грязных революционера…       - Ненависть сильнее вражды, - бросил офицер. – Мы дали бы тебе время помолиться, если бы ты верил в Бога.       Из груди Фабиана вырвалось восклицание, словно он прикоснулась к чему-то раскаленному. Он ринулся вправо, офицер и его спутники – за ним. Стол опрокинулся, и его грохот сопровождался жалобным звоном бьющегося фарфора. Темный клубок из человеческих тел метался по комнате, раздавались грохот, звон и проклятья. Наконец, в разгромленной гостиной остался только принц, который по-прежнему с бесстрастным видом стоял в оконной нише.       Несколько минут длилась мертвая тишина, а затем ее разорвал звук выстрела. Раздалось хриплое карканье, и принц увидел, как с ветвей старой липы поднялась большая черная птица и, сделав круг над площадью, растворилась в воздухе.       Принц медленно опустился в кресло. Его бил озноб. - Я тоже выбрал власть, - прошептал он. – И лишил себя любви. Сам.       ***       Король стоял возле ступенек трона, прямой и неподвижный. Граф фон Плетценбург смотрел в окно. С великолепных фресок за королем внимательно наблюдали герои древности. На лице короля появилась виноватая улыбка.       - Нет, - прошептал он. – Я больше никогда не сяду на этот трон.       По пустынному залу пронесся мелодичный звон часов, долетевший из полуоткрытой двери.       Король обернулся.       - Закат, - пробормотал он, - скоро закат. Я не переношу дневной свет, но сегодня… Сегодня я не хотел бы увидеть ночь. Потому что она должна стать первой ночью свергнутого короля… Я ведь свергнутый король, не так ли?       - Я не понимаю тебя, Людвиг. Ты ведь согласился передать трон своему брату. Почему ты упрямо не хочешь отречься?       - Потому что не могу. Не могу. Король не должен отрекаться. Король должен умереть.       - Это красивые слова, Людвиг. Но реальность куда хуже. Завтра утром в столице будет обнародован декрет о том, что ты страдаешь помрачением рассудка и потому недееспособен. Неужели ты надеешься, что твой брат этому воспрепятствует?       - Нет, - спокойно произнес король. – Ему это не понадобится.       - Почему?       - Я уже ответил на твой вопрос, Карл. Король Людвиг IIдолжен умереть. У него нет выбора.       - Людвиг, - голос Карла дрогнул. – Людвиг…       - Как странно ты произнес мое имя, – глаза короля, ставшие темными, устремились на Карла. – Я никогда не слышал, чтобы ты произносил мое имя вот так…       - Как?       - Не знаю. Вот так…       - Я хочу, чтобы ты жил! – Карл произнес эти слова с неожиданной мольбой.       - Почему? – спросил Людвиг.       - Мне не нужен король. Мне нужен ты.       Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова.       - Король умрет, - спокойно произнес Людвиг.       Он снова взглянул на трон.       - Карл, - пробормотал король, - ты ведь понял, для чего я сюда пришел. Я пришел попрощаться. Попрощаться с троном. Мне хотелось сказать здесь какие-то слова… То, что должен сказать король, который прощается с властью. И с жизнью. Но оказалось, что говорить нечего. Решительно нечего. Я ухожу. Ты пойдешь со мной?       - Да, - прошептал Карл.       В зале не осталось никого, лучи солнца падали на сверкающее золото и пурпур пустого трона.       Они спустились по лестнице во двор, сели в ожидавшую их карету, и та с тяжелым грохотом выехала за ворота.       - Прощай, Лебединый замок, - пробормотал король.       - Куда мы едем? – нервно спросил Карл.       - Смотри, - король указал в окно кареты. – С востока надвигается туча. Должно быть вечером разразится гроза.       Больше он не сказал ни слова. Они ехали около получаса. Наконец, карета остановилась. Карл вышел из кареты и помог выбраться королю.       - И все-таки это невероятно, - прошептал граф.       - Что такое, Карл?       - Твои глаза. Почему они стали черными? Разве это возможно?       - Ах, ты об этом, Карл! – король усмехнулся. – Это уже не имеет значения.       Король и его любовник стояли на обрыве. На западе небо полыхало огнем заката, с востока наползала тяжелая черная туча. Внизу, на серой поверхности озера была видна легкая рябь, хотя ветра не ощущалось. Наоборот, вокруг были неподвижность и безмолвие, как обычно бывает перед грозой.       Неожиданно король вытянул руку, указывая куда-то вдаль. Карл увидел в небе на севере еле заметную черную точку.       - Видишь? Она возвращается, - произнес король.       - Кто она, ваше величество? Это… это какая-то птица. Черная птица. Вы ведь о ней говорите?       - О ней, Карл, о ней. Думаю, что барона Фабиана фон Торнштадта больше нет.       Карл побледнел. Но ничего не сказал.       - Пойдем, Карл. Где-то здесь должны быть наши друзья.       - Друзья?       - Архиепископ и канцлер, разумеется. И их верные слуги.       Король двинулся по узенькой тропке, сбегавшей к озеру, над которым уже кружила прилетевшая с севера птица. Казалось, она очень хотела сесть, но что-то ей мешало, и она все проносилась над озером и его берегами, и крик ее был хриплым и жалобным.       Вдали глухо загрохотало.       - Скоро гроза, - король усмехнулся.       - Скоро гроза, - повторил граф.       Закат горел ярко и отчаянно, словно пытаясь выплеснуть на небо все свое пламя до того, как его пожрет грозовая туча.       Король с восхищением смотрел на это зрелище.       - Не правда ли, прекрасно? – пробормотал он. – Вот он, конец моего царствования!       Граф фон Плетценбург промолчал.       Тропинка, спустившись с обрыва, пересекала небольшую поляну и скрывалась в рощице, за которой в просветах между деревьями видна была сероватая гладь озера.       Король остановился.       - Вот видишь, Карл, - спокойно сказал он. – Я говорил, что они будут ждать меня.       Граф остановился как вкопанный: из-за деревьев показались канцлер и архиепископ, а за ними – фигуры двух монахов, которых он хорошо помнил по Гармштайну. На их тупых, жирных физиономиях появились улыбки: они тоже узнали графа, и улыбки эти не сулили ему ничего хорошего.       Король оглянулся. Наверху, над обрывом стояло несколько головорезов.       - Кажется, путь назад отрезан, Карл, - небрежно заметил он.       - Людвиг, - граф схватил короля за руку, - Людвиг, зачем ты пришел сюда?       Архиепископ и канцлер приближались к королю.       Король смотрел на них со спокойной улыбкой.       - Они же хотят убить тебя, - услышал он за спиной шепот графа.       - Я знаю, Карл.       - Эти рыла, - прохрипел граф, глядя на приближающихся монахов, - эти рыла… О, как же я ненавижу их!       - Не надо их ненавидеть. Они бессильны. И несчастны.       - Несчастны? – воскликнул граф, но в этот момент его прервал архиепископ.       - Людвиг Вительсбах, - заговорил он, и крест на его шее ярко блеснул, поймав лучи заходящего солнца, - Людвиг Вительсбах, ты отказался подписать отречение. И теперь тебя не ничто не спасет, даже объявление тебя сумасшедшим. Ибо ты всегда был сумасшедшим. Как и тот святой, которого ты страшился и которого почитал.       Архиепископ кивнул своим монахам. Карл, стоявший рядом с королем выхватил шпагу и сделал шаг вперед.       Но тут король вытянул руку, как будто что-то увидев.       Все обернулись в ту сторону, куда указывал король, и увидели принца Отто, стоявшего на опушке рощицы всего в каких-то двадцати шагах. А над ним, на обрыве стоял человек, как будто фигурка, отколотая мятежниками от гробницы в соборе, внезапно ожила и пришла сюда, на берег горного озера.       Небо на западе полыхнуло ослепительным багровым сиянием, раздался оглушительный громовой разряд, за которым не слышно было отчаянного и страшного крика черной птицы.       ***       Новость, которая пришла в столицу на следующий день, была подобна удару молнии: король Людвиг Вительсбах утонул, купаясь в озере возле своего любимого Лебединого замка. Одновременно с ним утонул и его фаворит граф фон Плетценбург.       В тот же день, по странному совпадению, умер архиепископ. Как было объявлено, от апоплексического удара, вызванного известием о смерти короля, которого его преосвященство глубоко почитал.       С того же самого дня некоторое время ничего не было слышно о достопочтенном канцлере. Впрочем, затем он объявился в Зальцбурге, но вскорости скончался, видимо, не пережив восторга от колоратурного пения своей обожаемой примы.       О канцлере, впрочем, никто не вспомнил, ибо все живо обсуждали гибель короля, его фаворита и смерть архиепископа, находя совпадение этих событий и их обстоятельства достаточно странными.       В столице, не таясь, говорили, что король в припадке безумия убил своего фаворита и архиепископа, после чего был либо убит, либо утопился сам. Странным, однако, было то, что никто не видел тела погибшего короля. Гроб, в котором оно должно было находиться, был наглухо закрыт. По официальной версии, тело было обезображено, как это обычно бывает с телами покойников. Но все же слухи ходили самые разные.       Некоторые, наиболее осведомленные люди, шепотом говорили о том, что сразу после смерти короля в монастыре Рамштайн были похоронены два монаха, которые обычно выполняли такие поручения архиепископа, о которых считалось опасным даже упоминать. И якобы эти монахи умерли там же, на озере возле Лебединого замка, причем не своей смертью. Однако достоверных сведений об этом не было.       Как бы там ни было, новым королем был провозглашен принц Отто, который больше не проявлял никаких признаков безумия. Год спустя, по окончании траура по умершему королю в столице возобновились оперные концерты.       ЭПИЛОГ       - Куда делась моя дирижерская палочка? – глаза маэстро Ветнера метали молнии, так что все, кто хорошо знал повадки великого музыканта, в этот момент старались держаться от него на безопасном расстоянии. – Куда подевалась моя дирижерская палочка, мне выходить на сцену через семь минут, где моя палочка, я вас спрашиваю!       Зал Венской оперы был уже полон публики в расшитых золотом, усыпанных драгоценностями имперских мундирах, камзолах и элегантных дамских одеяниях. За кулисами бегали служители, музыканты, актеры, одетые в костюмы героев древности. Но выражения их лиц, скрывающихся под героическим гримом, были вовсе не героическими, когда они слышали вопли, доносящиеся из комнаты маэстро.       - Проклятье! – рычал Ветнер, пока двое слуг перерывали в его комнате все вверх дном. – Моя палочка! Моя любимая дирижерская палочка! Найдите мне ее, мерзавцы, болваны, ворье, потому что без нее я не выйду в зал, я не стану дирижировать, так и знайте!       Прибежавший на шум директор театра, бледный и испуганный, в съехавшем на бок парике, протягивал разъяренному маэстро другую палочку, но она тут же разлетелась в щепы.       - Мне нужна моя палочка! – завопил Ветнер. - Ее подарил мне сам король Людвиг Вительсбах, мир праху его, он был единственный человек, который понимал мою музыку и умел восхищаться ею, не то что сборище этих тупиц, глупцов, болванов здесь, в этой вашей пропахшей подгоревшими штруделями Вене!       - Маэстро, маэстро, умоляю вас! В зале собралась вся Вена, вот-вот прибудет сам император, все ждут вашего выхода!       - Мне нет дела до вашего императора, пусть проваливается ко всем чертям!       Директор Оперы при этих словах маэстро жалобно взвизгнул и молитвенно сложил руки, но Ветнер продолжал бушевать.       - На мои оперы нельзя прибывать за пять минут до начала, а тем более опаздывать! Если ваш император так поступает, значит, он ни черта не смыслит в моей музыке, а значит, мне нет до него никакого дела! Я отказываюсь выходить на сцену! Я разрываю контракт! Я покидаю вашу сонную, зажравшуюся империю! Я уеду в Россию, и пусть там мою музыку слушают белые медведи и волки, уж они-то будут куда более благодарными слушателями, чем ваши раззолоченные ослы!       - Замолчите, замолчите, умоляю вас, вас все слышат! – даже сквозь толстый слой румян и пудры видно было, как побледнел несчастный директор Оперы.       - Верните мне мою палочку, болваны! – от громоподобного крика маэстро, казалось, содрогается все грандиозное здание оперного театра. – О, Людвиг Вительсбах, мой покровитель, почему ты умер!       - Это конец! Срыв спектакля! Оскорбление его императорского величества! Мое увольнение! – лепетал директор театра, и его толстые щеки тряслись от страха.       Но буря не утихала. Казалось, ее слышат не только за кулисами, но и в зрительном зале. Дело грозило принять самый скверный оборот.       Но тут сквозь толпу любопытных протиснулся какой-то высокий человек, которого здесь никто никогда прежде не видел. В руке он держал дирижерскую палочку, которую Ветнер тут же узнал.       - Это она! – хватая палочку, воскликнул маэстро, и лицо его осветилось радостью, как будто он в руках у него оказалось целое состояние. – Моя палочка! Моя дирижерская палочка!       Он осыпал ее поцелуями словно возлюбленную. А затем вспомнил о человеке, доставившем ему потерянную было палочку, взглянул на него и застыл в изумлении.       Лицо этого человека было слишком хорошо знакомо Ветнеру. Только глаза у него были другими, черными. Рядом с ним стоял другой человек, также хорошо знакомый Ветнеру.       Подскочивший директор Оперы был рад до безумия тому, что сумасшедший гений обрел свою палочку и успокоился.       - Маэстро, разрешите вам представить господина Виттеля. Вы с ним общались по переписке, он автор либретто оперы, которую вы создали и которой сейчас будете дирижировать…       - Вы живы… - пробормотал потрясенный Ветнер. – Ваше вел…       Виттель прижал палец к губам. Он сделал знак остальным и все отступили на почтительное расстояние. Так люди безотчетно повинуются знакам тех, в ком чувствуют не только привычку, но и право повелевать. Рядом с Ветнером и Виттелем остался лишь один человек – высокий, стройный, красивый, но с чуть длинноватым носом. Одет он был скромно, хотя в нем за версту можно было увидеть аристократа.       - Мы с вами уже встречались герр Ветнер, - проговорил Виттель. - Но мне хочется и дальше сохранять инкогнито. Простите, что предложил вам свое либретто, не открывая имени. И сейчас в зрительный зал я не пойду. Буду слушать вашу чудесную музыку из-за кулис. Еще слишком многие помнят меня… Но скоро забудут. И чем скорее, тем лучше.       - Так вы теперь…       - Я не хочу повелевать людьми, Ветнер. Я слишком долго не понимал, что не хочу этого делать, да и не умею. Мой брат стал хорошим королем, в отличие от меня. Он умеет править людьми, заботиться о них. Я же всегда жил в своих грезах. И понял, что для меня будет лучше стать властелином моих грез. Теперь я повелеваю своими героями, персонажами, если угодно. Кажется, у меня это неплохо получается. Это уже вторая опера, которую вы написали по моему либретто, маэстро. И, я искренне надеюсь, не последняя. У меня готово третье либретто. Мой издатель – господин Плетцен – пришлет ее вам. Не так ли, Карл? – с улыбкой обратился Людвиг к своему спутнику.       Тот улыбнулся.       - Умение господина Плетцена плести интриги оказалось незаменимо в издательском деле, - заметил Людвиг. – Он оказался отличным издателем.       - А как же Лебединый замок? – растерянно спросил Ветнер. – Вы так любили его…       - О нем рассказывает мое новое либретто, которое мой издатель и друг вам принесет, - Людвиг, не стесняясь, поцеловал Карла в щеку. – Пойдем, Карл. Будем слушать чудесную оперу из-за кулис. Мы с тобой слишком долго были на сцене, пусть теперь там блистают другие. Так будет лучше для всех.       - Для нас с тобой уж точно, - с улыбкой заметил Карл. ***       Король Отто II Вительсбах, закутавшись в плащ и надвинув шляпу на глаза, стоял на площади Оперы. Он нередко выходил в город, оставаясь неузнанным. И потому что хотел лично послушать, о чем болтают его подданные на улицах, ибо не слишком доверял сообщениям тайной полиции и льстивым докладам министров. Да и потому что просто любил побыть в одиночестве среди шумной толпы, а не в окружении блестящей свиты.       Впрочем, судя по разговорам, которые улавливал король, дела в его королевстве шли не так уж плохо. Прошло несколько лет с момента великих потрясений, когда королевская власть зашаталась, а страна едва не рухнула в кровавую пучину анархии. Но сейчас дело шло на лад. Отто знал, что оказался на своем месте. Его интересовали люди, и он старался делать их жизнь лучше. Настолько, насколько было в его силах. А его старший брат, Людвиг… Для всех он погиб. Да, безумного короля Людвига больше не было. Его уже не вспоминали с ненавистью или с сочувствием. Но уже начинала рождаться легенда. Легенда о безумном короле, покровителе искусств… Жившим в уединенном замке и таинственно погибшем. Образ короля все сильнее и ярче окружался романтическим ореолом.       Король Отто II знал, что он никогда такого ореола не удостоится. Его брат пытался поднять свое королевство на недосягаемую высоту, в итоге рухнул сам и едва не уничтожил королевство. И Отто знал, что должен жить на грешной земле и выполнять приземленную работу. Ибо самое прекрасное здание не может стоять без фундамента. И Отто закладывал этот фундамент. В память о брате, которого по-прежнему любил. И которому завидовал. Завидовал, потому что брат его, потеряв корону и власть, наконец, обрел свое счастье. И любовь. И теперь жил, пусть и под чужим именем, но с любимым человеком. Любил, творил…       Отто тоже был творцом. Творцом государственным дел, политики, дипломатии. И он любил. Любил того, кого уже не было. И потому был одинок.       Часто по ночам в окно королевской спальни, в которой Отто всегда спал один, билась черная птица. Король поднимался, подходил к окну и смотрел на птицу. Смотрел в ее глаза и видел глаза Фабиана. Птица садилась на карниз, и они долго смотрели друг на друга. Их разделяло окно, которое король никогда не открывал. Потом птица улетала, исчезала во тьме, а король шел в молельню и оставался там зачастую до утра. О чем он молился – никто не знал. Но на алтаре сбоку стояла фигурка святого Себальда.       И сейчас, посреди многоголосой толпы на площади Оперы король чувствовал себя совершенно одиноким. Он был рад служить людям, он черпал в этом служении силы и волю жить дальше, но в груди его была пустота. Он был одинок. И несчастен.       Но тут он вздрогнул. Сквозь толпу к нему приближался старик… Он был одет бедно, его одеяние походило на монашеское, хотя и не было монашеским. А глаза были удивительно светлыми, лучистыми. Он вел за руку другого человека. При виде которого Отто застыл. Все в нем замерло. А затем сердце застучало, он сделал шаг вперед.       - Ты… ты жив, - выдохнул он. – Как это возможно?       - Твоими молитвами, Отто, - серые глаза Фабиана были полны жизни.       - Это невозможно.       - Я хочу быть с тобой, Отто. Я люблю тебя.       Король взял Фабиана за руку и сжал ее.       - Я не могу дать тебе власть, Фабиан.       - Власть у тебя. Оставь ее себе. Дай мне, любовь Отто. Я смогу жить только твоей любовью. Так сказал мне он.       И Фабиан указал на старика, который привел его на площадь, а теперь стоял в сторонке и весело улыбался Отто и Фабиану.       - Я дам тебе свою любовь, Фабиан, - прошептал Отто.