Тупая Восстановляшка №4 "Колхозник из будущего"

Дождь прошёл уже часа три как, на улице были мелкие лужи. Приятный тёплый ветерок, солнышко жарит – таков был Июнь тысяча девятьсот сорок седьмого года. Девятнадцатое Июня – время, когда лето ещё впереди… Я сидел на скамейке, рядом на дороге стоял автомобиль. Для человека, который неведомым образом попал в не то что далёкое – а очень далёкое прошлое, было бы странно передвигаться на этом гробу с колёсами, но всё же, другого выхода не было. Закинув ногу за ногу, я поглядывал на проходящих мимо людей и заодно лазил в нейроинтерфейсе своего искуственного интеллекта корабля. Я уже год здесь, не шифруюсь особо, но тут такая юридическая вакханалия из-за войны творится, что… сами понимаете. Меня пасут, естественно, мои старые знакомые – чекисты. Которые давно, уже полгода как, заприметили странного человека и вопреки своему обыкновению решили не пытаться меня схватить и допросить, у них есть такая привычка, а понаблюдать. Машины я меняю регулярно, дважды в одной и той же одежде нигде не появляюсь, где живу – они не знают, чем занят – тоже не знают, идиоты, в общем – думают, что шпион. Думали. Однако, я ничего не шпионю, сижу себе тихо. Ситуация со мной довольно забавная вышла – провалился я сюда случайно, и так уж получилось, постарался натурализоваться. Ну или хотя бы посмотреть, как далёкие предки жили, в их лапотном двадцатом веке. Признаться, не сильно удивился – я думал в двадцатом веке уже вовсю шла индустриализация, но тут такое творится… в общем, нечто среднее между страной индустриальной и крестьянским ручным трудом как основой экономики. – Можно к вам присесть, товарищ? – мужчина в костюме вежливо поинтересовался. Ах, да, старший лейтенант, чекист, решил таки прощупать. Ну ладно, пусть. – Конечно, милости прошу. – Не угостите сигаретой? – Какие курите? – А какие у вас есть? – Разные. – Ну, скажем, казбек? – Конечно, – я открыл портсигар и предложил товарищу старлею закурить. Корабль оперативно транспортировал в портсигар папиросы. Казбек у народа водился нечасто, потому что отпускался только в коммерческих магазинах, и то по сорок пять рублей за пачку. Товарищ взял папиросу, дунул, и закурил. – Давно в москве? – Вот уже год как маюсь. – Отчего ж вы маетесь? – Да всё никак не могу найти своё место в жизни, – улыбнулся я. – Профессию имеете? – Конечно. Правда я много что умею делать, но вообще, я по аграрной тематике специалист. – И не можете найти работу? – Что вы, работы то завались, а вот что-нибудь для души – никак не могу найти. Чтобы интересно было, понимаете? Вот, слоняюсь тут без особого дела. – Хм… Слоняться без дела трудно, на какие тогда средства существовать? – Слава богу, человек я не бедный. Кое-какое имущество имею. – Что-то связанное с криминалом? – Боже упаси, я уважаю закон. Никакого желания его нарушать у меня нет. Пунктик, знаете ли, сам себе не позволяю, и другим не позволю. – Это ваша машина? – он кивнул на припаркованный рядом тарантас, – не узнаю её марку. – Да, самоделка. Корпус похож на паккард, движок от мерседеса, колёса от опеля, салон тоже понадёрган с разных машин. Та ещё сборная солянка. – И где вы столько машин достали? – Машин? Да проще всё, на металлоприёмке. По цене лома можно выкупить с металлоприёмки что угодно – вот я и выкупил, собрал, кое-как, но крепко, поставил на учёт в автоинспекции, как самоделку, и теперь гордо ношу звание автолюбителя. Чисто юридически это новый автомобиль, потому что собран из разных, двигатель от одной, корпус от другой, раму вообще сам сварил… Всё юридически чисто, никто не придерётся, что где-то у кого-то что-то отобрал или кому-то недодали. У меня ещё и мотоцикл есть, дкв, тоже с металлоприёмки, восстановил, заставил работать. – Слышал, таких много сейчас по москве ездит, – кивнул старлей, – Воевали? – Нет, слава богу. – Это почему же слава богу? – Не хотел бы во всём этом участвовать. Я человек исключительно мирный, нигде не служил и желания служить не имею. А вы? – Довелось. Видимо, говорить о себе больше он не хочет. Что ж, я и так про него многое знаю. – А вы где работаете, служите? – Работаю, здесь, скромным милиционером. – Ого, уважаю, – цыкнул я зубом, – и как служба, не надоедает? – А с чего бы ей надоедать? Служба интересная, коллектив дружный, плохого сказать нечего. – Интересная у вас работа, – я мечтательно улыбнулся, – слушай, а меня возьмут в милицию работать? – Ну, если не служил – то будет непросто. Да и уметь надо. – Так у меня юридическое образование. – Что заканчивали? – Юридический, в Киеве, в тридцать шестом. Заочно. – Хм… вот это новость. Проверить разрешите? – Конечно. – Статья четырнадцатая ук рсфср? Я процитировал ему наизусть, ну как наизусть, с помощью моего корабельного искина, четырнадцатую статью ук. Потом пятнадцатую, потом тридцать седьмую, двадцать шестую, пятьдесят первую, третью, и ещё ответил на две дюжины каверзных вопросов по юридической тематике – как например классифицировать то или иное действие, какие есть обстоятельства, и так далее. На зубок. Старлей был сильно озадачен. – Неплохо, хоть сейчас экзамен сдавать. Ну а как с историей? Биографией то бишь? Я снова развалился на скамейке. – Всякое бывает в нашей необъятной родине. Людей туда-сюда мотает, вот и меня помотало в своё время. То туда едем, то сюда, то куда-то ещё… Вот и получилось, что сейчас я здесь, и с вами разговариваю. Не судим, не замечен, не привлекался и вообще, чист как стёклышко. В организациях не состоял и не состою, и состоять не желаю. Насколько я знаю, список неотвеченных вопросов, которые у органов госбезопасности скрестились на мне, огромен. Однако ж они пока что наверное полагали, что я шпион, и желали выяснить, с кем имею связи. Я так думаю. – К нам вас вряд ли возьмут, хотя кто знает, надо подумать, поговорить. Но я буду иметь в виду. Я достал из кармана небольшую визитку и протянул её: – Если что – звоните, вот мой номер. Мне было бы очень интересно у вас поработать. Честно говоря, я не думал, что он позвонит. Разве что чтобы определить, где установлен телефон – телефон будет установлен в обычном жилмассиве, а попадут они на меня. Потом будут репу чесать – где я там живу то? Товарищ кивнул и спрятал визитку в карман. – Всего доброго. – И вам того же. Какой решительно спокойный старлей. Побольше бы таких! * * * – Ваш выигрыш, – женщина взяла у меня выигрышную облигацию, минут десять её проверяла и в итоге выдала мой «выигрыш» – сто тысяч рублей. Деньги здесь именовались червонцами – по десятке считались. Десять червонцев – купюра, вроде ста рублей, и таких вот купюр – десять пачек. Я взял их в кассе, запихнув в портфель. – Спасибо, – улыбнулся ей, – жить, конечно, хорошо, но хорошо жить – ещё лучше. Она с лёгкой завистью посмотрела на пачки денег, исчезающие в моём портфеле. Я развернулся и пошёл из сберкассы на выход. Около выхода меня уже ждала машина. В этом времени у меня была одна «нетрудовая» подработка – лёгкое нарушение законности, но не возбраняющееся. Тут всё просто – такси и общественный транспорт не могли удовлетворить нужды трудящихся в перемещении по городу, поэтому государство не боролось с так называемыми бомбилами – пусть они и драли свою цену, но зато решали проблему перемещений. Машина была далеко не у каждого, каста бомбил ещё не появилась и даже слово такое ещё не в моде – здесь машина это что-то вроде личного самолёта в недавнем будущем, или собственного космического челнока в будущем далёком. Около сберкассы меня ждал Ситроен, траксион авант, машина нынче популярная и очень даже модная. Красивая, как только что с завода. – Народ, могу подвести кого-нибудь, дёшево, – обратился я к публике, которая стояла около сберкассы. Мужики курили, о чём-то болтая, много людей в военной форме. – За сколько? – спросил один из них. – Десятка по городу. – Поехали, мне на чистые проды надо. Только это, жинку мою подождёшь? – Без вопросов. Я пока сел в машину и завёл двигатель. Мужик и его жена – она оказалась невероятно молодой – лет восемнадцати, красивой девушкой, вышли через пару минут, и милуясь, залезли ко мне на заднее сидение. Мы поехали. – А чего это вы таксуете? – Развлекаюсь, – улыбнулся я. – Закурить можно? – Да, прошу, – я протянул ему пачку папирос, что лежали у меня в бардачке. – Ого. Герцеговина, уважаю. А вы, товарищ, воевали или как? – Или как. Обычный трудящийся я. – Да ладно баки заливать. – Считайте так, – я вырулил на дорогу и прибавил ходу – ехать тут недолго, но зато в чём минус – на дороге полным-полно пешеходов, которые совсем страху не ведают. И лезут прямо под колёса автомобиля, хотя ПДД существуют и запрещают им по проезжей части ходить. Деревня, ей богу. Пару раз чуть не сбили. – Да б… что ж они себя бессмертными вообразили – лезут как в деревне, прямо посередь улицы с автомобилями… сумасшедшие люди. – Ну так и машин немного, – пояснил мне мужик, – а это ваша машина? – Моя. – Это хорошо. Слушайте, а вы может быть поможете нашему горю? – Да? – тут же заинтересованно спросил я. – Может быть у вас и знакомства имеются? – Так. Что в конечном счёте надо? – Да мы с Лялей, – он притянул к себе за талию пискнувшую девушку, – свадьбу сыграть хотим. Сам понимаешь – надо много чего – и столы накрыть, и платье свадебное красивое, и машину… Может знаете, где по сходной цене найти и то и другое? – Без проблем, – хмыкнул я, – могу организовать вам и платье, и машины, и провиант. – Вот спасибо! – он обрадовался, – это же как хорошо. Слышала, ляль? – Да брось, может у него нет всего? – У меня есть всё, что вам может быть нужно, – уверенно заявил я, – правда и стоить это будет денег, но хоть не спекулторг. Много гостей будет? – Человек пятьдесят. – Ого, какая толпа… да, такую ораву накорми-напои – сразу банкротом станешь. Ладно, подумаем, что можно сделать. Меня, кстати, Фёдором зовут. Киврин Фёдор Семёнович. А вы… – Золотов, Геннадий Николаевич. Моя будущая жена, Елена Алексанна. – Вот и познакомились. Когда и куда привозить провиант? – поинтересовался я. – Да к нам домой. У меня своя квартира, – гордо заявил он, – на чистых прудах. – Ого. Район престижный. Свадьба когда будет? – Свадьба послезавтра. Сам понимаешь – война, разруха, ничего не достать – вот у нас ничего не готово. Так, в коммерческих лавках что-то конечно купим, но не более. Я хоть человек не бедный, однако ж спускать всё состояние на свадьбу – было бы странным. Машину купить хочу. – Машину я тоже могу вам организовать, – я свернул в сторону чистых прудов, – какую, кстати? – Да пока ещё не думал… – Могу такую организовать, как эта. Классика – траксион аван, французская. – Можно, конечно, – он помялся, – а сколько будет стоить? – Сколько стоит аналогичная по госцене? Я думаю около пятидесяти тысяч за всё – будет справедливой ценой. – Хм… А знаешь, сойдёт. Но сначала хотелось бы, так сказать, посмотреть товар лицом. – Без вопросов. * * * * * На свадьбе погуляли хорошо – и я там был. Притащил с собой целую машину и набил её всем чем только мог – тут было всё, вообще всё. Вино, сыра большой кругляш, окорок свиной, сотни три куриных ножек, овощи и даже фрукты – клубники килограмм десять, и многое другое – на такую большую ораву пришлось привезти целый грузовик еды – зато импровизированный стол, который накрыли прямо во дворе дома, ломился от еды – чудом века стали ананасы и бананы, которые население не умело кушать правильно. Поглядывало на меня, я ловко с ними расправлялся. Но надо признать – полтонны провианта я всё-таки обеспечил – под конец ещё даже консервов набрал, американская союзническая тушёнка, наше советское сгущёное молоко… В общем, венчали это всё салаты, самые разные, и пироги с мясом – выпечки соответствующей было много, всё это едва на стол помещалось. Стол длинной в двадцать метров, и всё заставлено… Для местного неискушённого богатым ужином, человека, это была немыслимая роскошь – послевоенная разруха, голод, в общем – полтонны провизии я обеспечил. Золотов смотрел на этот стол круглыми от удивления глазами. Я тоже откушал, а потом ещё каждому гостю предложил забрать с собой сумочку, в подарок. А было в той сумочке – колбасы две килограммовые палки, пять банок с тушёнкой, десять банок английского спама – та ещё нямка, но на голодный желудок отлично заходит, с макарошками тем более, фрукты и овощи, приправы, сливочного масла два килограмма и сухие концентраты – молоко сухое, пюре картофельное, яичный порошок – у местных эта военная провизия пользовалась не то чтобы большой популярностью, но… за неимением лучшего всегда годилась. В общем, сумки по килограмм десять еды в каждой, гости разбредались и тащили с собой, я каждому выдал такую. Свадьба началась вечером, и продлилась до ночи. Золотов несколько раз отходил со мной на поговорить, но всё как-то его отвлекали. – Ну наконец, – он уже подвыпив, покачивался, – Киврин, я тебе по гроб жизни обязан. Если чем-то могу помочь… – Да ничем, – я отмахнулся, – что ж, время позднее, не буду мешать новобрачным. – Постой, – он остановил меня, – постой. Я же с тобой расплатиться должен. За машину, а стол какой накрыл – так в коммерческом это тыщ на двести будет такой жратвы… – Ну не на двести, а на полтос максимум. – Да ладно тебе, я ж видел, ты ещё людям сумки с жратвой раздавал. Это я в тебе ценю. – Сумки от меня, – поднял я руки, – за них с тебя денег не возьму. – Вот это я понимаю, – он пошатываясь взялся за берёзку одной рукой, другой за жену, – Лен, сколько мы должны за свадьбу? – Договаривались на полтос. – Пятьдесят кусков. Что ж, гуляй рванина, ещё заработаем. Лен, выдай товарищу средства. Молодая жена Золотова пошла вместе со мной в квартиру. Я ему помогал взобраться. Там со мной уже расплатились. – Прошу, сумма большая, не потеряйте, – она достала из тайника какого-то пять пачек денег. – Благодарю. Что ж, если ещё что-то понадобится – обращайтесь. – Да где ж мы вас найдём то? – Возьмите мою визитку, там номер. Звоните, я постараюсь помочь. * * * * Звонок оказался для меня неожиданностью. Звонок от… старого знакомого чекиста. – Товарищ Киврин? – голос в трубке был серьёзным, – вы сейчас свободны? – Как ветер в поле. Чем могу быть полезен родной милиции? – Вы не могли бы встретиться с нашими людьми, где-нибудь. И объяснить им кое-какие детали? – Какие именно детали? – Например, кто вы и откуда. – А зачем им это знать? – Бросьте ваши игры, Киврин, – разозлился голос в трубке, – вас подозревают в шпионаже. – Ого. Как серьёзно. И где, за кем или чем я шпионил? – Пока неизвестно. – То есть – ничего не нарушил, но на всякий случай сляпаем дело? – я рассмеялся, – очень оригинально. – Бросьте, хватит. Нам всё известно. – Ого. И что известно? – Подъедьте в милицию и мы с вами поговорим. – И вы думаете после таких угроз, чуть ли не пристрелить, я поеду к вам? – я даже удивился такой наглости, – однако! – Хорошо, тогда встретимся где вы хотите. – Где-нибудь в людном месте. Скажем, в парке, где мы уже разговаривали. Но учтите – если вы сунете нос слишком глубоко, вас пристрелят. – Вот угрожать мне не надо. – Не я. Вас ваше же руководство просто пристрелит. Они не любят тех, кто слишком много знает. Через час в парке. Я положил трубку. Что ж, совсем обнаглели чекисты – уже и спокойно пожить нельзя, иди с ними объясняйся… Раздражает! Ну вот чего им не сидится нормально на попе ровно – я же никак и ничем никому не мешал. Скорее даже наоборот. А наблюдение за ними показывало – что они уже целое дело состряпали. Правда, у всех, кто это дело стряпал, обнаружилась ветрянка, корь, полиемилит, кишечные инфекции и прочие неприятности – так что прежде чем они сшили мне дело – пятеро сотрудников слегли с поносом, сыпью и прочими гадостями. На встречу, конечно же, надо одеть бронежилет и подготовить безопасность. Я попросил корабль взять под своё управление полторы сотни копий человека – дублей, и расконсервировав их, одеть по-местному и отправить вперёд меня. Вооружить до зубов, само собой. Дубли – это очень интересная штука. Роботы, человекообразные, и подходящие для работы там, где нужны люди. Хотя… они больше помогали не свихнуться чисто психологически, в одиночестве – я долго путешествовал, один. Когда я подъезжал к парку, уже почти все прохожие были заменены на дублей – на скамейках рядом сидели мужчины и женщины, сплошь дубли, два мужика резались в домино, а вот нужная мне скамеечка была пуста. Не считая старого знакомого милиционера-чекиста. – Добрый день, свободно? – я подошёл к нему. – А вот и вы. Что ж, пришло время представиться. – Старший лейтенант Петренко, – хмыкнул я, садясь, – будем знакомы, – я сел рядом, развалившись на скамейке, – и вот понять одного не могу – чем я вам не потрафил то, а? Вроде никому не мешаю, уголовщиной не занимаюсь. – А шпионажем? – Да боже упаси, я и так всё знаю, нафиг мне ещё что-то шпионить? – возмутился я, – и вот чем не устраиваю то, что пятеро дураков пытались мне дело сшить на пустом месте. Действительно на пустом месте – ведь ничего за мной нет, в принципе быть не может. – Так это вы их отравили? – изменился в лице старлей. – Я? Делать мне нечего, как травить кого-то. Ну что ж, старший лейтенант, рассказывайте, какие ко мне претензии? Он просверлил меня взглядом. Попытался, но не получилось. – Вы что, совсем не боитесь? – Чего? И главное кого? Этих пятерых молодцев, что вы привели с собой? – я ухмыльнулся, – два нагана, три ТТ, прямо стих какой-то. Так что у вас ко мне есть? – Вопросы, – он вернулся на скамейку, сложив пальцы перед собой домиком, и глядя на поверхность пруда, – ваше подлинное имя? – Я вам его назвал. – Год рождения? – Вы правда хотите это знать? – Да. – Что ж, год рождения три тысячи семьсот двадцать второй от рождества христова, планета Марс. – Вы издеваться надо мной вздумали. – Ничуть. А теперь представь, что это правда, – я склонился к нему, – вот поэтому от тебя, маленького старлея, руководство просто… избавится, – я щёлкнул пальцами, – предупреждал же. Нет, лезет, хочу всё знать… – Это не смешно. – Конечно не смешно. Поговорим на моей территории? Я попросил корабль транспортировать нас обоих на борт. Прямо в ангар, вместе со скамейкой. Старлей пискнуть не успел, как мы уже оказались в ангаре моего корабля. – Что за нахер, – у него волосы зашевелились, – где мы? – Ангарная палуба, – я зевнул, – моего скромного кораблика. Меня раздражала эта атмосфера, вот я и решил перенести переговоры в более подходящее место, – встал, – ну что, какие ещё вопросы? Старлей залип. Натурально так. Рассматривая тяжёлый грузовой челнок, стоящий неподалёку. – Ну что, – спустя долгую минуту молчания, дёрнул я его, – будем говорить? – А? Да, да, я не знаю, как на это реагировать… – Да никак не реагируй, – отмахнулся я, – у тебя были ко мне какие-то вопросы или претензии? Готов выслушать. – Да, да, конечно, – он спохватился, – собственно… – замялся, – я даже не знаю, как сформулировать… – Что я шпион, иностранный агент, и так далее, вплоть до мирового зла в одном лице? В общем, всё с таким апломбом, что меня надо немедленно схватить, навалиться толпой, посадить в камеру и показать, кто тут в доме хозяин? – насмешливо спросил я. – Ну зачем вы так… – А как? Это вот что, – я бросил на скамейку рядом с ним уголовное дело, которое они успели завести, – сшито белыми нитками, из больной фантазии аж целых пяти сотрудников госбезопасности. Ложь от первого до последнего слова. И как мне на это реагировать? – Мы думали что вы шпион… – На основании чего? Я что, возле каких-то секретных объектов отираюсь? Да и какие у вас могут быть секреты, в советском государстве даже собствнной ядерной бомбы нет, и технологии – серьёзно отстают от конкурентов. Боюсь, состава преступления тут не найти. – Мы думали, но я не утверждаю это, – чекист пришёл в себя, – если это правда… то как вы вообще здесь оказались? – Случайность, – я сел рядом с ним на скамейку, – роковая случайность. – А… – он наконец собрался с мыслями, – почему вы сразу об этом не сказали? – Кому? – даже удивился я, – есть бюро регистрации всяких пришельцев? – выгнул бровь, – пока ещё нет, насколько я знаю. Ваше государство молодо, слабо, едва держится, и если уж строго говорить по меркам моего времени – само по себе является лютым преступником, с чего бы я должен хотеть с вами общаться? – Но-но, это почему это мы преступники? – Дела шьёте, например, – я кивнул на папку, – знаешь, старлей, история не знает ни одного государства, которое подобным начало заниматься и не развалилось бы в ближайшие лет пятьдесят-сто. Советский союз не исключение – такое отношение к законности и порядку – аукнется. Болезненно, очень болезненно аукнется. И потом, время штука странная – сегодня вы власть, вам все подчиняются, а спустя годы красные корочки кидают под ноги и массово выходят из партии, плевав на всякие там идеи, и несбывшиеся надежды, а вас ваши же ближайшие сторонники шельмуют как только могут. Сатрапы, сталинские палачи, и так далее… – я поцыкал зубом, – забавная штука история, верно? И главное ведь тем, кто этим реально занимался – даже сказать в свою защиту нечего, кроме того, что «не мы такие, жизнь такая». Так что полномочия прибереги для других. – Хорошо, – он неожиданно легко согласился, – мне надо доложить о вас наверх. Ещё выше. Вы ведь меня отпустите? Нас же хватятся. – Да куда ж вы денетесь то, отпущу. Только вас или пристрелят, или сразу в дурку отправят. Я серьёзно. – Нда… но моё исчезновение же все видели! – Может и не отправят, тогда пристрелят. Ладно, ступайте с миром, если хотите. И потом, что вам от меня надо то было изначально? Мы так и не успели поговорить об этом. – Я хотел выяснить, что вы за человек, чем живёте, что делаете, и так далее… – Что ж, выяснили, – я сел рядом с ним, – много знать вредно. Вот например – что вы хотите знать? Когда Сталин помрёт? В марте пятьдесят третьего. Что с вами после этого будет? Да ничего особенного. Будет ли новая война? Нет, не будет. А что будет – настолько сильно будет отличаться от того, что вы ожидаете, что… не важно. Что ещё хочется узнать? Он выпучил глаза. – А… я не знаю. – А тем более я. Задавай вопросы. Отвечу на них честно. Вопросов у товарища не нашлось. По крайней мере, он долго формулировал несколько – и они все касались, как ни странно, ключевых технических и научных событий и открытий. И наконец, он решился: – Товарищ Киврин, раз вы обладаете такими феноменальными технологиями, почему вы не хотите нам помочь? – Чем? – Да я даже не знаю, чем, всем… – К сожалению, всем технологиям своё время, – я сел рядом с ним на скамейку, – понимаешь, какими бы хорошими, нужными и выгодными сейчас не казались те или иные технологии – в конце концов, всё упирается в невозможность их внедрить. Потому что уровень советской науки и главное – рабочего класса, как вы его называете, низок. Пока ещё идёт у вас эпоха классовой борьбы – хотя в мире она уже прошла с окончанием войны. Политическая или техническая помощь утопающему невозможна. – Хм… Так… и почему нет? На мой взгляд вполне себе разумное действие. – По порядку? Чтобы освоить хотя бы элементарнейшую электронику – понадобится море труда советской науки – и в результате будет что? – Что? – В результате выяснится, что массовое производство нецелесообразно, дорого, и вообще, для малейшей детальки нужно чуть ли не всю советскую промышленность с нуля перестраивать и поднимать на новый уровень. С добычи руды, с очистки, все технические цепочки переделывать и поднимать… К сожалению, не существует технических чудес. А люди ведь в них верят, – вздохнул я грустно, – поэтому, кстати, у вас многое засекречено из техники. Руководство верит в чудодейственные свойства обычных машин и оборудования. Люди, далёкие от науки, ждут от неё чуда и только чуда. И практически не способны отличить настоящее чудо от фокуса. – По вашему секретность говорит о вере в чудеса? Это довольно странное мнение. – Да нет, вы сами не знаете, как много засекречено того, что не представляет никакого интереса для иностранцев, или у иностранцев есть вполне коммерческие аналоги, которые к тому же лучше наших секретных разработок… Впрочем, дело конечно ваше… это так, отдельная мелочь. Заодно формирующая образ мысли государства. Как Хозяина и над страной, и над народом. – Да ладно, не так всё плохо, – отмахнулся старлей. – Да, пожалуй, я излишне критичен. – Тогда с вашего позволения – сниму китель и спрошу не как сотрудник, а как человек. Скажи честно, всё ведь херово в итоге вышло? – Это в каком масштабе? – с подозрением спросил я. – Да я о коммунизме. Чем это всё закончилось то? – Тем, чем и должно было закончиться. Чем дальше, тем меньше было революционного бреда, и тем больше пытались строить светское, обычное государство, пока оно просто не разрушилось. Посыпалось буквально всё – все отрасли и органы, всё. Практически во всём оказались страшные проёбы, на которые десятилетиями не обращали внимания по идеологическим причинам, везде перекосы, которые не могли исправить не разрушая до основания всю систему. А когда спохватились… всё уже падало как рушащийся дом. Ну и всё, на этом история советского коммунизма была окончена раз и навсегда. Репутация коммунистов низведена до нуля, как своеобразных политических сектантов, – я повертел в руках папку с моим уголовным делом, бросил её в сторону, – ты человек молодой, так что при твоей жизни это всё и случится. – И неужели ничего нельзя сделать? – А ты подумай – надо ли? Ведь система попросту не оправдала возложенных на неё надежд. Ни светлого будущего, ни социальной справедливости, ни борьбы с буржуазией, ни честных коммунистов… в итоге они просто вошли в ту же реку, что и аристократия – и разложились, деградировали практически мгновенно. У прежних, вы их белыми называете, монархистами, были своеобразные понятия о дворянской чести, культуре, порядках… репутации. У партноменклатуры и их «золотых детишек» не было ничего этого. И в итоге мы имеем типичный пример отрицательного отбора. Знаешь, есть положительный, когда каждое следующее поколение лучше предыдущего, есть обратное – отрицательный. Каждое поколение хуже прошлого. И вот в данном случае каждое следующее десятилетие воровали, даже убивали, пьянствовали и халтурили так называемые «чиновники», всё больше и больше. Образовав практически идеальную закрытую аристократическую касту, куда нельзя попасть извне, случайному человеку. Да ты это уже сейчас можешь наблюдать – к партийным людям относятся иначе. И не только в делах связанных с политикой, а и вообще. И перед законом они равнее, и возможностей больше, и знакомство с ними может многое решить… а дальше всё по простому – я ухмыльнулся, видя удивлённое лицо старлея, – дальше всё как обычно бывает в таких случаях. Блат, коррупция, моральное разложение, буквально несколько десятилетий – и мы имеем людей с красными корочками, для которых эти корочки – всего лишь билетик в касту избранных. В касту власти, карьеры, наград, почёта… – Пиздец. Полный пиздец. – Ну дык. И встаёт вопрос – а оно надо? – Как честному коммунисту – мне конечно обидно. – Мне даже жаль тебя, немного. Честные коммунисты всегда были и будут, но… сук всегда будет больше. Намного больше. – Эх, – он разозлился, – неужели с ними нельзя бороться? – А как? – я развёл руками, – если они и есть власть? Если за каждую суку вступятся товарищи. И вот ты уже не честный товарищ, а антисоветчик и вредитель. Нет, я изучал советский строй, целый год изучал, архивы, историю, и с натуры, так сказать… и скажу тебе, что это уже бессмысленно пытаться спасти. Добавь сюда ещё недовольство населения. У нас ведь как, я имею в виду в будущем, от двухтысячных годов и дальше… люди живут тоже небогато, и далеко до уровня жизни европейцев и американцев, но власть тут не при чём. Все видят, что распиздяйство, разгильдяйство, похуизм, воровство – причём не насаждаемое сверху, а снизу, то есть в народе… И все принимают как данность то, что мы живём так, как живём. Не первые в мире, но и не последние. Можем и умеем, но если бы не пьянство, лень и халтура – было бы совсем заебись. Понимаешь? – Вроде да. – А в советском союзе, особенно эпохи застоя – ситуация в корне другая. Халтура, воровство, похуизм и всё прочее – ещё более цвело буйным цветом, но… Но тут выходит партия на первую роль – и принимает на себя всю глубину и величину ответственности за жизнь народа. То есть говорит всем, что это не вы такие распиздяи, что не можете жить нормально, это мы тут всё это устроили. Нехватка продуктов, недостатки товаров – маркетинговые, количественные, всё прочее, все недовольства и весь негатив, порождаемый хуёво работающей экономикой… и всё это концентрируется на одной руководящей и направляющей силе – на партии. На государстве, на коммунистах. И если двадцать лет назад, в двадцать шестом, взять на себя всю полноту власти, абсолют, так сказать, казалось разумной идеей, то через двадцать лет это окажется не то что не разумной идеей… а самым натуральным самоубийством и издевательством. – Это то понятно. Власть подразумевает ответственность. Но почему тогда население так строго? – Потому что война кончилась. Индустриализация кончилась, и вроде как настал период пожить нормально. Молодые и горячие коммунисты постарели, стали пожилыми и спокойными мужиками. Молодняк хочет жить не хуже чем за границей – это тоже играет огромную роль, ведь в США настал экономический бум. Новая эпоха, эпоха процветания. Европа и Америка по уровню жизни ушли в резкий, стремительный отрыв от советского союза. – То есть люди просто перестали бежать за достижениями и началась спокойная, мирная процветающая жизнь, я правильно понял? – Совершенно верно. Спокойная, мирная, сытая жизнь, накопление капиталов, обустройство, желание жить лучше и уже не мириться с недостатками, а их искоренять. Совершенно другая эпоха, совершенно другие ценности. – И к этой эпохе советское руководство готово не было. – Тоже верно сформулировано. Короче говоря, советское руководство допустило ряд глобальнейших ошибок, фундаментальных, которые похерили их власть. Изначально довольно крепкую. Но самая большая ошибка – это командно-плановая экономика, сиречь ответственность партии за уровень жизни людей. Прямая и непосредственная ответственность. Люди всегда хотят жить лучше. Хуже того, большинство из них верят, что если бы не партия и её ограничения – то они могли бы жить лучше. – Да, это как минимум недальновидно, – признал старлей, – пока что я бы не сказал, что это видно, но… по всей видимости, если пожить достаточно долго без потрясений и войн, эта проблема выйдет на первый план. – Именно. Причём проблема то в чём – не в том, что люди хуёво живут. А в том, что они должны за это винить не себя, и не других, а только партию. Абсолют власти преобразился в абсолют ответственности. Хотят этого или нет. И вот, мы имеем руководство, которое а – не даёт жить лучше, бэ – явно заходит за рамки приличий во власти, це – постоянно тратит огромные средства на свои политические цели, при этом ставя их выше благосостояния народа, и последнее – ещё и сами морально разложились и превратились в барчуков, которые из себя строят хозяев жизни… вот такие пироги. Рано или поздно их просто должны были всех разогнать. Я ответил на твой вопрос? – Пожалуй да, – Старлей бегал вокруг скамейки, возбуждённо, видимо, моя речь сильно его задела, – я и сам не понимаю уже, где правда, а где ложь… – А ты не парься, – я как раз сел на скамейку, – не парься. Всё произойдёт. Тем более, ты подумай, даже если ты будешь критиковать власть, указывать на ошибки, разрушающие её изнутри… коммунисты на всём протяжении своего существования абсолютно не держали удар. Малейшая критика – и всё, либо дурачка включают, либо расстрельную команду к делу подключают. Пока их самих не начнут линчевать – они так ничего и не поймут. Лучше просто играть по их правилам, поскольку они сами установили такое правило – или ты подчиняешься как есть, или идёшь нахуй. Старлей махнул рукой: – Да ладно. Разберёмся. Слушай, я правда не знаю, как мне поступить, чтобы меня ещё чего доброго не грохнули. – Вот я тоже не знаю. Но я же предупреждал, а? Предупреждал. Много будешь знать – мало будешь жить. Ладно, давай закончим разговоры о политике? А то они явно ничем хорошим для тебя не закончатся, кроме разочарований тут в общем то и нечего ловить. – Точно. Техника, – он повернулся, – слушай, расскажи про технику будущего? – А зачем? – я вздёрнул бровь. – Интересно. – Ну так расскажу. Технологических чудес не было, и никогда не будет. Вот собственно на этом можно было бы рассказ завершить. Я думаю, тебе не следует слишком много знать о технике – тоже печального много. – Верно… ладно, обойдёмся без этого. – Ты машину водить умеешь? – Да, а что? – Есть у меня хобби – нравятся мне старые авто. Да и тебе может быть понравится, давай я просто дам тебе покататься на разных машинах настоящего и будущего. А там… собственно, чего там? – Нет, я конечно не против, но… зачем? – Многое поймёшь. Итак, пошли со мной, вон в соседний ангар. Там у меня коллекция автомобилей… * * * * Пожалуй, нет такого блаженства нигде иначе, как то, которое испытал наш старлей, когда управлял той машиной, которую я ему дал. И его можно понять – машина сделана по всем канонам будущего – салон удобный, кресло более комфортное, чем в машинах сороковых, ничего нигде не дует, светло, никакого пластика в отделке и сама отделка очень богатая на всякие мелочи. Всё сделано… иначе, чем наверное представлял себе он. Всё просто изготовлено на совершенно ином технологическом уровне. Это был мощный полувнедорожник – кроссовер, как сейчас принято их называть. Сделанный точь в точь по чертежам прошлого – кроссовер был красив, уютен, приятен на вид… Мы выехали на безымянную трассу – корабль транспортировал нас на одну из многочисленных дорог советского союза, дорога оказалась щебёночная, и мы потихоньку ехали. Я заодно показывал ему, что да как нужно делать – где включать поворотники, как переключать передачи, когда это вообще надо делать вручную, и так далее. Он осваивался быстро. Мы транспортировались обратно. Слегка запылённый внедорожник заставил старлея просто верещать от восторга – это была машина! – Не понимаю, как сделали так тихо? Двигателя почти не слышно, поразительно. А сколько всяких кнопочек, ручек, приборов – как в самолёте. – И не говори. Я думаю, ты кое что понял о технологиях? – Хм… – он посмотрел на меня, – признаться, пока я слишком под впечатлением. Нужно собраться с мыслями. – Даю подсказку – в машине несколько ЭВМ, дохуя электроники, электрики, электромеханики и прочих прелестей, но… ничего такого, чего в принципе не существует сейчас. Двигатель, руль, колёса… а ведь это машина семидесятилетнего будущего. – Да, – он задумался, – да, знаешь, это чувствуется. Продуманность и комфорт, вроде ничего нового, но… – И никаких летающих автомобилей, или чудо-юд на дороге, – поднял я палец, – и никаких техночудес. Те же цилиндры, поршни, кардан, колёса, руль… Классика! Ладно, пошли. Раз уж ты вернёшься, позволь подарить тебе кое-что. Чисто из интересу. – И что же? – Вот этого красавца, – я стянул ткань с автомобиля, который стоял тут, рядом. И это был шикарный автомобиль. Их тут было три штуки – все одинаковые. Старлей подошёл, оценил. – Бьюик. Тридцать седьмого года. – Именно. С него слизан ЗИС-101. Но что более важно – внутри это нихуя не бьюик. Я лично занимался разработкой этой машины. Залезай. Старлей залез, я сел рядом. Он сел на место водителя и удивлённо осматривался. Плюсом машин этого времени являлось то, что они… ОГРОМНЫЕ. Действительно огромные – тут можно было не снимая шляпы сидеть – высота машины метр семьдесят. Даже оригинальный салон бьюика – очень, очень комфортен. Я же его переделал… – Помесь автомобиля прошлого и будущего, – прокомментировал старлей, его молодое лицо было очень выразительным, он смотрел на машину с искренним недоумением, – необычно. – Да, необычно. Поехали, я по ходу объясню тебе в чём дело, – мы транспортировались вместе с машиной на всё ту же дорогу. По правде говоря, это было просто кольцо, асфальтобетонная, прочная, кольцо диаметром в десять километров. Дорога вроде и простая, построенная в самом отдалённом регионе союза – в Якутии. Чисто для проверки своих машин. Старлей тут же дал газу, и машина очень, очень бодро стартанула. – Ого. Сколько же здесь мощности? – он довёл скорость до сотни, прежде чем перестал давить на газ. – Пятьсот лошадей ровно. Дизельный двигатель, очень мощный, тяговитый. Пять сотен лошадок на тысячу шестьсот килограмм веса. Машина шикарная, по правде говоря – сам смотри, сидения сделаны анатомические, ходовая с новой, улучшенной подвеской, имеются стабилизаторы устойчивости, антиблокировка колёс, до двухсот разгоняется только в путь. Правда, управляемость… нда. Это не спорткар, скорее GT-класс. Быстрая, но комфортная. Я использовал большое пространство в машине с максимальной выгодой – имеется кондиционер, отопитель, двадцатичетырёхвольтовая электрика – стартер просто отлично заводит движок. С кнопки. Коробка передач автоматическая, пятиступенчатая, плюс пониженная передача. – Звучит даже как-то страшно. – Ну почему же… самое главное – эта машина чрезвычайно надёжна и прочна, как военная. И при этом максимум комфорта – зональный климат-контроль – голову можно охлаждать, ножки греть. По сути, я избежал применения почти всех секретных технологий – микроэлектроники или чего-то в этом роде. Машина с классическим механическим управлением. – Руль лёгкий. Гидравлика? – Она, родимая. – Чувствуется, – Старлей сбросил скорость, – то есть ты говоришь, в ней нет ничего секретного? – до него дошло, что я сказал. – Ничего. В этом то и прикол. Я дарю тебе эту машину. – Отберут. – Тогда я подарю тебе все три. Пусть изучают оставшиеся две – всё равно ничего не поймут. – Всё равно отберут, – вздохнул старлей. – Пусть это будет эксперимент. Я хочу посмотреть, как поступит твоё начальство – если отберут то смысла с ними вести дела не будет, если оставят – то, может быть, я с ними даже смогу о чём-то договориться. – Это им нельзя сказать, сам понимаешь. Подумают… что для себя стараюсь. – Понимаю, и не надо им это говорить. Я просто буду наблюдать за судьбой машин – если тут же бросятся изучать и отберут, засекретят, то о чём может быть разговор, если собеседник считает себя выше других… если заберут две и третью оставят тебе, проверив, нет ли в ней чего-нибудь запрещённого – то с ними будет разговор. – Что ж… сразу могу сказать – отберут, скорее всего. И совсем не по злобе или из каких-то не таких побуждений – у нас в стране просто – частной собственности нет, а тут такое… конечно заберут. – Вот я и посмотрю. В отличие от коммунистов, я частную собственность уважаю и если кто-то хочет быть моим деловым партнёром, то от него требую то же самое. Моя, если так хочешь, жизненная позиция, прошла проверку десятками веков, и осечек не давала. А коммунизм и ста лет не прожил, саморазрушился, как дефективный строй. Так что есть серьёзные основания заявить, что я прав, а они нет. – Эх, ладно, – старлей вылез из машины, – хорошо. Если такова твоя проверка – пусть будет, сопротивляться не буду, но… не надо рассчитывать на то, что сверху решат вдруг уважать частнособственнические настроения. И вообще… * * * * * В зале коммерческого ресторана «Арарат» было немноголюдно – играла музыка, причём живая, люди пили, преимущественно пьяные, развлекались, народу хватало – фронтовики, и прочие, у кого деньжата водились. Уголовный элемент по коммерческим ресторанам да магазинам не ходил – могли и заприметить, у кого деньжат много, а рожа уголовная. Я давно заметил, что фейс-контроль в таких ресторанах меня не то что пропускает, а ещё шапочку снимают и вежливо проводят внутрь. Почему? Да потому что, наверное, местный «фейс-контроль» занимается тем, что определяет, у кого есть деньги, а у кого нет, и преимущественно по советскому типу людей. Советский человек – это такой типаж, я уж не знаю точно, чем и насколько сильно отличаюсь от советского человека, но судя по всему – очень сильно. Наверное, местных выдаёт всё – и взгляд затравленный и просящий, и походка, и какая-то внутренняя наглость. Отсутствие манер в мелочах. Поэтому вежливо кивнув швейцару, мы прошли в ресторан – старлей на буксире. – Я вижу, ты тут бываешь. Знают. – Нет, что ты, в арарате впервые. – Странно. – Ничего странного. Они все такие, швейцары, отделяют мух от котлет и советских провинциалов от тех, у кого деньги водятся. Я для них – пришелец, словно марсианин. Никак меня прочитать не могут. – Ты о них говоришь так, как будто это следователи. – Ты недалёк от истины. Нет человека, который лучше других по внешнему виду и поведению скажет о человеке, чем швейцар в ресторане, или любом другом культурном заведении подобного толка. У них нюх на это дело куда лучше собачьего… Девушка, да, девушка, – махнул я рукой, – обед на двоих крепких, уставших трудящихся, с хорошим аппетитом и любовью к хорошей кухне. – А если поподробнее? – Девушка вымученно улыбнулась, мол, нашлись тоже мне, гурманы… – Хорошо, – я открыл меню, – записывайте – стейк из лосося – во время жарки обязательно сбрызнуть лимонным соком и белым вином, иначе отправим обратно. Стейк из телятины, средней прожарки, медиум рар, морские гады на кухне имеются? – В смысле? – Мидии, кальмары, креветки, крабы, осьминоги… – Есть крабы. – Вот, крабовых ножек, можно без хитина, где-то полфунта, грибное ассорти – это что такое? – Грибы, белые, шампиньоны, лесные… – Опята. Только опята, в дополнение к телячьему стейку, грамм сто, не больше, бутыль вина… так, у вас я вижу грузинские в основном… а хрен бы с ними, просто принесите самое дорогое – крутанём рулетку. И вот, оливки – тарелочку, но передайте чтобы их слегка пропекли в духовке, сбрызнув белым вином. Ну вот же, салат с креветками, а вы говорили, крабы. – Креветки – только для салата. – Посчитайте нам десять, нет, двадцать порций салата, и принесите сюда креветок, хорошо проваренных. Если повар сделает к ним сливочный соус – моё ему почтение. Так, фрукты, овощи… с фруктами у вас беда, сударыня. Бананов – и тех нет. Она развела руками. – Я всё правильно записала? – Да, вот всё это – и в двойной экземпляре. И вот ещё что, на десерт нам кофе, налейте пивной бокал кофе, капучино, только чтобы сливки были жирнючими, и полкружки пены! Зёрна у вас какие? Девушка замялась. – Эм… – Ладно, больше гари – меньше ям. Робусты нет? – с надеждой спросил я. – К сожалению, не завезли. – Ладно. А пока можно нам с товарищем для апперетиву по рюмке коньяка – только посмотрите там лучший. – Конечно, – она упорхнула. Старлей с круглыми глазами спросил: – А ты всё это съешь? – Ты же мне поможешь? – с надеждой спросил я. Судя по совершенно бесстыже бросаемым на нас взглядам официанток, они уже перемалывали клиентам косточки. Как это… некультурно. Никакой культуры бизнеса нет – просто неэтично обсуждать клиента, даже когда его нет рядом. В зал аж выглянул повар, чтобы посмотреть на такого гурмана, который заказал выбросить двадцать салатов, чтобы покушать креветок. Нам принесли по рюмахе коньяку. Старлей опрокинул рюмочку и чуть разговорился: – Слушай, я вот одного не пойму. Как тебя угораздило у нас то появиться? – Природная аномалия, – развёл я руками, – время оно весьма непостоянная штука. – И тебе не захотелось вмешаться, что-то сделать… – А зачем? – я пожал плечами, – и так неплохо. Нет, конечно плохо, но зачем я то нужен? Так что спокойно себе живу, кушаю вдосталь, мягко сплю, развлекаюсь коллекционированием автомобилей, кое-как помогаю местному населению – просто по доброте душевной. Вот примерно как-то так и живу. – Другой уже бежал бы сломя голову, мол, пустите меня, имею ценные сведения… – Потешить чувство собственной важности. Мол, какие важные люди, а меня, меня, меня слушают, развесив уши, – хмыкнул я, – низко и грустно. Каждому приятно почувствовать к себе внимание, что его слушают, прислушиваются… – я покачал головой печально, – я не из этой оперы. – А жаль, даже, немного. Было бы интересно, что человек с другим масштабом, так сказать, знаний, мог бы сказать по тому или иному вопросу. – А что я могу сказать… Могу предложить сделку правительству. Если правительство конечно вообще намерено слушать такого человека, как я. – И какую сделку? – Очень простую. У меня там корабль, предназначенный для разворачивания колонии. И громадное количество промышленного и сельскохозяйственного оборудования. Оно уже год лежит мёртвым грузом, а могло бы добыть ресурсов – жратвы и руд, как небольшая, но развитая страна. Много, в общем. Так что я мог бы развернуть агропромышленный комплекс на территории союза. – Кхм… то есть у тебя там есть всё для этого? – Вообще всё. Хоть в тундре могу выращивать помидоры, хоть в сахаре огурцы, лишь бы была вода, хотя бы недалеко, и кое-какая почва. Мог бы сделать много полезных вещей – но подумал тут, а оно нам надо? – Нам – надо. А вот тебе не знаю. – Мне оно вроде бы и не надо. Так, для собственного интересу чем-то руки занять всегда хочется. Предложение моё такое – мне пять миллионов гектар земли, я с них урожай, по тридцать центнеров с гектара, в казну. Остальное – на продажу. Знаешь, нынешняя коммерция – начата конечно далеко от рыночных целей. Скорее сдержать спекуляцией инфляцию, но это единственная жилка в правильном направлении, чтобы советская экономика вообще работала. Без рынка она не сумеет выжить. Какой бы мощной она не казалась руководителям, в итоге всё равно – пока есть чёрный рынок и спекулторг, блат, кумовство, экономика не справляется со своей задачей. Только когда такие явления как спекуляция исчезают сами собой – экономика в порядке. – Я знаю, ты адепт рыночной экономики. – Ну а что поделать, если кроме неё другие системы раз за разом пытались делать, раз за разом они терпели крах. И неизмеримо более развитая технически, плановая экономика терпела крах. Несоизмеримо блолее развитая, чем имеется сейчас. Как показала практика, для России самой эффективной является рыночная экономика с опорой на крупный капитал – то есть на олигархат, на громадные предприятия, группы компаний. – То есть на эксплуатацию. – Ну, если воспринимать это как в девятнадцатом веке – то всё эксплуатация. А если сравнивать условия труда в СССР позднего периода и аналогичные в капиталистических странах – то в СССР эксплуатацией считали то, что людей вообще заставляли работать эффективно, с нацеленностью на результат, а не просто прогнать плановые показатели, кое-как и пойти бухать… – я покачал головой, – ужасающий менталитет вырастет, ужасающий. Люди, воспринимающие работу как повинность. Как по суду – исправительные работы, только тут без суда, но всё равно принудительно. – Весьма спорно. – Не думаю. Понимаешь, со временем всё же экономика остального мира расти будет гораздо быстрее и эффективнее советской – и дело тут не только в распиздяйстве – но и в том, что советская замкнута. Ну что есть у СССР – горстка стран-аутсайдеров. Стран-неудачниц из азии и восточной европы. Любая перспективная страна – китай, например, послала СССР на три буквы. И были правы – к примеру как разругались советские коммунисты с китайскими – китайские замечали все те перекосы и слабости, которые к ним экстрадировались из советской компартии, и в итоге просто набрав побольше добра в свои руки, объявили советских коммунистов волюнтаристами, предателями идей коммунизма, и спокойненько отпочковались. Конечно, они сами натворили делов, было дело, но ведь смогли же, отказавшись от плановой экономики, построить первую, сильнейшую экономику мира. С ВВП сравнимым со всем остальным миром, вне китая… Страна-завод, конечно, страна-фабрика, но ведь получилось же у них по-своему, по-китайски, устроить кузькину мать всему остальному миру. Старлей пожал плечами: – Ты думаешь, они только из-за разрыва с СССР так взлетели? – Нет, не только. Это был первый толчок. Отказ от плановой экономики – вот причина стремительного взлёта. Они построили ту самую идеальную экономику – рыночная, с огромным регулятивным действием государства. Фактически, рынок под контролем коммунистической партии. – Это уже звучит бред. Идеи коммунизма далеки от рыночной экономики. Они прямо ей противопоставлены. – Если уж совсем серьёзно – то идеи коммунизма были в коммунах и прочих фантасмагориях, которыми болели люди в двадцатых. Есть одна идея – что есть власть, и эта власть должна быть эффективна. Всё остальное – что там какие-то идеи, коммунизмы строить, это так, тьфу и растереть. Не построят ведь, как бы не пытались. – Говорить подобное вслух у нас чревато. – А пусть чреватят. Мне то что – чпоньк и исчез с радаров. – И всё-таки, постарайся лишний раз не нервировать народ на политические тематики. – Что я, совсем без мозгов что ли? Лавры оппозиционера мне пока голову не жмут. – Если всё так плохо, как ты говоришь – почему тогда так долго просуществовал режим? – Нефть. – А? – Нефть. Гигантские запасы нефти в Сибири. Нефти и газа. Знаешь, ещё в шестидесятых годах СССР был вынужден закупать зерно. Черчиль шутил по этому поводу. И закупки зерна сначала казались мелочью, но чем дальше, тем больше происходили, и больше закупалось. Сельское хозяйство просто коллапсировало. Оно самая сложная, самая чувствительная к этому делу отрасль. А народу даже в сытые времена жрат хотелось больше. Читал из книжек, что первый визит советского человека в иностранный супермаркет был сродни ударом по башке кувалдой, и по всем идейным воспитаниям. Ну не могли себе люди представить, что горы продуктов, на полках до потолка, и в зале на стеллажах, а не около стеночки. И от пола до почти потолка, пока дотянуться можно. И что это всё есть, и сыра двадцать сортов, кефира семнадцать видов, пива пятьдесят четыре марки… и никто вокруг с ума не сходит, а выбирают ещё... Советский человек представлял себе изобилие как наличие всего, сразу и по социалистическим ценам. Наивные люди. Но не в этом дело – я про сельхоз говорил, моя тематика, – нам принесли лосося. Я взялся его поедать, шустренько так. – Сельское хозяйство чувствительно к этому делу, к экономике. Можно сказать – это у самой линии фронта экономики находится, а промышленность, рудодобыча, это где-то далеко в тылу. Ну, кроме наукоёмких отраслей – радиотехника, электроника… Когда что-то происходит – первым под удар попадает сельское хозяйство. Люди там не так централизованы и организованы, результат строго зависит от технологий, от количества людей, а сами люди довольно свободны – хош в поле работай, хош в город едь, учись, там в работяги подавайся… Советское сельское хозяйство начало коллапсировать… – я задумался, – да практически всегда было в перманентном кризисе. Когда зерно начали закупать за границей – это был провал. Провал советской экономики – она не может прокормить народ. Тогда бы, в конце пятидесятых, начале шестидесятых, всё и закончилось – если бы не нашли в середине шестидесятых нефть. Огромные запасы сибирской нефти позволили закупать за бугром зерно, технологии, и держаться на таком вот подсосе от запада, ещё два десятилетия. Печальная картина того, как просто не справляющаяся экономика уцепилась за соломинку, но рано или поздно соломинка надломилась и пришлось пойти на дно. Старлей грустно вздохнул. – Действительно грустная история. Хотелось бы её предотвратить. – Тогда нужно убедить руководство союза перейти к китайской модели экономики. То есть рыночная, экспортно-ориентированная экономика, под контролем государства. Причём не таким контролем, что мол олигархов щипать и показывать, кто в доме хозяин – это как раз всё разрушит, а под контролем закона. Тогда, может быть, удастся всё исправить. – Думаешь это уберёт проблемы? – Нет, что ты, ещё больше проблем будет. Но они будут совершенно другой природы. Не опасной для государственности. – Например? – Нехватка инвестиций – перманентная и постоянная. Когда вроде бы идей для бизнеса много, но денег чтобы их реализовать, нет. Инвестиционная привлекательность – когда иметь бизнес в определённом месте – выгоднее чем в другом. А это уже зависит от того, насколько чётко и беспрекословно работает и исполняется закон. Без малейших следов стороннего, государственного влияния – строго и чётко. Неотвратимое и строго по закону, наказание для всякой уголовной шушеры, которая вокруг бизнеса обычно трётся. От инфраструктуры тоже сильно всё зависит – дороги, железные дороги, аэропорты, транспорт. Тут гораздо легче всё это прогнозировать и развивать – потому что нет жёсткости. Негибкости, я имею в виду – социалистическая экономика имеет много странностей, я про них читал. Например – есть у нас производство ЭВМ, есть двести предприятий и институтов, каждому нужна ЭВМ. Как это решается в рынке? Кто больше заплатит, или раньше забронировал. Как решается в социализме? Решением сверху. И зачастую решение принимает человек, который ни в данных предприятиях, ни в электронных вычислительных машинах, вообще ничего не понимает – просто по политической сообразительности. Вот у того завода есть план и орден ленина, а у какой-нибудь ГЭС, которой тоже нужна ЭВМ, ничего такого нет, предприятие вообще из другой отрасли и связей прямых нет. В итоге человеческий фактор вмешивается в те процессы, в которых он не должен быть. – А в капитализме – есть ли гарантия, что тот, кто больше заплатит, имеет больше нужды? – В капитализме чем больше заплатят – тем больше прибыль производителя. Следовательно, тем выше производство, тем больше будет произведено ЭВМ в будущем. Тем лучше живут те, кто эти ЭВМ делает. Это раз. И двас – её купят исходя из расчётов рентабельности, а значит – купит тот, для кого она принесёт больше прибыли. Следовательно, всё естественным образом произойдёт так, как экономически более выгодно. Хотя и тут есть человеческий фактор, идеальных экономик не существует. Но всё же, не будем его учитывать, обычно перед закупкой думают, насколько оно надо, и окупится ли покупка… В рыночной системе каждый сам анализирует наиболее эффективную модель ведения бизнеса и следует ей, ну или по крайней мере – сам принимает решения, и сам за них несёт ответственность. Если дурак – то обанкротится, если нет – то будет приносить пользу. – В конце концов, это будет эффективнее, – старлей, пока я приканчивал мелкими кусочками телятину, уже переходил к вину и креветкам, он кушал медленно, я тоже не спешил. – Именно. Нет, у плановой экономики есть свои плюсы, они несомненны, но по здравому размышлению… Жизнеспособности не хватает. Гибкости и способности держать удар. И социальной справедливостью, опять же, она даже не пахла – я не хочу сказать, что в капитализме лучше, но по крайней мере там есть возможность подняться. Без связей, без взяток, без нужных «знакомств», без которых никуда не пустят… Есть свои минусы, но они уже не в сфере экономики, а в сфере криминала. Здесь тоже есть ворьё, очковтирательство, приписки, и многое другое – но это вообще как фактор не учитывается – это криминал, за него ответственны люди с такими наклонностями, а не система в целом. – Занятное мнение. Я думаю, мне будет о чём подумать на досуге. Слушай, ты говорил про гектары, ну про сельское хозяйство там… – Да, было дело. – Это деловое предложение? – Оно самое. Чего оборудованию пылиться – ему пахать надо, в прямом смысле слова. Марс пока ещё непригоден для земледелия, так что хотелось бы на земле развернуться. – Я могу передать это предложение. – Работа фермы не потребует моего непосредственного участия, так что нужно только согласие и чтобы освободили место. Пять миллионов гектар. От пяти до десяти миллионов, вообще-то. – Хорошо, звучит довольно неплохо. Целинные земли подойдут? – Типа казахстанских? Очень даже подойдут. Придётся построить ветряки, чтобы эрозия почв не помешала. Целину ведь поднимали, десять лет спустя – гигантский суперпроект, я про него вроде говорил уже. – Нет, не говорил. – Пытались, в общем. Год-два собирали рекордные урожаи, а потом оказалось, что не всё так просто. Опять проблема человеческого фактора – лидер не хотел слушать противников, в итоге оказалось что ветер, эрозия почв, без лесов не получится нормальной экосистемы для земледелия, и вот… закончилось плохо. – Хм… да, если ты решишь эту проблему – то милости прошу, по тридцать центнеров с гектара стабильно? – Стабильно. – Тогда я думаю, это роскошное предложение. – Я тоже так думаю. Остальное – оставлю себе и получу право сбывать как захочу. Захочу за валюту, захочу на внутреннем рынке, за рубли, коммерчески. Устраивает? – Не я принимаю решения, но если я вообще что-то смыслю в экономике и сельском хозяйстве… отдать тебе пустые целинные земли и получить взамен сто пятьдесят тысяч тонн зерна – это звучит неплохо. – Я тоже так думаю. – А какой урожай ты себе оставишь? – Я думаю, если это будут степи казахстана – то… нет, желательно не казахстан, а хотя бы близкие к нему земли, но в РСФСР. Не хочу за границей всё это делать. – Передам. – Я думаю, урожай от ста до ста тридцати центнеров с гектара можно получить. Думаю так же заняться животноводством – пустить оные центнеры на корм скоту, а не для людей, и получить в итоге мясо. Прежде всего – курицу. Птицефабрику построить, курочек жирненьких завести – дело нехитрое. Растут они быстро, мясо дают… вполне приемлемое. И цена неплохая, и спрос всегда хороший. Мой собеседник кивнул: – А не лучше тогда тушками кур расплачиваться? У нас в стране с мясом не так чтобы очень богато, если с различными растениями народ ещё легко справится, птицеводство… тут технологии нужны. Персонал, сложностей много. – Я могу предложить готовую продукцию. То есть перерабатывать этот урожай в готовую продукцию, в виде муки, макарон, или даже круп, и продавать их на внутреннем рынке, и вам соответственно сдавать долю. По моим расчётам, сейчас для вас это действительно – бриллиантовое предложение. Дефицит рабочих рук после войны, дефицит техники, разруха в деревнях, всё довольно грустно. – Да, вот тут всё правда требует капитальной работы. Слушай… – он застыл с креветкой на вилке, – ты показал мне много машин. А тракторы? Какие есть тракторы? Сельхозтехнологии? Ты же ими владеешь? – В полнейшем объёме, – улыбнулся я, – плюс это моя специальность. Профессия. – Правда? – Правда. Довольно престижная и прибыльная, кстати. – Действительно? – Более чем. Знаешь, вырастить еду на какой-нибудь промышленной планете, где чтобы добыть воду, нужно изъебнуться с льдами, очисткой, а атмосфера состоит из аммиака, грунт с хлором и метаном, надо быть ёбаным гением химии, физики и техники. А стоимость еды в таких условиях может быть весьма серьёзной, так что и прибыль большая. – Понятно, – он огляделся. Ресторан был полупуст, кроме парочки пьяных, почти лежащих на столе, и с ними там ещё официантки возились, – вот об этом мы могли бы поговорить предметно. Возьму на себя смелость и даже самодурство, попросить тебя поделиться знаниями. И технологиями. – Я уже говорил, – я вздохнул, – технологии такая штука, что идут в связке со всем остальным. Понимаешь, вот к примеру трактор конца двадцатого, начала двадцать первого века. Требования к чистоте металлов и точности металлообработки – как у современного реактивного самолёта. А это трактор, прошу заметить. Море электроники, сложнейшая гидравлика, чтобы работало столь же сложное навесное оборудование, и двигатель… да тут ещё и нефтедобычу и нефтепереработку надо с нуля почти поднимать – не будут хорошие трактора на таком дизеле, как у вас, ездить. – Допустим, это можно решить, химики не зря свой хлеб едят. Нефть то есть, и много. – Тут да, уел. С электроникой тоже – без неё можно обойтись, хотя она позволяет многократно усложнить машинерию, без увеличения нагрузки на водителя. Да, пожалуй, тут можно кое-что сделать. Можно пойти по двум путям. Смотри. Первое – я строю собственный завод. Роботизированный, для производства тракторов, машин и прочего – уровнем намного выше имеющихся, можно сказать – всё равно что ленд-лиз или нечто в этом роде, вроде поставок из-за рубежа, из соцлагеря или закупки у капиталистов. И продаю это советскому союзу – наличие такой, сверхкачественной техники может сильно подстегнуть собственное развитие. Путь второй – я вмешиваюсь в вашу систему промышленности и лично начинаю раздавать пряники и подсрачники производственникам, чтобы они двигались в нужном направлении, поставляю кое-какое производственное оборудование, которого не хватает, ресурсы, вроде стали, цветных металлов, технологии – вроде сварки, объёмной штамповки, автоматики, и так далее. И это будет довольно печальный опыт, так как нарушит неразрывность собственной техноцепочки. Но даст наибыстрейший результат. – Второе, конечно, выглядит презентабельнее. Но сдюжите ли? И потом, ещё остаётся вопрос эксплуатации. – Ну тут дело другое. Более щепетильное. Впрочем, не важно, меня больше волнует экономика. Рыночная жилка в ней, и чтобы она стала эффективнее. Послевоенное время – время экономических чудес. В Америке, в Японии, в Германии – колоссальный экономический рост, технологического прорыва в разных областях, экономика как на дрожжах растёт... Один советский союз только кое-как вылезает из той задницы, в которой оказался и кое-как пытается утвердиться на ногах – так и с этим не справятся. Обидно? Мне да, за державу обидно. Почему все, и победители и проигравшие, жирнеют и богатеют, стремительно развиваются, а мы в итоге оказались в дураках? Конечно, я хочу это изменить, но увы, знаний недостаточно, чтобы самому что-то делать. Сообщить, сказать… зачем? Поможет ли? Прислушаются ли? Не думаю. – Ты слишком мнительный, как по мне. Общая черта наших интиллигентов. – Да, возможно. – Может быть просто надо попробовать? Хуже вряд ли сделаешь. – Да нет, хуже только так можно сделать. Ещё хуже. Спровоцировать такой пиздец, как в северной Корее, где тоталитаризм перешёл все границы разумного и превратился в абсолютную монархию, с политической религией с коммунистическим уклоном. В общем, в масштабах бреда. Я не хочу даже шанса того, что всё пойдёт под откос по самому негативному сценарию. Хотя… если так случится – то бомбанёт советский союз быстрее, может случиться новая мировая война, и на этот раз с ядерным оружием, и чем оно закончится – никто не знает… вполне возможно, поубивают люди друг друга и всё. Не будет дальше истории. Один я со своим кораблём останусь. Старлей подумал. Посмотрел сытым взглядом на креветок. – Накушался. До отвалу. Не могу больше, а тут ещё стейк… о нет. – Если хочешь – можно упаковать и на вынос. В холодильник кинешь, потом доешь. – Да нет у нас холодильников. – Ну нет так будут. Надо и этим вопросом когда-нибудь заняться. Бытовой техникой, я имею в виду. – Да, – он отмахнулся, – чего уж там. Давай так, я конечно постараюсь всё передать, как можно дословней, не уверен, что получится… – Если хочешь – могу тебе распечатать стенограмму наших разговоров, или аудиозапись сделать. – Во. Стенограмму, очень полезно. – Хорошо, организую. Папка будет в твоей машине. – Очень полезно. Так, хватит, вечер уже, а встретились мы утром. За день столько мозги напрягал, что хочется денёк-другой отдохнуть и всё обдумать. – Это тебе удастся. Кому бы в итоге стенограмма наших разговоров не попала – там тоже будут думать. Поеду ка я домой, устал тоже. – А ты где живёшь? – Снимаю квартиру. Тут недалеко – как раз в том доме, около которого мы машины оставили. – Правда? Я думал у тебя запросы посолиднее. – Ну сам по себе дом снимаю, если точнее, – хмыкнул я, – так что двор тоже мой. Сейчас уже десять вечера, если хочешь – можешь у меня заночевать. Я в обиде не буду, всё равно дом пустует большую часть времени. Или используется как склад и перевалочная база. – Кхм… ладно. Звучит заманчиво. Наши люди наверное уже забрали машины. – Наверное. Девушка? Рассчитайте нас. Весь ужин стоил целых три тысячи рублей – по местным меркам это финансы. Отстегнув три куска, и ещё пару сотен девушке, за оперативность, я покинул рэсторан. Вечером два бьюика выглядели куда презентабельнее, чем посреди дня – блестели прекрасно отполированные корпуса машин, мы с старлеем выехали от ресторана и вскоре оказались снова у того невзрачного маленького домика. Халабуда, скажет кто-то, посмотрев снаружи. Однако, внутри нас ждало почти что разочарование – халабуда медленно превращалась в роскошную квартиру. Я потратил как-то целых три дня на то, чтобы отремонтировать тут всё капитально, вот прямо очень капитально. Интерьеры тут конечно не космические, но вполне в духе двадцать первого века – приятная мягкая подсветка, навесные потолки, паркет из дуба, ковры, мебель соответствующая, жил я на втором этаже, в трёхкомнатной квартире. Потолки тут высокие, уютно, красиво, всё сделано со вкусом и в непривычном для местного глаза интерьере. Ковры, мебель, паркет, навесной потолок, стеклопакеты на окнах, в общем – ляпота. – Тут две спальни, а гостиная общая. – Горячая вода есть? – Старлей зашёл следом, оглядывая тут всё до мельчайших подробностей. Даже ряд статуэточек на серванте около стены. – Есть нагреватель, так что да, горячая вода – сколько угодно. Роскошная ванная, в такой с девушкой хорошо полежать, – вздохнул я. – Что, с девушками проблемы? – Да как сказать. Стандарты красоты у нас разные, да и как-то не везёт мне в любви. Что ж, ты сходи отмойся, потому что весь день шарабанились где попало, то в космосе, то на земле, то в якутии. – Якутии? – А ты думал где я тестовую кольцевую трассу построил? Ненаселённый район якутии. Народу нет, до ближайших населённых пунктов сотни километров. Лепота. Столько места – и никем и ничем не занято. Немыслимая роскошь. – Тогда понятно. Что ж, пойду. Старлей ушёл, а я свалился на диван, щелчком пальцев заставив включиться относительно небольшой телевизор, стоящий в серванте. Мне было… тяжко. Даже телевизор – чудо этого века, меня не вдохновлял. Хотелось чего-нибудь тупого – я думал, что пересмотрел уже добрую половину всего, что у меня было по двадцатому веку. Подумав немного, включил тупой, но наверное по меркам этого времени красивый фильм, и задремал… * * * * * * Товарищ старлей с огромным интересом изучал такую вещь, как бытовая техника и вообще, бытовые условия. Изучать было что – я думаю, это вообще очень важно для понимания будущего. Людей можно понять по технике, мысль, общество, и вообще, господствующие в обществе нравы. Что можно было понять по бытовой технике? Обставил я квартиру по нормативам века двадцать первого – то есть чуть современней имеющегося времени, но не залезая в дебри робототехники. Из роботов тут был только кругляш-пылесос, который катался по полу и жужжа собирал пыль. Особый интерес старлея был к различной электротехнике, оно и понятно – если электрочайник он просто разглядывал снаружи и внутри, то стиралка-автомат, сушилка для вещей, посудомойка на кухне, большой красивый холодильник – заставили его хорошенько подумать. Здесь ведь как – стирает женщина, посуду моет женщина, и вообще, для всего есть женщина. Я взялся утром готовить завтрак, старлей взялся наблюдать и изучать. Для него всё вновинку, и вопросов он задавал немало. Например его сильно интересовала индукционная плита на кухне. В конце концов он сидел и изучал процесс приготовления. А я что? Я не виноват, что корабельный искин понакидал в эту кухню всю кухонную технику – блендеры, кофеварки, тостеры, хлебопечки, в общем – около тридцати разных штук, которые я учился использовать. Должен отметить, что они существенно снижали нагрузку – в хлебопечку засунул заготовку для хлеба, в мультиварке же готовил гречку с мясом – тушёной говядиной, специями и овощами. – Нда, – он посмотрел на то, как работает самый банальный тостер, и как электрочайник нагрел воду, – у тебя тут прямо фантастиш. – Это кухня не более чем конца этого века, – отмахнулся я, – то есть тоже архаика каких поискать. – Но чёрт возьми, почему? – Что почему? – Почему столько всего? – Я же говорил вчера. Мирное время, долгое мирное время. Население потихоньку отошло от войны, – я закинул в микроволновку стейк, который вчера в ресторане не осилил старлей, и включил на три минуты, – и это мирное время, в сочетании с экономическим бумом на западе – характерно повышением уровня жизни. Вот в том числе и ростом количества различных товаров. Существенным технологическим ростом. И вот это вот всё, – я кивнул, – нормальная картина для капиталистической кухни конца века. – А у нас? – У нас, боюсь, всей этой машинерии не было. Холодильник, газовая плита, может быть ещё что-то несложное, да и только. – И почему? Нет, я понимаю, ты говорил, но ведь вещи то вряд ли слишком сложные, неужели советская промышленность не смогла их освоить? – Советская промышленность, – хмыкнул я, – видишь ли, она не подчинялась рыночным законам. А рыночные законы… Я вообще склонен думать, что все альтернативные системы экономики провалились, потому что рынок – это естественная, природная система. В том числе и все её неприглядности, и прелести – отражение естественного человеческого нутра. А попытки это сознательно изменить – не отменяют природы. Её нельзя изменить. Люди по прежнему хотели, был спрос, а вот предложение не появилось, как должно было – потому что «советским людям это не надо». Нет, бытовая техника безусловно производилась, и в больших количествах, но ценилась на порядок ниже завалящей иностранной. – Была хуже? – Да, есть такое. Не было стимулов ни к качеству работы, ни к модернизации. Если где-то в европе резко входили в моду, скажем, ручные пылесосы – то их начинали производить, это прибыль, это доход. В нашем случае – это просто дополнительная головная боль всем. Да и пятилетний план уже утверждён, никому этой головной боли не надо. В конце концов, оказалось, что мирная война тоже существует. Правда, фронт её пролегает в квартирах и умах граждан, по магазинам техники и по сфере обслуживания. Бои ведутся на биржах и в газетах, победитель не убивает противника, он доминирует морально, экономически, технологически. – Печальная судьба. Неужели у власти оказались идиоты, не видящие этого? Я не верю, этого просто быть не может и не должно. Есть же система власти, демократии, есть море институтов и море учёных, и чтобы так бездарно проморгать… – У советских людей… очень специфическое мировоззрение, вот в чём прикол. Далёкое от природного капитализма, от психологии потребителей… Они, те, кто были у власти, мыслили категориями ракет, великих достижений, миллионов тонн урожая и выплавки стали, в то время как население уже целиком и полностью воспринимало советский быт как нечто такое… отсталое, примитивное и неприятное. Население заебало слушать про то, сколько собрали урожая – они хотели видеть этот урожай на полках магазинов, и им глубоко насрать, сколько, как и где его собирают. Конечно, их тоже зацепил западный маркетинг – величайшее оружие капитализма, оружие массового поражения и особо беспощадного действия, против советских граждан. Советский человек… он очень легковнушаем. Если западный маркетинг вырастил людей, которые критически мыслят, и их трудно обрабатывать, то советский человек – верит всему и наивен как маленький ребёнок. По крайней мере, именно таких вырастили. И естественно, западный маркетинг ударил им по башке с огромной силой, – я аж по столу кулаком бахнул, так что зазвенела посуда, – и ведь все видели, что проёбывают! Все видели, как ситуация развивается, все прекрасно видели, что советские люди считают «мэйд ин USA» чуть ли не предметом культа. Все всё прекрасно видели, и я вот этого понять не могу – видя, как миллион за миллионом советские граждане подвергаются западной обработке маркетингом, как они миллион за миллионом отворачиваются от советского, ничего кроме агрессии и каких-то истеричных метаний – выдать не могли. Тупых до уровня бесящегося колхозника-крестьянина, чьи дети не хотят жить по уши в грязи и свиней кормить, а хотят в город уехать и жить лучше. Столько советская власть говорила про косную, негибкую крестьянскую прослойку – хотя в итоге сами оказались точно такими же. Если до войны советская власть занимала роль новатора, а народ – крестьяне, роль отсталой и негибкой, насквозь косной прослойки, которая ничего не хочет менять, то после войны роли поменялись. И уже советская власть встала в позу тех самых отсталых крестьян, которые не успевают за народом, имеют совершенно далёкие от реальности представления о жизни и… – я только рукой махнул, – ты понял. За что боролись – на то и напоролись. Сначала хотели переломить крестьян – переломили, а потом оказалось, что люди хотят и джинсы носить, и магнитофон, и машину, и работу интеллектуальную, а не коровам хвосты крутить, и всё прочее… и вот тут в позу косного старика, застрявшего умственно во временах своей молодости, уже встало политбюро цк. Старлей только вздыхал и поддакивал. Не мешая мне выговориться. – Тебя это задевает? – Конечно! Я понять не могу – какое дерьмо было в головах людей, которые видели, как советские туристы привозят из-за границы всего побольше, охотятся за иностранными вещами, прекрасно осознают, что их в этом плане ебут, жёстко ебут, но ничего не делают. Что в голове у человека, который прекрасно осознаёт, что во всём мире мода на джинсы, но вместо того чтобы открыть собственный завод и производить – орёт, брызжа слюной, с трибуны, про то, что это символ западного образа жизни и с ним бороться надо? Ведь орали же и боролись же. Вот какой хлебушек в головах – это же прямым текстом объявить себя, и свою партию врагом всего подрастающего поколения, которое в джинсах ходит. Вот представь себе – вошли в моду штаны американские. Мы с тобой, условно, молодые мужики, интеллектуалы, высшее образование имеем, работаем где-нибудь в НИИ, с пробирками возимся, рожа в цветах, жопа в мыле, руки в диоксиде кремния. Модные джинсы носим – удобно, комфортно, неброско, все ходят. Вылезает какой-то хуй, и с трибуны начинает орать, брызжа слюной, что мы изменники, что мы продались, что мы неправильные люди, и партия нас не одобряет, что мы джинсы носим, и вообще, партия за архиклассику и ультраконсерватизм – чтобы штаны фабрики «славянка» все носили поголовно. Ну как мы должны к нему и к его партии отнестись? Слушаем мы музыку – которая во всём мире набирает совершенно немыслимые обороты и уровень, рок там, рокнролл, и прочее – так он орёт, что и музыка у нас неправильная. И как мы должны себя чувствовать после этого? – Как будто нас обозвали неправильными людьми? – Верно. Мы неправильные. Партия хорошая, народ поголовно плохой, неправильный. И вот спрашивается – хуле ж ему мешает это всё? Носить и слушать его никто не заставляет, пусть себе ходит как хочет, слушает моцарта, если он вообще знает, кто это такой, и не лезет к людям. Так нет, лезет же, лезет туда, где ему вообще не место. Не его же это дело. Как штаны с политикой вообще можно связать? Однако же связали. Идиоты. – Ты говорил про трагедии – до сих пор я ничего про это не слышал. Ты же стенографируешь? – Автоматически. – Вот, ты говорил, что непризнание трагедий ударило по государству… я не то чтобы хотел прямо сейчас что-то плохое слушать, но всё же, для отчёта начальству нужно… – Да, вот непризнание трагедий. Точнее, началось то всё очень даже мирно – об разных техногенных катастрофах просто пытались сообщать скромно, но чем дальше, тем больше, вплоть до того, что о серьёзных катастрофах, с сотнями и тысячами жертв, просто молчали. Молчали, заставляли молчать. Работа с трагедиями, с катастрофами – очень тяжёлая для информполитики – тут одно неверное слово – и на тебя спустят всех собак. Люди даже недалёкого будущего, спустя каких-то десять-двадцать лет после развала советской власти просто привыкли к тому, что трагедии, катастрофы, случаются. По вине распиздяйства, по вине техники, просто по воле случая. Такова жизнь, от этого никуда не деться, иногда гибнут люди, иногда гибнет очень много людей. Население к этому относится философски, мол, бывает, что поделаешь. Однако, в СССР какой-то самый хитрый диверсант-вредитель придумал идею – замалчивать и приуменьшать значимость трагедий. Максимально, чтобы почти ничего не было о них слышно. Выискивать тех, кто распространяет информацию, и так далее. Что ж… результат не заставил себя долго ждать – советский обыватель стал менее осторожен, поскольку он уверен, что ничего плохого не случится. Распиздяйство резко пошло вверх, потому что человек перестал понимать серьёзность казалось бы мелких ошибок. Что хуже всего – это всё шло до восьмидесятых, когда ситуация расцвела. Информполитика работы с трагедиями дала свои плоды – череда грандиозных техногенных катастроф, в результате, казалось бы, совсем идиотского раздолбайства среди населения. Ну вот не видит советский обыватель ничего страшного, не стоит у него перед глазами картина сотен погибших и тысяч пострадавших. Это только один из факторов – есть ещё, и не менее важные – замалчивание привело к тому, что партия выглядела виновной во всём этом. Это всегда так – это в подсознании – когда случается какой-то пиздец, одни помогают, другие сочувствуют, и только виновник пытается замести следы. В итоге морально выглядело это так, как будто партия виновата во всём этом. На западе с этим просто – расследование, виновных ищут, наказывают, публично и по всем телеканалам транслируют, это ни от кого не скрывают и наоборот, выпячивают максимально, как из-за мелкого раздолбайства в итоге рухнуло здание, взорвался склад или что-то в этом роде. В нашем случае партия приняла на себя весь моральный груз ответственности, хотя в большинстве случаев ни партия, ни даже её члены, вообще не при чём были. Просто подобное заставило бы делать ревизию системы, а это святое, сомневаться в идеальности советского госаппарата нельзя. В итоге это всё пришло к восьмидесятым, когда всё это дошло до своей финишной точки. Вот приведу пример… проложили из сибири нефтепровод. По нефтепроводу пустили газ – это как раз таки допустимо, но нефтепровод проложили не в обход горки, а по ней, причём рядом с низиной и рядом с железной дорогой в низине. Во время работ, которые проводились с нарушением всех норм безопасности, повредили трубу. Газ стал вырываться, тяжёлый газ образовал целое озеро, в которое въезжали поезда. Когда в низину въехало сразу два поезда, не один, прошу заметить, а два, газ между ними воздушными потоками поднялся наверх, к токоприёмникам, где море искр, и всё это пиздануло. В обоих поездах ехали люди, одни с отдыха, другие на отдых, почти тысяча человек, преимущественно дети. Пиздануло так, что окна за десять километров от места взрыва выбило, поезда всмятку, килотонны три-четыре взрыв. Семь сотен погибших. Что делает партия? Спешно грозится найти и наказать, шельмует, выражает соболезнования? А вот хуй – об этом молчат. Молчат, никому ничего не говорят – в города привозят сотни обгорелых трупиков, слухи распространяются быстрее пожара, причём это информационное поле находится вне контроля государства – государство не может, просто не способно, ни пресечь, ни направить эти слухи, в итоге сам понимаешь – сплетни преувеличивают масштаб трагедии. То, что об этом молчит официальная пресса – это выглядит так, как будто партии просто нахуй не важны эти дети. Сдохли – и хуй с ними. Вот про удои молока в колхозе «100 лет без урожая» напишут, а люди – что люди… Сам понимаешь, какое отношение в итоге к официальной власти после такого. Все всё знают, все всем обо всём говорят, а партия – она живёт в своём собственном, выдуманном мире, где ничего плохого не происходит. И происходить не может. После такого вера к ним сам понимаешь – всё равно что верить в деда мороза. Он вроде есть, но всерьёз не воспринимается. Просто атрибут. – Кхм… Тут вроде бы понятно. – Пример далеко не единственный, и вроде бы не самая страшная из катастроф того времени. Просто характерная. Я всё пытаюсь, пытаюсь понять этих людей – и не получается. – Может быть дело в вере? Ну, надежде на лучшее, что мол, обойдётся всё? – Возможно. Да, возможно, но не все же были такими неисправимыми оптимистами? Хотя да… – я задумался, – были и пессимисты, но как правило их давили. Давили ведь. – Давили, – согласился старлей, – это как раз очень характерно, изничтожать несогласных. – Ну вот собственно и разгадка, откуда есть пошла вся эта херобурина, и почему никто ничего не сделал. Кто пытался – отправился в отставку, коровам хвосты крутить, кто не пытался и понял, куда всё идёт – сидел тихо и не мешал. – Нда… ты идеологический террорист. Можешь человека переубедить в чём угодно. – Ну не скажи. – Да, да. – Да нет. Для меня ваш этот коммунизьм – всё равно что империя александра македонского. Была давно, была сильная, рухнула стремительно, остались одни воспоминания. Кем вы меня считаете – мне абсолютно безразлично. Скажи кто македонскому, что всё расползётся через десять лет – он тоже бы наверное так отреагировал. – Нда… Что ж, на этом закончим. Стенограмму можно? Я попросил кораблик распечатать и на столе через полминуты появилось несколько папок. – В трёх экземпляров, и с фотографиями, – хмыкнул я, – запись стенограммы остановлена. Ладно, если я буду нужен – можешь приезжать сюда, в эту квартиру, я об этом узнаю. Или звонить. – Машины забрали уже, – он посмотрел в окно, – хорошо. Тогда я поеду, надо рапорт писать. А ты… – он задумался, – я думаю глупо просить тебя никуда не уходить? – Совершенно глупо. Лично у меня есть сегодня план отдохнуть на побережье средиземного моря, в Италии. И едва ли меня что-то от этого удержит. Вот что, – я задумался, – давай дам тебе средство связи, чтобы держаться на контакте. – А у тебя есть? – Конечно. Сейчас займусь этим делом. * * * * Старлей уехал, но обещал вернуться. А я… А я давно хотел отправиться на тёплые моря, отдохнуть и понежиться на солнце – мне уже порядком надоело всё это тут. Поэтому я отправился из дома сразу на пляж. И заодно обдумывал долгое, двухдневное общение со старшим лейтенантом НКВД, который сейчас наверное пишет рапорт и оправдывается перед начальством. На всякий случай кораблик присматривал за ним – вдруг решат что-то с ним сделать? Надо будет вытаскивать парня, желательно и из страны тоже, чтобы не добрались. Однако, лёжа под солнцем, я прослушивал их разговоры, тем и развлекался. Старлей тут же отправился к себе обратно, и был встречен, мягко говоря – очень удивлёнными сотрудниками – его встречали, хлопали по плечам, протащили в кабинет, где начальник – полковник НКВД, устроил ему натуральный допрос, к счастью, продлившийся недолго – старлей вытащил козырь в виде стенограммы. – Вот, товарищ полковник, это стенограмма наших переговоров. Полная. – Да? Ты и стенограмму успел вести? – Нет, это он сам. Вернее, какая-то автоматика, не важно. Я пролистал этот экземпляр, расхождений не нашёл. – А своими словами? – полковник зашуршал листами. – Лучше почитайте стенограмму. Слишком уж… много всего на меня вывалили. Своими словами такой бред скажу… – Ладно, полистаем... Через пять минут полковник уже рвал и метал, бегая по кабинету. – И вы ему поверили? – Товарищ полковник, на этом моменте мы находились в помещении его космического корабля. – И с чего вы взяли что это так? Может мистификация какая-нибудь? – Кхм… простите, но такое не пришло бы даже в самое больное воображение. Тем более что реальность от мистификации легко отличить. – Не скажи, и не на такое могли бы пойти. – Не слишком ли масштабно для мистификации? – Так. Ладно. Будем считать, что тебе запудрили мозги. – Это не так. Я уверен, что всё, что видел – настоящее. – С чего бы вдруг такая уверенность? – Чем это ещё объяснить? – спросил старлей, – что кто-то научился переносить в пространстве вместе со скамейкой людей, потом за коим то чёртом тащится в Москву, придумывает историю… и потом, товарищ полковник, будущее от того, как мы его представляем, отличается сильно. Оно… реалистично. Мы представляем себе будущее как настоящее плюс технические чудеса, как Жюль Верн представлял наутилус – технологии его времени плюс малопонятная научная ерундистика. То, что я видел – совершенно не поддаётся описанию. За всем этим чувствуется мысль, продуманность, что это не техника и вещи настоящего, а именно что из другого времени. – Бред. – Согласен. Я и говорю, посчитаете бредом. Тем не менее, бред крайне реалистичный. – Какой-то антисоветчик – поморщился полковник, – пытается задурить нам головы. Вербует на свою сторону – да кончить его и всего делов. Я решил вмешаться. Ну как вмешаться, чего тянуть резину – дело пахнет жареным. Тем более, этот полковник у меня вызывает стойкую неприязнь. Кораблик расконсервировал двух охранных ботов – человекообразные дубли с бронёй, оружием и прочими причиндалами. И оба были транспортированы прямо в кабинет, один из них схватил полковника за горло, второй установил шумозащиту – поглощение вибраций воздуха. Я подключился к их звуковому модулю напрямую. – Нда, печальная картина… – я ещё и к зрительному модулю подключился, – слушай, старлей, может быть тебе отсюда сбежать надо? – В смысле – сбежать? Отпусти полковника. – Он только что сказал, что хочет меня кончить. Я ему сверну шею. Просто потому что вижу, что это за человек. Убеждённый ежовец – мозгов ноль, агрессивный, с чувством собственного превосходства над другими… как такие только десять лет пережили после своего патрона… – Отпусти, – Старлей был непреклонен, – и что это за… – Охранные роботы. Вообще-то я сейчас нежусь на пляже в Италии, а эти мальчики – моя маленькая охрана. Полковник достал наган и выстрелил в пузо в упор боту. Естественно, без толку. – Ай-яй-яй… – Пусти, сейчас люди сбегутся. – Я позаботился о шумозащите, – второй бот вырвал пистолет из руки полкана, – нда… знаешь, я себя чувствую как чувствовал бы ты, если бы попал в империю александра македонского и сказал ему, что не будет никакой империи и развалится. И вот посмотри на эту рожу, - полкана я положил на стол, держа за шею крепко, – типичный колхозный коммунист. Всех расстрелять, всех перебить, идея, партия, всё такое прочее… и вот такие люди вот всерьёз пробивались во власть, действительно чем-то и кем-то управляли. – Слушай, пока ты его не отпустишь – никакого разговора не будет. Не хватало ещё убивать тут сотрудников. – Ладно, – я отпустил полковника, – но держать я его всё-таки буду, вдруг ещё чего сдуру сделает. Итак, гражданин полковник, который только что грозился меня шлёпнуть – у вас есть последнее желание перед тем, как я адекватно отвечу на вашу агрессию? – правая рука секьюрибота засветилась и покрылась молниями. Шокер, всего-навсего. Но полковнику этого хватило – он белый как мел, пытался вырваться. – Пусти, блять, сука, что это такое? – Мистификация, – ответил я, – Вы же не думали, что я не буду контролировать всё, что меня касается? Пусть я не гений маскировки, но наблюдать за вами много ума не надо. Вдруг чего удумаете против меня… Итак, свято верящий в коммунизм как в религию, полковник, есть что сказать? – Слушай, хватит, – старлей сел, – ты и так его уже слегка побил, успокойся. Тем более он тебя не достанет. – Конечно нет, о своей безопасности я пекусь особо тщательно. Второй бот заблокировал выход из помещения, а первый стоял рядом с полковником, который с трудом поднялся и с гневом посмотрел на машину. – Ты… – Я. – Так это правда? – Истинная. Я понимаю, что для людей сороковых годов, в разгар коммунистической пропаганды, услышать столько всего – это мягко говоря, шокирует. Наверное. Ваш сотрудник оказался куда более спокоен, вот я и обманулся. Наверное, всё же следует сильно снизить градус критики… хотя как? Если озвучивать не все факты, или их искажать – это уже лжеистория будет. Тут я ничего не могу сделать, – бот развёл руками, – и как, простите, с вами работать? Полковник гневно зыркал глазами. – Не надо тут ругаться, хорошо? – робко попросил старлей, – и стрелять. – Не буду, – бот взял наган в руку и смял его как пластилиновый, бросив на стол. Полковник только удивлённо уставился на получившуюся артхаусную композицию, – и всё же, моё предложение в силе. Я же предупреждал – много будешь знать, мало будешь жить. А как на подобные слова, вроде моей обоснованной железобетонно критики, реагируют люди – можно видеть по гражданину полковнику. Полковник всё ещё уставился на наган. – Просто слишком много и быстро всего. Я то был в других условиях, там можно оценить, так сказать, серьёзность слов, а здесь, в кабинете… слишком велик соблазн просто отмахнуться от всего, закрыть на всё глаза и продолжить жить как жил. – Да? Возможно, ты прав, возможно дело как раз в этом. Но… даже если этот человек поймёт, что я не шучу, он ведь среагировал именно так. Убить. Признает мою правоту – захочет захватить, пытать, выжать всё, что может. Человек считает, что законы это хуйня, правила, мораль, законность – не для него писаны, он может всё, а все люди ниже его, какого хочет – такого и нагнёт… Старлей поморщился. – Слушай, не надо на нашего полковника жать. Он конечно фигура не самая приятная, но я думаю, и не самый плохой человек. Заслуженный. – Это ещё большой вопрос, как он свои заслуги заслужил. Если так же – стреляя во всё, что ему кажется подозрительным, то таких заслуженных самих надо к стенке ставить, полицай, только красный. А так – мышление и поведение один в один полицайское. Думаю, полкану никто такого раньше не говорил – он аж покраснел от гнева. Потом как-то сдулся, глядя на безжизненную машину в иде секьюрибота, которая могла и хотела его убить. – Я извиняюсь, был не прав, – наконец выдавил он из себя, – видимо я ошибся. – Ты показал себя, а не ошибся. Ты захотел меня убить – это значит стал моим врагом. Это значит – я буду следить за каждым твоим вздохом до самой твоей смерти. И если посчитаю хоть что-то, прямо или косвенно, угрозой себе – ты умрёшь. Старлей, я всё же настойчиво рекомендую тебе смотать удочки – я тебя закину куда-нибудь в штаты, денег дам, обживёшься, жить будешь уж явно кучерявее, чем в советском союзе, и найти тебя не смогут никогда. Мало ли после войны эмигрантов в штатах появилось… А здесь – не этот так следующий решит, что ты или бредишь, или слишком много знаешь, и от тебя надо избавиться… сошьют дело на пустом месте и к стенке, с них станется. Когда государство теряет всякое подобие законности и порядка – оно начинает умирать. И такие люди как этот полковник – явное свидетельство всем моим словам. Такие люди и погубили ваш политический эксперимент. – Я откажусь, – подумав, вздохнул старлей, – если пристрелят – так тому и быть, а бежать из страны как-то не по нашему. Хотя полковник да, перегнул палку сильно. – Слушай, полковник, когда до тех людей, что сидят так высоко, что из их кабинета виден магадан, узнают, что ты пытался сорвать наше сотрудничество, сулящее им большую выгоду – я тебя от расстрела как вредителя и изменника, спасать не буду. Сам допизделся. Да и по правде говоря, такие люди как ты – или по пьяни кому что разболтают, или сами предадут. Энергии много, ума мало. Он только вздыхал и кивал. – Ладно, я пока уберу своих секьюриботов, но буду присматривать за тобой, старлей. Чтобы чего не случилось. И за тобой, полковник, чтобы не шалил. А документ – сначала прочти. Полностью. * * * * * Стоило ли сомневаться, что полковник просто струсит и просто решит, что такое должны знать вышестоящие, но уж никак не он? Да, поэтому прочитав всю тягостную информацию о судьбе своего государственного строя и о развитии науки и техники, он велел старлею отправиться домой отсыпаться, а сам взяв папку с докладом старшего лейтенанта, пошёл… да, к начальству. Причём к высшему. Довольно интересный получился ход дела, поскольку высшее начальство было вызвано в экстренном порядке, и я думаю, его бы уничтожили, если бы не эта папочка. Высшим был конечно же нарком внутренних дел, Берия. – Так, – Лаврентий Павлович дочитал до конца, – интересно. Ты в это всё поверил? – К сожалению, – полковник красовался потёртостями и фингалом, – когда я вспылил на старлея, появились два каких-то робота и меня чуть было не прибили. И помяли табельное оружие, – он положил на стол смятый наган, – тут я понял, что ошибся. И лучше это дело передать вам – живее буду. – Правильно подумал, – Лаврентий Павлович рассмотрел через пенсне смятый пистолет, – рукой смято то. – Так точно. Рукой. – Занятно. Перспективы рисуются уж очень мрачные. Ладно, с подобной информацией мы сумеем что-то предпринять до того, как станет худо, так что ты забудь всё, дело переносится под тайну ОГВ. А вам, полковник Зощенко, предупреждение, за то, что чуть не наломали дров. Легко отделался. Гуляй отсюда, – отмахнулся Берия. Полковник вышел и перевёл дух, привалившись к стеночке, а Лаврентий Павлович, взяв все три папки, с интересом стал их перечитывать, очень неспешно и вдумчиво. После чего собрал папки и позвонил. Своему шефу, кому же ещё… – Алло? Сталина. Да, срочно. Алло, товарищ Сталин? Берия вас беспокоит. С нами тут произошла одна фантастическая история, с одним моим подчинённым. Тут даже стенограмма есть, сотрудники подтверждают что это не выдумка и не мистификация. Надёжные сотрудники. Что? Да, скоро буду. Через полчаса многострадальную стенограмму уже читал глава государства. Он потратил на неё больше времени – целый час. Читал вдумчиво, ставил пометки карандашом на полях, Берия в этот момент сидел у него в кабинете и никого не пускали. Многим пришлось обойтись без аудиенции. – То есть мы имеем дело, – неспешно и по грузински сказал Сталин, – с каким-то человеком, который обладает невероятными технологиями и знаниями. Едва ли достаточно полными, чтобы сделать выводы, но по крайней мере, что-то есть. – Так точно, товарищ Сталин. – И что нам с ним делать? – Полковник не поверил и решил его пристрелить. После этого произошла оказия с полковником. Вот его наган, – Берия достал из сумки смятый пистолет и положил на стол. – Хм… Вот значит как. Сам он жив? – Жив, хотя тоже помят. – Ну ничего, выпиши ему путёвку, пусть отдохнёт, главное подальше отсюда и подольше, чтобы на глаза не попадался и лишний раз ни с кем не болтал. – Понял. Выпишем. – А вот с этим я что делать – не знаю. Информация очень едкая, критическая, но в то же время очень уж правдоподобная. Сам ведь знаешь, какие у меня проблемы с сыном, тот ещё гуляка, забияка и хулиган. Берия промолчал. – Вот что, – продолжил Сталин, – нам с ним поговорить нужно. Если он и правда источник такого количества технологий и знаний, то это может быть то самое, что нам нужно, чтобы вот это вот всё не случилось. – Насколько я понял из стенограммы, он абсолютно уверен в бесперспективности плановой экономики. И все беды считает от неё. – Не все, тут есть много чего про остальное, – помахал мундштуком трубки Сталин, – знаешь, если он прав в том, что в Германии, Америке, будет экономический бум и они очень сильно от нас оторвутся – то мы окажемся в дерьме. В полном дерьме, особенно перед собственным народом. А если так – то я бы первый начал свергать такую власть, которая не может справиться со своими задачами и прокормить народ. Мы столько сил положили на индустриализацию, а теперь стоим перед проблемой, которая может похерить всё – и победу в войне, и индустриализацию, и все прочие наши амбиции. Нам нужно с этим что-то делать. – То есть… как? – Я не уверен, что сейчас разумно что-то сильно менять в экономике, но если у нас есть доподлинное, фактическое свидетельство того, что исправить все перекосы не получится и оно будет только хуже и хуже – то надо что-то менять. Причём решительно менять. – То есть вы этому верите? – Нет смысла не верить, – пожал плечами вождь народов – невысокий, спокойный грузин, с усиками такими, пухловатым старческим лицом – не похож на портрет. Не похож, – посуди сам, Лаврентий, мы исходим из того, что сможем преодолеть экономические трудности со временем. И это действительно так – с каждым годом нам удаётся нормализовать ситуацию. Но тут мы получаем информацию, доподлинную, что не получится довести всё до рабочего состояния. Точнее, что она будет вечно сырой. Ты думаешь я слепой и не вижу, что все те нюансы, про которые он писал, имеют место быть? Может быть кто-то этого не хочет видеть… конечно, капитализм проще – его не надо строить, он есть. Его надо контролировать, но он уже есть. – Там было про китай. – А, – махнул рукой Сталин, – китайцы это такой народ, что с ними ничего не понятно. Азиаты. Народы, Лаврентий, стремятся подсознательно к той форме власти, которая для них сформировалась исторически. Исторически в китае была монархия, доходящая до бреда, вечные дворцовые войны, и чиновники. Они коммунизм воспринимают как разновидность своей собственной системы управления, к нам касательства никакого не имеющей, – Сталин встал, вытряхнул трубку и положил её рядом с пепельницей, и прошёлся вдоль длинного совещательного стола, заложив руки за спину. – Я склонен думать, что товарищ, появившийся тут… как он сказал? Случайность, природная аномалия. Вот я склонен думать, что он прав в том, что рыночная экономика проще. И если нам не удастся создать плановую – нужно работать с рыночной. – Кхм… товарищ Сталин, а мы успеем? Шесть лет всего… – Шесть лет, что ж, шесть так шесть. Немного. Американские президенты меньше правят, а однако ж чего-то успевают. – Может быть попросить его о медицинской помощи вам? По крайней мере, я думаю, медицина далёкого будущего более развита, чем наша. – А вот это мысль дельная, – кивнул Сталин, – это даст может быть ещё пару лет, это уже хорошо. Тут самое главное он тоже проговорил вслух, что подобные преобразования могут привести к голоду. А сельское хозяйство – основа экономики. И наиболее чувствительно к таким вещам, если мы ошибёмся – то пострадают колхозы. Пострадает всё. – Вы хотите принять его предложение? – А он ничего не предлагает, – махнул рукой Сталин, садясь сам за совещательный стол напротив Берии, – в том то и дело, что ничего не предлагает. И правильно сказал, у рыночной экономики тоже проблем много – но в одном я с ним абсолютно согласен – экономику нужно оторвать от политики. Чтобы все неудачи в экономике – не валились на нас. Чтобы на нас потом не смотрели косо и с осуждением, мол, как это вы, товарищи, не сумели… Если Америка и Германия начинают свой золотой век, свой экономический бум – то мы должны сделать то же самое. Любой ценой! Индустриализацию мы выиграли, войну мы выиграли, теперь пришла пора выиграть следующую битву. К сожалению, я вижу по его рассказам, что руководство страны этого не поняло и всё ждало, когда же уже нападут по-старому… так не бывает, Лаврентий, каждый раз противостояние приобретает всё новые и новые виды и обличия. И надо соответствовать. Берия снова помолчал. – Позвоню ка я ему. … Собственно, я ждал звонка. И он произошёл – для аутентичности я взял в руки телефонную трубку. – Алло? – раздался голос, – алло, ви меня хорошо слышите? – Да, да, слышу, – ответил я, закинув ногу за ногу. Солнце припекало, – добрый день. – Добрый. Вас Сталин беспокоит, вы не слишком заняты чтобы уделить мне пять минут вашего времени? – Отнюдь, с удовольствием побеседую с вами. Я не ожидал, что вы так быстро обо всём узнаете. – Не так много времени понадобилось. Вы со старшим лейтенантом… как его там… беседовали? – Беседовал. – Вот я прочитал запись вашей беседы, – сказал он в трубку, телефонную, я имею в виду. Представив Сталина, говорящего в свою курительную трубку, я усмехнулся, – очень интересная информация. В основном крутящаяся вокруг трагэдии советского строя. Я бы хотел задать вам пару вопросов на отвлечённую тэму. – Прошу. – Вы правильно, я склонен думать, думаете насчёт того, что политика у нас сложная, и местами довольно много вопросов возникает. Вы убеждённый сторонник рыночных отношений? – Скажем так… я не наивный чукотский мальчик, чтобы считать, что рынок во всём и везде лучше плановой или любой другой нестандартной экономики, но по крайней мере, эта экономическая модель может существовать длительное время – столетия, тысячи лет… а вот с плановой никак не получалось и не получится, уверен. Предпринимались попытки и с помощью сверхмощных вычислительных машин построить «цифровой коммунизм» с идеальным балансом экономики и колоссальными вычислительными мощностями. Но даже так он провалился – что уж говорить про планирование в ближайшие столетия… – Я слышал, что вы аграрий? – Да, специалист аграрного дела. – Вот у вас, как у нэ специалиста, хочу спросить, какую экономическую модель вы бы ввели, если бы я совершенно точно к вам прислушался и последовал вашему мнению? Я задумался. – Хм… К счастью, я это не решаю. Вас интересует вектор моей мысли, куда нацелена… что ж, скажу. Нечто вроде корейской экономики. Южнокорейской. – При чём тут корейцы? – У них в середине-конце этого века вырисовывалась очень интересная экономика. Которая совершила чудо похлеще индустриализации – за тридцать лет из отсталой аграрной страны – в мировые технологические и экономические лидеры, и лидеры по уровню жизни. Движущей силой их экономического чуда стали несколько сотен компаний, которые входили в шестьдесят три семейных конгломерата, так называемые чеболь. По программе «управляемый капитализм» правительство выбрало компании для общественных проектов и направило средства от иностранных займов и из корейских банков. Это было в шестидесятых. К девяностым годам эти компании стали независимы финансово, но всё ещё пользовались налоговыми вычетами. В итоге получилось, что тридцати крупнейшим компаниям принадлежала половина всех корпоративных активов, и эти компании имели прямую связь с государством. Но вы понимаете, это азиаты, у них есть рабская жилка в менталитете. Корпоративность, всё такое… Поэтому в чистом виде для наших условий подобное нереализуемое – разворуют и просрут всё, и ещё будут искать виноватых. Но сама по себе мысль корейская дельная – я имею в виду их программу «управляемый капитализм», когда государство через сотни крупнейших компаний контролирует экономику. – Довольно интересная концепция, хотя платить деньги компаниям… – цыкнул зубом собеседник мой, – что ж, можно подумать над этим. – Конечно, в нашей стране это потребует сильных доработок, но модель работоспособная и проверенная. Доработать напильником, затянуть гайки кое-где и можно всерьёз запускать. – Хорошо, благодарю за ответ, я учитываю то, что вы не специалист, и ещё проконсультируюсь с нашими экспертами. Тут на-гора не решаются такие вопросы. Перейдём к вашим предложениям. Вы предлагали выделить вам землю, и получать в качестве оплаты за неё урожай или продукцию птицефабрики? – Да, было дело. Предлагал. – Пять миллионов гектар? – Пять. – Довольно большая площадь, но если это будут земли, скажем, недалеко от Волгограда? – Целиком и полностью за. – Тогда договорились. Мы выделим вам землю, которую вы хотите, об этом можете узнать позже. А что с техникой? – Предлагал производить. Небольшими партиями, преимущественно с целью подстегнуть ваш собственный прогресс в этой отрасли. Я не всё сказал – если подобную технику рассеять, то эффективность её будет невелика, поэтому предлагал перевооружить ряд колхозов на подобную машинерию. – Одобряю. Полностью одобряю, – сказал Сталин, – вы осторожничаете, товарищ. А если мы сами попробуем нечто подобное производить? – Я, конечно, на это надеюсь, но пока, боюсь, у вас такого не выйдет. Слишком сложно. Хотя как пример, образец, к которому нужно стремиться – это будет вполне неплохим драйвером для разработчиков разного рода сельхозтехники. Важно тут понимать, что сельхозтехника – не равна урожаю, её производство в бОльших количествах не даст бОльший урожай. Она лишь составляющий элемент в развитии агропрома. Тут и техники нужны, и трактористы, и механики, и нужен будет бензин и масла нового качества, об этом мы тоже уже договорились, но самое главное – нужно чтобы людям это было нужно. Не из под палки, а чтобы рвались к новой технике, к большим урожаям, к большему развитию. – Это можно, – согласился вождь народов, – если у нас будут какие-то коммерческие преобразования – то начаться они, несомненно, должны с области сельского хозяйства. И уже потом перейти в сферу услуг и только в конце – в промышленность и добычу ископаемых. Что ж, тут ваше предложение понятно и обосновано, и я думаю, если вы сможете обеспечить топливо и прочие ГСМ нужного качества, можно будет и о колхозах особого типа подумать. – Или о фермерских хозяйствах. – Вы имеете в виду частников? – Именно. – У нас и так проблема с крестьянством, – вздохнул Сталин. – Я вас понимаю. И в определённой мере разделяю ваше мнение – мелкие частные хозяйства имеют меньшую эффективность, чем крупные агропромышленные комплексы, и толку с них меньше, и пользы, но… они неотъемлемы друг от друга. К тому же наша забота – только чтобы работали АПК. В идеале, я думаю, в экономике должны быть АПК, сотня-другая компаний с полями в тысячи и сотни тысяч гектар, вроде огромных частных колхозов, большим штатом сотрудников и парком машин… как фундамент, который может обеспечивать всю страну продовольствием. И фермерства – как уравновешивающий крупный бизнес элемент. – Мы провели коллективизацию и всеми силами старались оторвать людей от земли, от сохи и от примитивного уровня жизни. Это было нелегко сделать и не сказал бы, что нам это удалось. Подобное имеет риск вернуть всё назад. – Возможно. Но если будут работать АПК – что там в головах у фермеров – уже не наша забота. Это и не играет роли – практика показывает, что когда началась эпоха крупного корпоративного агропрома, мелкий частник или перевёлся совсем – умирали деревни, разъезжались, старели, или перепрофилировался под производство. Депрессивно, конечно, но зато никакого вреда государству. Колхозы, коллективизация… их проблема, как я это вижу, как раз в том, что в них работают те самые крестьяне, которые в колхозе и живут. – А в агропроме? – Часто на крупных предприятиях работают люди вообще никаких огородов и хозяйств не имеющие. Это промышленность. Со сложной машинерией, циклами производства, химикатами, ресурсами, только вместо станков – тракторы. Но это именно промышленность. Сложный техпроцесс производства. Нужно подвести жирную красную линию между ней и крестьянским хозяйством, которое многопрофильно, мало оснащено, и работает по-старинке. – Мне это нравится. Другое дело, что тогда с крестьянством малообразованным делать… их ведь миллионы. – А вот это уже не важно. Если будет обеспечена страна продовольствием, досыта и по приемлемым ценам, без перекосов и передёргиваний, то уже не важно, что будет с крестьянством – само исчезнет, как архаизм. Им останется или работать как фермерам, или по-старинке, худо-бедно, но это их выбор. Со временем они попросту исчезнут как класс. – Ваши взгляды мне очень напоминают Столыпина. Очень. – Я читал о нём. Не знаю, насколько он был прав, но думается мне, если бы его не убили и у него получилось завершить свои реформы – может быть, история пошла бы совершенно другим путём. Прогрессивный человек, может быть, даже слишком прогрессивный для своего времени. Не был понят. – Возможно, возможно… вот что, давайте пробежимся по основным тезисам, как это говорится, нашего разговора. Что делать с экономикой – мы будем думать. Информацию к размышлению – учтём и проанализируем, тщательно, самодурствовать не будем. Пять миллионов гектар будет вам выделено в скором времени – ещё до осени, чтобы вы могли начать работу. Поселения расселят, но безопасность на этом месте обеспечивать будете вы – мы можем только пустить солдат патрулём вокруг территории, чтобы вылавливали всяких любопытных. Строительство завода одобрено всеми сторонами, местонахождение… сами скажите, где хотите завод строить. – Да где-нибудь рядом с Москвой. Чтобы далеко не бегать, и проще было вывозить. – Хорошо, на востоке Подмосковья обеспечим место под автомобильно-тракторный завод. Сколько вам нужно времени чтобы начать стройку? – Мне понадобится две недели, чтобы её закончить. – Тем лучше. Считаю соглашения пока более чем выгодными. Для вашей техники понадобится нефтепродукт высокого качества? – Да, я говорил, что могу немного помочь со строительством НПЗ. Это довольно обширная тема… но если ужать её в предельно малые словесные формы – то нам нужна передовая нефтепереработка. Чем лучше бензин, чем лучше масла, тем лучше могут быть двигатели. Мощнее, экономичнее, а это прямая выгода. Даже если не выгода – то всё равно, это нужно сделать, причём всерьёз напрячь именно ваших химиков и нефтяников, чтобы занялись этим делом. Нужен нефтепродукт мирового уровня. Даже лучше мирового. – Да, я понял, от этого зависит уровень двигателей. Тут вроде бы всё просто и понятно – чем лучше топливо, тем совершеннее двигатель. – Ну к двигателю помимо топлива ещё и инженерные требования предъявляются… но в целом да, мне бы хотелось, чтобы в этой отрасли всерьёз подняли планку амбиций. Чтобы в итоге мы не остались страной с самыми ужасными двигателями, как это когда-то было. – Поработаем. Учтём. Вроде бы на этом тезисы закончились? Я в уме перебрал всё, что предлагал. – Остался тезис помощи в плане технологий. Некоторых технологий, в которых наметилось отставание. Я не буду вмешиваться в стратегически важные, но по мелочи можно. Кажется, я уже говорил, что отставание в бытовой технике, которую считали незначительной мелочью, обернулось большим ударом. Пострашнее ядерной бомбы. Вот в этом направлении я могу немного помочь – дать затравку, так сказать. В производстве всякой бытовой техники. Прежде всего считаю важным освоить массовое производство холодильников и кондиционеров. Холодильники существенно улучшают продовольственный вопрос – увеличивая срок хранения продуктов, кондиционер – решает проблему поселения населения в жарких краях – южных районах, где летом невыносимая жара. – В южных республиках. – Знаете… к республикам я питаю некоторую неприязнь. – Это почему же? – После развала советского союза только одна республика бывшего СССР сумела вернуться на прежний уровень и его перегнать. Россия. Беларусь, или белоруссия, я не знаю, как точно, украина, чуть ниже по статусу, и с довольно депрессивными экономиками. Все прочие, кто так яростно кричал о независимости – в итоге ехали в Россию на заработки и любили родину издалека. Национализм плюс экономическая несостоятельность – вот и все республики. – Слушай, а как там Грузия? – Более-менее нормально. – Правда? Я думал как остальные должна быть. – На счастье Грузии – это христианская страна. Вот где исламский менталитет – вот там натуральный кошмар воцарился. У меня поэтому к ним такое отношение – сколько волка не корми, всё равно в лес смотрит, и ещё огрызается потом. И в итоге оказалось, что РСФСР, ну может быть ещё украина-беларусь-грузия – тащили на себе весь остальной груз республик. – Что ж, это понятно… Солнышко припекало, я уже несколько раз поворачивался, в итоге закрылся зонтиком от солнца. Шум волн успокаивал. Пляж был диким, вокруг ни души, комаров разогнал кораблик, гравитационной ловушкой – их в зоне защиты раздавливало тонким лезвием гравитации. Так что было приятно и комфортно отдыхать. – В общем, есть мнение, что с бытовой техникой нужно решать вопрос. Причём делать это буду не я, а если так можно выразиться – мой секретарь, много возни, а мой график будет занят. – Это безусловно, записал. Я тоже не буду этим заниматься лично. – Так… – Я хотел попросить последнее. Из того, что вы не предлагали – о медицине. Знаете, здоровье не очень, а у вас наверное медицина совершенно другого уровня. – Логично. Что ж, это возможно – выделите день-два свободного времени и позвоните мне, нужно будет отправиться в лазарет моего корабля, там автоматика всем займётся. Чуда обещать не могу, но если чем-то можно помочь – это несомненно надо будет сделать. – Вот спасибо. На этом все тезисы закончены? – Тезисы да, остался последний вопрос, чисто технический. Я подошёл к морю, ноги помыть и остыть немного, – я говорил, что займусь тракторной тематикой, однако, мне надо выяснить, какие тракторы производить, какие комбайны, какое навесное оборудование. К сожалению, менталитет я знаю плохо, и технический уровень тех, кто ими будет заниматься. Поэтому мне бы хотелось изготовить разные образцы техники в металле, так сказать, опробовать их все. – Что это там у вас шумит? – Средиземное море, – отмахнулся, – Сицилия. В общем, хотел я сделать так – изготовить всю линейку техники и попросить вас прислать своего человека, который был бы и посвящён в моё происхождение, имел бы за плечами опыт тракториста, и был бы хорошо подкован в технической тематике. И главное – имел бы реальный опыт, чтобы мог прекрасно представить себе, что будет для нынешних колхозников неподъёмной сложностью, а что они смогут освоить, где схалтурят, а где нет, знал бы их нужды и реальное положение дел… то есть человек компетентный. Наверняка в советском союзе такой найдётся. И… для проверки нужно будет поле, чтобы там и попахать можно было, и урожай убрать – сейчас ведь пора уборки урожая, можно будет уже скоро начинать. – Это вы верно подметили, да. Я пришлю такого человека… куда? – Можно ко мне на квартиру. Она не заперта, пусть приезжает когда сможет. И место скажите, где можно будет заняться проверкой техники. – Место… ладно, выберем любой колхоз, можете заниматься. * * * * * * * * * * * * * * Я спокойно себе сидел в кресле и наслаждался погодой. Солнышко светило, нива хлебная была до горизонта, и тут я… Кабина комбайна была по местным меркам – необычайно комфортной. Рядом со мной сидел Юрий Степанович Колосков – специалист-комбайнёр-тракторист, который сидел очень прямо, как лом проглотив, и смотрел на то, как я отдыхаю. Признаться, работа на этом археотехе меня немало забавляла и была… спокойной. В том смысле, что не надо было держать в уме целую гору различных параметров – бортовой компьютер с этим справлялся, не надо было особо тяжко страдать по поводу руля – встроенный автопилот удерживал курс чётко, и надо было только вполглаза поглядывать на параметры работы оборудования. Комбайн шёл по ниве как кисть с краской – спереди жёлтая, зрелые колосья, сзади – бурая земля с остатками колосьев, срезанными ножами комбайна. Шум мотора басовитый, запах зерна – приятный. Сухой такой. – Юрий Степанович, – я включил удержание курса, благо что поле было относительно ровное, и откинулся в кресле, чуть его разложив, – вы осмотрели пять комбайнов. Нива СК-5, Дон, Нью-Холланд, Ростсельмаш Нова, и вот этот. Что вы можете сказать про технологический уровень? Каждый из них принадлежит к своему поколению техники, мне интересно ваше мнение – какой из них будет наиболее разумно производить? – Конечно же Ниву, – даже возмутился Колосков, – это относительно простой и очень производительный комбайн. Да, он уступает технически другим, но более прост и понятен для большинства. – Нива значит… Нет, моя цель не в том, – я чуть подправил курс и поморщившись, подправил настройки жатки, – моя цель не в том, чтобы заполнить нужду советского колхоза, а чтобы слегка подтолкнуть промышленность к прогрессу. А для этого должен появиться такой комбайн, который стал бы сам по себе стимулом роста. – Да это любой сойдёт, и Нива, и этот… – А с каким местные колхозники справятся? – Колхозники… тяжёлая тема. Народ до сих пор предпочитает работать вручную – комбайнов не так уж и много, прицепные, с мощными тракторами тоже проблема, к тому же надёжность комбайнов невелика. Ломаются, заразы, постоянно. Колхозники им не очень доверяют, скажем так – побаиваются. Как и всей новой техники. Юрий Степанович был похож на толкиеновского гнома. Низкий, коренастый, разве что бороды не было. Он конечно не карлик, но невысок ростом, зато широк в плечах. Талантливый механизатор, специалист одного из лучших в стране колхозов. И заодно человек с высшим образованием. Юрий Степанович мне понравился сразу – человек без политесов, может и матом, когда увидел Фендт Идеал 9Т, с модифицированной для большего комфорта кабиной – крепко так ругался. Мы как раз в этом самом комбайне и ехали. Кабина была двухместной, место помощника-пассажира рядом с мехводом. И не менее комфортно. Мне доставляло немалое удовольствие эту технику опробовать в деле, причём в настоящем деле. Я взял ручное управление на себя на сложном участке. – Слушай, Колосков, я прекрасно понимаю, что машины сложные, и для малограмотного крестьянина сложноваты. Суть ведь не в том, чтобы дать им то, чего они хотят или что им нужно, а в том, чтобы дать такую машину, которая бы раздавила крестьянский менталитет. Которая стала бы идеалом для разработчиков – идеалом, к которому надо стремиться. – Тогда вот эта машина. – Но она слишком сложна для эксплуатации. – Тогда… Хм… Тогда фортшритт или ньюхолланд. Я понимал чувства Колоскова. Точнее не понимал, но догадывался. Человек посвятил жизнь убеждению малограмотных селян, которые с серпами вручную собирают урожай, что будущее за механикой и машинами. Но за неимением совершенных или хотя бы достаточно мощных машин, шла идеологическая борьба между сторонниками архаизма и такими как Колосков. И учитывая, как много ему обо всём сказали, как много он увидел сам, я не сомневаюсь, что Колосков был в некоторой… растерянности. Он конечно видел всякое, но думаю, сейчас, он с одной стороны – получил мощную поддержку своим убеждениям, с другой же – ему до зубовного скрежета хотелось выехать на этом фендт идеал в поле, где крестьяне с серпами урожай собирают, и пройтись разок, собрав целую полосу, и сразу же обмолотив урожай. Чтобы показать этим вот, что такое железо. Я видел как работают местные – и скажу вам, что выглядит это очень депрессивно. Тракторы, которые в широком употреблении – СХТЗ и Универсал – маломощные «железные лошади». А зачем лошади, к примеру, комфортная кабина? Правильно, не нужна. И работа велась полумеханически – тракторы ломались уж слишком часто. Хотя, всё-таки, не настолько, чтобы быть вообще нерентабельными. Работа трактористов особо тяжёлая, никаких усилителей руля в помине не было, подвески, да и сама машина маломощная и тряская, одну смену на такой отработаешь, придёшь домой, свалишься и всё. Две недели отдыха надо, чтобы успокоить нервы и отдохнуть. Железные люди. Если к полудню я уже понял, какой технологический уровень потянут местные, то вот осталась последняя проблема – нужно убрать весь урожай. Ради меня товарищ Берия выгнал целый колхоз вон, всех до единого. Конечно, сделал он это без всяких дураков – дали людям денег, велели выехать отдохнуть куда-нибудь в санаторий, некоторых вывезли в Москву и близлежащие города, где оставили перекантоваться, и тоже дали денег. Колхоз пока ещё с деньгами дружил плохо, инфляция после войны была страшная, так что и колхозникам даже денег не платили – трудоднями расплачивались, и обещаниями потом за всё расплатиться. Колосков немало удивился, когда я остановил свой комбайн около НьюХолланда. – Слушай, Юрий Степанович, давай сделаем доброе дело, а заодно не будем вести себя как свиньи. Надо убрать колхозные поля. Всё-таки людей выгнали, неудобно как-то. – А успеем? Хотя… с такой машиной может статься и успеем. – За день эта пятьдесят-сто гектар убрать может. Но один я не справлюсь – здесь колхоз на три сотни гектар, так что вот тебе моя просьба – бери машину, которая тебе понравилась, какую сдюжишь, и поехали займёмся уборкой урожая, – я взял тангенту рации, – Старлей, приём. – У меня имя есть, я Григорий, – раздалось по рации. – Слушай, старлей, ты там так смешно на тракторе ездил – бери трахтор, прицепляй к нему зерновой прицеп и дуй к нам, мы тебе урожай сбросим. Заодно здесь объясню боевую задачу. Приём? – Понял, еду. Колосков посмотрел на меня с осуждением. – Зачем издеваться над убогим? – Да ладно тебе, подумаешь, три трактора угробил. Парень учится. – Его за такое к стенке ставить надо. – Вот ещё. Машина дура, ещё наштампуем, а человек – это человек. – Я бы вот поставил. Такие машины были, такие машины! У меня от одного вида – руки трясутся, хочется на такой работать, а он её в озеро… Я закашлялся. Да, обучение старшего лейтенанта старлея вождению трактора, было и смех и грех. Он умел водить машину, а вот на тракторе ни разу не сидел – мощный «Джон Дир» – комфортабельный, довольно мощный, быстрый, был для старлея учебной партой. Мы залезли, он опыта не имел, так что как в тракторе должно быть – даже не знал. Джон дир – трактор довольно удобный. На мой взгляд – эргономика у него просто отличная, к тому же в конкретно этой модели я совместно с кораблём упростил управление и чуть усовершенствовал конструкцию и эргономику. Это была модель 6140, простой классический трактор, без всяких сложностей… на первый взгляд. Но быстрая. И по местным меркам – очень мощная, сто сорок восемь лошадей. Рядом с ней стоял Челленджер – шестьсот сорок лошадок, гусеничный монстр. Но за руль монстра старлея я сразу не пустил, и с семи до девяти утра мы развлекались тем, что я показывал и ему, и Колоскову, как управлять трактором. Они оба были в неописуемом восторге, особенно Колосков. Он тогда впервые встретился с аномальной техникой и когда сел за руль трактора, был, мягко говоря, пришиблен. Хотя его подготавливали, я точно знаю, но всё равно, он, проехав сотню метров на тракторе, который не трясётся как вибростенд, не шумит как… трактор, и едет вполне себе аккуратно и плавно, был под сильнейшим впечатлением. Ещё сказал, что машина очень мощная, но когда услышал, какое тяговое усилие и мощность у челленджера – вовсе выпал из реальности и долго дулся, считая, что я его разыгрываю. Старлей тяжело учился. Ему было вновинку управлять трактором, и видно, что для людей этого времени управлять чем-то вновь. Я так и объяснял ему, сидя на пассажирском месте. – У нас несколько иначе происходит. Понимаешь, начинается всё с детских машинок – знаешь… нет, не знаешь, такие маленькие, с электромоторчиком и аккумулятором, детишки на них ездят лет до пяти, потом разного рода другие транспортные средства, и на них дети катаются, так что переход на машины более тяжёлые происходит естественно. – Сызмальства учат управлять транспортом, – вздохнул старлей, – завидую я вашим детям. – Я тоже им завидую. У меня тоже в детстве такая машинка была, катались с ребятами, она едет конечно не быстрее пешехода, ну так и ноги маленькие утруждать не надо. Потом купили более серьёзную технику, так что управление транспортом для нас это настолько базовый навык, что ему никто толком и не учит. – Спрашивать про автомобилизацию, я думаю, будет излишне. Вот почему ты так к машинам неравнодушен. – Ну… в какой-то мере да. Для вашего времени автомобиль это что-то исключительное. Необычная вещь, понимаешь? Что-то такое, что используется как спецтехника, вроде трактора. В моём случае автомобиль – это неотъемлемая часть человека. Как его телефон, например. Не может человек без автомобиля прожить. Конечно, когда они бензиновые, их нужно постоянно заправлять материальным топливом, это немного неудобно, да и надёжность невелика, так что понятное дело – к машинам у вас относятся как к технике, но я себя менять не собираюсь. – Что ж, я немного лучше стал тебя понимать. А ты в детстве наверное на маленьком тракторе ездил? – Нет, я до тридцати пяти лет вообще не думал о профессии. – А сколько тебе, если не секрет? – Мне? Сто смьдесят девять. – Сколько? – у него глаза на лоб полезли, – не может быть. Не может человек столько жить! – Я могу. Да и мои потомки, буде таким случиться, будут отличаться здоровьем и долголетием. Медицина, друг мой. Медицина и генная инженерия. – Цензурных слов нет. – И не говори. Так вот, до тридцати пяти лет я вообще не думал, кем хочу стать. Потом просто наобум выбрал первую попавшуюся профессию – тем более что уважаемая, доходная… – Колхозником быть – доходно? Нет, я понимаю, что условия труда, и всё такое прочее… – Большую часть работ выполняют роботы. Нейросетевые боты, если быть точнее – беспилотные тракторы, автоматика, роботы различного рода – антропоморфные, инсектоморфные, мехи, и прочие железяки. Однако, сами по себе они лишены разума, поэтому не способны ничего сделать без человека, который обладал бы интеллектом. Главная сложность – это научиться на каждой планете добывать необходимые для роста элементы. Хорошо, свет можно взять искуственный, ничего не потеряем. Герметичность тоже, углекислый газ, который растения потребляют… они ещё и кислород вырабатывают в процессе фотосинтеза – чем очень полезны, кстати. Поэтому крупные кислородные фермы составляют основу любой колонии. – То есть, я так правильно понял, выращивать что-то в космосе – это тяжёлая научная задача. – Именно. Здесь, в природной биосфере, всё и так сходится – атмосфера, почва, воды просто залейся, целые океаны, нужен самый минимум труда, чтобы собирать громадные урожаи. Ну и не дать людям засрать собственную планету. Кстати, моя ферма уже начала развёртывание. Надо будет туда сходить потом, проконтролировать. Уборка, посев, строительство инфраструктуры, дорог, трансортных, технических помещений, зернохранилищ, комплексов зернообработки, птицефабрики… Через пару недель мы туда съездим. Старлей как-то неаккуратно вывернул руль и нас занесло на высокой скорости, он попытался поймать трактор. Я чуть было не вылетел, хорошо что пристёгнут был, он тоже, только поэтому мы не летали по салону. Трактор проехал на двух колёсах, и почти остановился. Но в этот момент вдруг откуда ни возьмись – медленно начал съезжать в прудик. Остановились мы на косогоре, а внизу вода. Старлей пересрался и попытался выехать, аж пальцы побелели, как руль сжал и давил на газ, но вместо того чтобы выехать, колёса провернулись и мы начали жопкой, жопкой, скатываться в болото. И в итоге плюхнулись. Он выругался. – Блять, сука, как же так то? – А вот не надо так гонять по бездорожью. Трактор – это тяговый агрегат, а не машина внедорожная. – Фух… – он посмотрел на воду, которая уже до половины закрыла кабину, – нас что, не затопило? – Кабина герметична. Совершенно герметична, так что да, нас не затопило. А вот мотору, кажется, пизда. Освещение в кабине погасло. Мотор, естественное дело, заглох. – Ну вот, извини, чуть было не померли. – Да нет, тут дуги безопасности, триплекс, так что не помрём, – я отстегнулся, – дай рацию… Я по рации вызвал Колоскова. Тот долго не мог ответить, пока не догадался нажать на кнопку на тангенте. – Слушаю. – О, наконец-то, что так долго? – Да а я откуда знаю как с вашими радиостанциями работать? – Тоже верно. Слушай, Юрий Степанович, мы тут искупаться решили, вместе с трактором. Ты ведь сейчас на какой-то из наших машин? – Обкатываю Ниву. – Тогда будь другом, вернись взад, возьми Челленджер – такой гусеничный жёлтый трактор, и вытяни нас из пруда. Мы в полукилометре на восток… Будь добр, а? И трос, трос захвати. – Хорошо, сейчас. Колосков прибыл через десять минут, я пока открыл люк в крыше трактора и выглянул наружу. Старлей вылез сам, и у Колоскова принял конец. Шестисотсильный Челленджер легко, как пушинку, вытянул лёгкий джондир из болота, уже прилично утопший, и по горке протащив, чуть не выломал ему передний мост. – Это ж как надо было ездить, чтобы трактор утопить? – учитывая, как высоко оценил трактор Колосков, он смотрел на старлея как на заправского вредителя, который не ценит технику. Старлею стало стыдно. – Э… я не специально, правда. – Тьфу на вас. Такую машину утопили. – Теперь на слом. – Зачем на слом? – Чинить её будет сложно, долго, проблемно, – ответил я, – утопла электрика и электроника, вычищать продукты местной флоры и фауны болотной из каждой детали… ну нахер. – А, капризная сложная техника. Наш трактор бы помыли и всего делов. Жалко, очень жалко. Такая машина была. Мощная, красивая, а как внутри уютно – как в маленькой комнате со всеми удобствами. * * * * После этого случая старлей уработал до состояния нестояния ещё два трактора. И если в первый раз колосков отнёсся к нему как к вредителю, в третий раз смотрел на него как Берия на врага народа. Третьим был гусеничный трактор 8345, и когда старлей умудрился, по своей невероятной карме, исследуя возможности машины, разбить и её, случайно въехав задней подвеской, торчащей сзади за гусеницами, в комбайн, чем пробил корпус ростсельмаш-новы, сломал механическую часть и покорёжил подвес трактора, у Колоскова к нему была уже личная ненависть. Я продолжил работать по сбору урожая – гектар много, а бункер машины – это семнадцать тысяч литров, заполнялся меееедленно. Очень медленно – электроника показывала, что урожайность собираемого поля составляет плюс-минус – пятнадцать центнеров с гектара. Пятнадцать, блять! Колосков сидел рядом и заодно объяснял мне кое-какие вещи, которые я плохо понимал. – Государство очень сильно взялось за крестьянство. Всеми силами выдавливая их в колхозы – вот например, ввели запреты, налоги, урезали личные хозяйства – всё чтобы перестали горбатиться с сохой и плугом, и шли работать в колхозы. Но всё равно не идут. Терпят, мучаются, но идёт в основном молодёжь, да в фильмах показывают, но там сам понимаешь, идеология. – По-моему, к проблеме производительности подошли не с того конца. Вынужденно, но не с того. – А с какого? – Да просто тракторов мало, людей много, кормить этих людей надо, сами они работать в колхозах не хотят, правильно я понимаю? Тут всё упёрлось в нехватку тракторов. – То есть ты думаешь… – Да. Техника должна распространяться самостоятельно. Примерно так, как это делается во всём остальном мире – принудительные вмешательства в естественные процессы всегда создают огромные проблемы. В нашем случае – колхозники это колхозники, это какой-то новый класс, созданный из крестьянства. И вобравший в себя всё самое худшее от крестьянства и лишённый лучшего. – Вот тут с тобой я соглашусь, люди в колхозах работают совершенно иначе. Понимают, что в крестьянах и в колхозах одинаково тяжко жить, хрен редьки не слаще. В итоге хуй пойми куда всё это катится – конечно, мы стараемся развивать технологии, продуктивность, но всё упирается в то, что колхозники то вчерашние крестьяне, они техники боятся. Боятся и не верят в неё, разве что молодёжь реально тянется к железу, да и то не всегда. У крестьян ментальность трудовая – чем тяжелее труд, тем почётнее. – Наверное трудовая смена на таком комбайне как идеал-9 заставила бы их мозги взорваться. – Вот именно. Они представить себе не могут, что можно работать и не заебаться. И колхозники тоже, и наши трактористы – тоже. – Вот это я считаю и было ошибкой. Вынужденной ошибкой. Там наверху думают, что можно общество, вековые социальные порядки и устои перекроить легко и просто, как скальпелем. А всё не так – как бы не старались, есть лишь один путь – эволюция. Если перекроить – всё в итоге будет ни шатко, ни валко, и закончится трагедией. Колхозы в итоге ведь не смогли страну прокормить. Распиздяйство, раздолбайство, лень и похуизм ко всему на свете. – Поэтому ты считаешь, что только свободная эволюция крестьян может что-то изменить? – Считаю да. – То есть попросту – продавать им тракторы, дать землю, и пусть развиваются? – Кто поумнее – разовьётся по естественным причинам – продуктивность, эффективность, экономическая рентабельность. Кто техностаровер и хочет с серпом урожай собирать, да на лошади пахать – тот в итоге окажется вынужден идти работать на ферму к более умному. Ну или попросту вымереть как динозавра. – Трактор – штука сложная. Нужна целая индустрия и инфраструктура обслуживания. Маленькое домашнее хозяйство не сможет вытянуть такую махину. – Хм… но ведь это как-то было решено. Конечно, прежде всего – вместе с распространением тракторов будут распространяться и детали, и запчасти, и навыки, и инфраструктура. – Вот как… тогда наша проблема глубже, чем я думал. Она в том, что мы сразу решили проблему, не стали дожидаться когда она решится сама собой. А потом, когда в западном мире эта проблема решилась естественным путём, наше решение уже устарело и стало гирей. – То есть? – Ну смотри, есть МТС – моторно-тракторная станция. Создана как рашение для массового обслуживания тракторов. Конечно, сейчас у нас МТС довольно… примитивны. Но и тракторы тоже. – То есть… проблема в том, что вы сразу создали решение проблемы, которое не могли сделать капиталисты, так как у них другая экономика… но впоследствии естественное решение проблемы сделало так, что это у нас перекос, а не у них? – Да, верно. – Хм… – И не хмыкай. Я понял тебя, идею ты высказал здравую, но уж больно несвоевременную – в стране идёт масштабная кампания против крестьянства. И не собирается останавливаться. – Да, колхозы, – я поморщился, – сама идея колхозов, как вмешательство в естественный процесс социальной эволюции, закончится крахом. Полнейшим и грандиозным крахом всего сельского хозяйства страны. А так же, созданием прослойки колхозников. Во всём мире так называемые крестьяне уже потихоньку рассосутся, эволюционируют в фермеров, кроме самых беднейших стран мира, а у нас в стране они задержатся в виде колхозников, аж до двадцать первого века. Причём из-за грубо на коленке сляпанных социальных отношений и порядков – в итоге это будет полный пиздец, а не люди. Толку с них немного, ментальность такая… диковатая. Нет, надо точно давить на развитие фермерских хозяйств и агропромышленности. Цивильной, технологически развитой, без крестьянских этих ноток сельской жизни и тяжёлого труда. Чтобы по науке, без всего этого традиционализма. – Это будет невероятно сложно. – Это будет нормально. Как думаешь, – я повернулся к Колоскову, – вот представь, как специалист, если всё-таки разрешить нынешней прослойке крестьянства владеть землёй и свободно покупать любую сельхозтехнику, что в итоге получится? – Крестьянство в итоге получится. – А логика такой жизни? – Какая ещё логика? – Ну вот смотри – допустим, мы имеем деревню, пятьдесят дворов. В каждом есть по три-пять гектаров земли, как будет жить местное население? – Понятное дело, бросятся пахать, сеять, жать… Излишки продавать в городе. – И что они с этого получат? Ну вот будут год за годом однообразно пахать и сеять. Глубоко механизированное хозяйство в АПК – агропромышленности, всё равно сделает это на мощных тракторах быстрее, и благодаря инфраструктуре – это будет дешевле по деньгам раза в два. А благодаря высокой урожайности – будем считать совсем крошечную – тридцать-пятьдесят центнеров с гектара – против десяти-двадцати у крестьян – себестоимость промышленно произведённого продукта будет вдвое ниже. Кому они продадут, кто у них вообще будет что-то покупать? Они разорятся, их продукт просто пойдёт в утиль или по заниженным ценам, таким же как у агропредприятия. – Ну… что тут можно сказать – пока у нас нет такого мощного АПК. – Значит его нужно создавать. Техника для него есть – я кивнул, – вот она. Да, я пока что начну производить не самую крутую, вроде этого комбайна, – я похлопал по рулю, – но всё же… – Основная техника – это трактор. Трактор и только трактор – комбайн это хорошо, это нужно, но комбайн то любой сойдёт – основная ебля – это тракторная. Так что и думать надо в первую голову о тракторАх. – Хорошо. Хорошо, займёмся тракторами, – я остановил жатку и комбайн, дал задний ход, – потом уберём эти жиденькие посевы. – Ладно, ладно, тракторы будут, верю, – Колосков держался за ручку, выступавшую в отделке, чтобы не ёрзать. Я развернул машину и поехал прямиком к нашему «лагерю», – тогда как? Я не понимаю. – Вот в том то и дело, друг мой, в том то и дело, что им нужно просто дать всего столько, чтобы у них харя треснула. И стало понятно, что мечта о земле их нихуя не удовлетворит. Сто лет назад – прыгали бы до потолка, а сегодня человеку уже всё надо – и электричество, и газ, и водопровод, и телевизор купить, и машину, и трактор, и технику, и всего побольше… нужны деньги. А натуральное хозяйство очень плохо монетизируется, если есть конкурент в виде крупных промышленников. Тогда что делать? Тогда или идти в эту самую крупную промышленность, или вовсе бросать своё крестьянское прошлое. Это и есть естественный ход экономики – а когда кто-то сверху запрещает заниматься тем, что для экономики, для собственного выживания актуально, это проблема. И создаст кучу негатива, перекосов, социальную напряжённость. – В твоей речи есть только одна неувязка. Нужно создать этот самый мощный агропром. А из кого? Из чего? Где? На чём? Колхозы и должны были стать им, но… – Но не стали. И не могли бы стать, с таким подходом. Только коммерция. Только частная собственность и рыночные отношения. – Которые запрещены конституцией. – Конституция херня. Её и поменять можно, когда надо – игнорируют. Да, людей надо найти – но я думаю, если дело будет происходить коммерчески, и заинтересованность будет личная, а не государственная, то и все остальные дела будут решаться эффективней. Без такой бюрократии. – Что ж, это возможно, – вздохнул колосков, огляделся, – приехали? – Да, пошли. Я убедил его в одном, он меня в другом – в том, что нынешний «материал» чловеческий – это оторви и выбрось. Такой дикий колхоз головного мозга, что просто не приведи господь пытаться. С другой стороны – в то же время люди довольно простые и предприимчивых хитрожопов среди них не так много. Зато много искренних добрых воришек. Мы слезли с комбайна. – Вот что, перекур, а потом займёмся тракторами. Это будет тяжелее, чем с комбайном. – Я понимаю. Пожрать есть чего? – В машине есть, – кивнул я на свою машину, – там на заднем сидении пакет, много всего. После перекура и обеда, которые продлились час с небольшим, корабль убрал все комбайны кроме идеала, и перед полем уже были выстроены тракторы. – Начнём, пожалуй, – подошли мы все трое к стройному ряду. Как на параде, сверкают, новенькие, блестят, красота. Колёса чёрные, корпуса глянцевые, смотреть приятно. Первым был трактор ДТ-20. Это был маленький лёгкий трактор, в то же время примитивный и простой. Колосков не сильно удивился – нечто подобное выпускали во всём мире, просто осмотрел машину и попробовал её на ходу. – Для работы на небольшом хозяйстве сгодится, – он остановил эту тарахтелку перед нами, слез, вытер руки ветошью, – для большого хозяйства не пойдёт, а тягать лёгкие прицепы, или на маленьком хозяйстве – гектар до десяти – можно и пахать, и сеять на таком тракторе. – Понятно. Что ж, следующий… Следующим был МТЗ-82, классика. Колосков вылез из трактора и нахваливал его ещё больше, но вот что его привело в щенячий восторг – так это джон дир 4440. Эта модель была очень, очень удачной. Говоря прямо, тракторы этой эпохи не сильно отличались от тракторов начала двадцать первого века – кроме отягощающего программного обеспечения и более надёжной, чем у потомков, конструкции. Это были простые, надёжные, долговечные конструкции, с электрикой и механикой, гидравликой, но без электроники. И именно поэтому трактор семидесятых годов заставил нашего эксперта кататься на нём три часа кряду – я вместе с старлеем вернулся к уборке урожая, чтобы не мешать – так колосков в итоге подъехал ко мне и прямо на ходу забрал зерно, с прицепом подъехал. Только уже не на 4440, а на гусеничной машине. Это был довольно мощный и большой трактор, с резинометаллическими гусеницами, память сразу подсказала… самопал. Ходовая на основе трактора deere, кабина по стандартам двадцать первого века, вместо электроники по возможности сделана электрика и электромеханика. Так например, управление приводами – с помощью реле, КПП «роботизированная» – управлялась с обычной лёгкой рукояти, педаль газа дублировалась обычным аналоговым рычагом, и машиной можно было управлять одной рукой. Остекление опять же, далёкое от середины двадцатого века – панорамное, освещение светодиодное, круговое… Хотя внешне трактор походил на челленджер, только стилистика другая – более угловатая. Толстый, хорошо защищённый от коррозии металл обшивки. Широченные гусеницы – чтобы это всё не раздавило посевы. Изначально эту «самоделку» делали как деэлектронизированный челленджер, но потом от челленджера отказались, и в итоге взяли часть от джондира, часть от челленджера, часть от фергюссона, часть решений ходовой – от катерпиллар… И получился он. Франкенштейн. Хотя нет, довольно сбалансированная машина. Колосков подкатил на ней к нашему со старлею комбайну, где старлей смотрел кино – включил ему фильм на видеопланшетке, а я просто отдыхал. Собрал урожай и укатил. В это время я послал на работу дублей. Их у меня было всего две сотни штук – немного, но вполне достаточно. Собрать сборщиком машины и транспортировать их на поле, заправить, посадить дубля за руль машины, в качестве автопилота, и… в работу. Поэтому работать мне много не пришлось – ещё несколько часов поездил, и аккурат к четырём часам дня остановил свой комбайн, решив больше не мучиться. Тем более, что на поле появились новые действующие лица – дубли. Они были на однотипных тракторах – типа «Фендт варио», и занимались… всем. Вот тут то мы и увидели, как выглядит очень механизированная работа по стандартам века двадцать первого – к комбайнам прицепили тюковщики сена, специальные транспортные прицепы с конвейером-подбирателем собирали и укладывали тюки сена, потом их отправляли на просушку. И наконец – поле начали пахать… перепахать поле я уж не знаю, почему решил кораблик, но двенадцать мощных тракторов типа челленджер, взялись за это дело синхронно. Я сидел на капоте трактора, который уже своё отработал, который утопил старлей, и смотрел за тем, как работают боты. Колосков, увидев это, чуть не потерял окончательно веру в человечество – потому что ширина плуга – двенадцать метров, и идёт он со скоростью в пятнадцать километров в час. Трактор гусеничный, мощный – шестьсот сорок восемь лошадок под капотом, тянет эту херобурину легко и ненапряжно. И больше бы вытянул – гусеницы широкие, зацепы крепкие, соединены с металлическим каркасом внутри гусеницы, так что… Опыт работы с архаичной техникой довольно интересный – я не мешался ботам под ногами, и только следил, как они это всё делают – и поехал за ними смотреть, когда рабочая бригада уехала за горизонт. А там… А там они продолжили превращать поле в пашню – пахали глубоко, и ещё культиватором следом проходились. Большая такая хрендюлина, перелопачивала пашню в рыхлую землю. Следом за этим всем поехали машины с удобрениями – вообще-то прицеп с штангой жидких удобрений, и следом за ними – разбрасыватели сухих удобрений. Такой вот «строй» с плугом в голове и разбрасывателем… чего, кстати? А, понятно. Кораблик успел изготовить химические удобрения, пока я ничего не делал – сам себе нашёл работу. Посчитав, что лишними они точно не будут – и изготовил смесь сухих удобрений для советских почв, используя некоторые запасы из своих трюмов. Полторы тысячи тонн удобрений лишними не оказались… Колосков тоже наблюдал эту картину, и надо признать – она произвела на него тяжёлый эффект. Он подъехал к лагерю, куда я вернулся, и сел в машину, опустив голову. – Что, устал? – Да, притомился чуток. – Ну ничего. Благодарю сердешно за помощь, я примерно представил себе, что надо изготавливать. Хотя мне впредь всё равно понадобится компетентная помощь – поэтому приглашаю работать на мой завод. Главным технологом. – Правда? – он поднял на меня уставший взгляд, – ладно. Пойду. Чего ж не пойти, если приглашают… – В обиде не будешь. Сейчас трудовая армия ботов закончит обработку полей и мы можем покидать колхоз. Надо им отвезти урожай. – А, да, – Колосков вздохнул, – поехали. * * * * Масштаб работ, который развернулся тут, довольно… серьёзный. Одни только опрыскиватели чего стоили – такая смешная машина, на узких тонких и больших колёсах, с огромным баком, аквариумной кабиной спереди и длиннющей, в тридцать метров, штангой дождевально-поливального аппарата. Могла поливать, могла жидкие удобрения вносить, могла химикатами опрыскивать. Гиростабилизированная штанга держалась ровно над поверхностью земли и не колебалась. Тем временем первый рабочий день подходил к концу – благо, что в нашем распоряжении был целый колхоз с прилегающей к нему деревней. Дубли, в количестве сорока восьми штук, занимались тем, что кормили в колхозе местное поголовье скота. И заодно проверяли его на предмет различного рода болезней, нескольких свиней пришлось забраковать и сжечь, на их место купили оперативно французских породистых хрюнделей. Заодно над колхозом, в порядке подшефной помощи и оплаты за такие значимые неудобства, работали четыре рембота. Это забавные такие машинки, летающие тарелки, диаметром в два метра, толстенькие, они могли… всё. По местным меркам – это чудо техники – они могут с помощью различного рода нанитов, гравитационных волн и манипуляций эффектом массы, собирать из близлежащих металлов и материалов, что угодно. Поэтому четыре рембота отправились приводить в порядок колхозное имущество – починили свинарник, переделали его внутри, для максимального удобства. Возле колхоза дорожным строительством занялся промышленный путепрокладческий комбайн. Вообще, он не должен делать дороги общего пользовангия – это машина, предназначенная прокладывать дорогу по неезженным местам иных планет, в самых разных условиях. Машина гигантская, размером с дом, и оставляющая за собой хорошую промышленную дорогу. Широкую, бетонированную, уплотнённую и способную выдерживать куда более экстремальные условия, чем могут быть на земле. И предназначалась такая дорога для проезда тяжёлой техники. Химически и физически ничем не понять, в чём тут прикол и почему дорога такая износостойкая. Тут дело в субатомном строении, до которого наука ещё нескоро доберётся. Где-то на полпути от поля к колхозу, через километр, мы встретили этот самый путепрокладческий комбайн, который со скоростью километр-полтора в час, прокладывал дорогу. Снося перед собой горки и холмики, и прочие препятствия, и оставляя за собой двухпутную дорогу с жёлтыми полосами по бокам. Колосков поехал со мной, машину старлея мы вообще отправили на корабль вместе со всеми остальными, и я подвёл машину прямо по вновь проложенному асфальтобетонному покрытию, к небольшому лагерю. – Слушай, а чего мы в домах жить не можем? Вон их сколько, пустуют. – Дома чужие. Как тебе только в голову такое могло прийти. – А, ну да. – К тому же лагерь у нас вполне уютный. Лето на дворе, вечереет уже. Солнце и правда клонилось к горизонту. Картина деревенской улицы советского колхоза была… как минимум странной. Для меня, потому что такого прованса я не ожидал – дома преимущественно дореволюционные, крестьянские, хозяйства тоже, улица была грунтовой и грязной – путепрокладчик не мог по таким узким улочкам работать. Он не для этого предназначался. Наш «Лагерь» предназначался для очень не любящих транспортацию старлея и колоскова – это просто автодома, в которых можно переночевать, со всеми удобствами – внутри есть комната, с кухней, туалетом, спальня, в общем – вообще всё, чего только можно пожелать. И всё это на шасси грузовика. Вечер в деревне как правило нерабочий, но мне было как-то похер – я лёг спать рано, проснулся в два часа ночи, когда оба моих спутника храпака давали, и не став мучить ретроавтомобили, попросил транспортировать мне гусеничный трактор. И вот уже на нём поехал в поле – посмотреть, как там обстоят дела. Работу боты не прекращали ни на секунду – уже убрали весь колхоз, весь урожай, и сейчас занимались тем, что фасовали при помощи множества погрузчиков сено в брикетах. Я пошёл посмотреть, как там обстоят дела с зерном, и был немало удивлён. Вместо того чтобы помещать зерно в зернохранилище, кораблик решил оставить его в зерновых прицепах – большие такие, объёмистые прицепы, по тридцать тонн в каждом, и таких прицепов набралось двадцать шесть штук. Поля обрабатывали как раз по стандартам агропромышленности, а не крестьянства – с ними работали. Работали долго и нудно, используя богатый арсенал техники и химии. Ночью было слишком темно, чтобы обозреть картину в целом – я лишь видел на тактической карте множество единиц различной техники. Комбайны уже исчезли – готов поспорить, кораблик их переработает в те, которые выбрал Колосков как идеальные для советских условий. И в тракторы, или уже переработал в тракторы. Всё-таки лучше скажу, что по утру, когда солнышко встало, петухи запели, а мои спутники – старлей и Колосков, проснулись и начали искать меня, работа была проделана… грандиозная. Прежде всего потому что корабль выпустил аж пять сотен ремботов на подсобные работы в колхозе – и их основной задачей стало построить новую МТС, и подновить вообще внешность колхоза. Частные дома трогать было нельзя, и остальные тоже нельзя, зато – построили освещение. Его тут не было – всего четыреста пятнадцать фонарных столбов, установили дизельную электростанцию на специальном дизельном двигателе – особо выносливом. Подновили электросистему всего колхоза – поменяли магистральные кабели, поменяли трансформатор, но самая большая работа была проделана на МТС. В технической части колхоза. Представьте себе – из большого грязного плаца с двумя низкими кирпичными постройками по бокам и одного деревянного навеса, мои ремботы в количестве трёхсот штук, сделали – два красивых здания с боксами друг напротив друга – мастерские, ещё один ангар – стоянка. Большое длинное помещение, навес с тремя стенами, в котором стоят два десятка тракторов, уже понравившиеся нашему товарищу эксперту дир-4440. Только без имени, номеров и так далее – тракторы были красивые, относительно мощные, очень комфортные, а по нынешнему времени – вообще какие-то космические технологии. И таких два десятка, выкрашенных в вишнёвый цвет и с белыми решётками радиатора – двухцветный окрас. Лепота! Красотища. Они выглядели очень красиво в такой вот обстановке. Я приехал на МТС, чтобы посмотреть результат ночных работ – они меня немного… изумили. Кораблик который смог. Рядом с МТС, чуть поодаль, стояла заправочная станция с подземными топливными резервуарами и надземными – прицепами-цистернами, которые могли возить тракторы. Дизтопливо, бензин марки «экстра», А-66, в общем – колхоз в экстренном порядке обрастал предметами роскоши. На площадь я вернулся уже когда кораблик отчитался о проделанной работе. Возвращаясь, я решил набрать телефон Берии. Они всё-таки установили устройство связи – если коротко, то микро-атс, которая связана с космической связью первого поколения – такое вот ограничение по уровню технологий. Два десятка телефонных номеров можно было развернуть вокруг АТС, ещё там был радиомодем, для УКВ-КВ радиосвязи, в общем – мощная и неплохая штука. Я набрал номер Лаврентия Павловича, и ответ получил практически мгновенно. – Берия у аппаратта. – Утро доброе, Лаврентий Павлович. Мы с вами кажется ещё ни разу не разговаривали. Моя фамилия Киврин. Фёдор Семёнович. Благодарю за то, что организовали мне колхоз для экспериментов, я закончил работу, и ещё немного в порядке оплаты их неудобств, подремонтировал колхозное имущество, оставил им тут кое-что. – И вам доброго утра. Что оставили? – он явно взялся за карандаш. – Несколько тракторов на замену тех уёбищ, что тут стояли, десяток грузовиков Татра-111, вы такие из чехии импортируете, и ещё по-мелочи стационарных объектов и инструментов. Не думаю, что стоит обращать на это особое внимание, ничего экстраординарного нет. – Хорошо. Надо будет как-нибудь нам с вами встретиться. – Когда-нибудь, когда придёт время. – Товарищ Киврин, вы говорили, что можете оказать некоторую технологическую помощь. И договорились об этом. Так уж получилось, что промышленностью в определённом масштабе заведую я. И нам бы очень не помешала ваша помощь. – Понял. Как раз сегодня этим займусь. Однако, любую помощь по заказу я оказывать не буду. Я уверен, вы сами справитесь с большинством стоящих перед вами задач, тем более война кончилась и новой большой войны не ожидается даже в отдалённой перспективе. – Однако, нам есть куда спешить. Вы отказываетесь помогать во всём, что касается военных технологий? – Верно. Отказываюсь. Вы во-первых – сами с этим справитесь, а во-вторых – ныне идёт война технологий гражданских, а не только военных. – Хорошо, это безразлично. Как продвигаются ваши строительные проекты? – Идут более чем бодро. Ферма уже начала работу, в следующем году будет урожай. Промышленное предприятие будет готово через неделю. Сейчас же меня занимает такой вопрос – советскому союзу для полного фаршу нужен «народный автомобиль». Нет, вы дослушайте, – я прервал его, хотя он хотел что-то вставить, – идея народного автомобиля долго витала в головах советского руководства. Под народным понимается достаточно дешёвый, простой, доступный, и при этом достаточно качественный. Не мотоколяска, а полноценный автомобиль. Как автомат калашникова, только в автомобилях. – Вы про него знаете? – Кого? – Автомат. – Стоп. Я что-то не понимаю. – Это немного… секретная информация. – Тьфу на вас, почему секретная? Это же самый популярный автомат в мире. Что вы секретностью добьётесь? Ну, кроме траты бумаги и сил на обеспечение этих тайн? – Ладно, закроем тему. – Хорошо. Но всё же, пересмотрите концепцию секретности, пересмотрите. На чём я остановился? – На автомобиле. – Ах, да, точно, прошу прощения. Вот о чём я – советскому союзу просто кровь из носу нужен народный автомобиль. Опять же – экономическое развитие, особенно «внизу», так сказать, строго привязано к транспорту. Не зря все крупные державы озаботились подобным проектом – это мало того что выгодно, так ещё и обещает экономический рост. – Подобное есть и у нас. Москвич. – А, немецкий Опель? – Ну как опель… В германии ничего не осталось – ни документации, ни станков, ни оборудования, так что вывезли рабочих и приказали сделать такой же, как опель. Получилось с небольшими отклонениями, скорее разновидность. – Я знаком с этим проектом. С сожалением должен признать – на роль народного автомобиля он не подойдёт. Слишком сырой и архаичный. – На газе есть проект. – М-20 «Победа»? Тоже не подойдёт, не удовлетворяет требованиям. Слушайте, нам надо два народных автомобиля – седан с разновидностью Универсал, проект более тяжёлый, так сказать, и микролитражка, ситикар, малютка, что-то вроде ЗАЗ-965. – Не знаком. – Ознакомьтесь. Документы я вам перешлю. Но это копия фиата, и мне она не нравится, слишком много недоработок. Я думаю, есть смысл взять опыт германии в производстве фольксваген-кафер, он же жук, он же… не важно. Машина симпатичная, маленькая, простенькая, с архаичным дизайном, но производиться будет чуть ли не полвека, несмотря на то, что её дизайн устареет… да уже устарел. К тому же, я думаю, советским людям будет приятней, если их «народный автомобиль» будет таким же, как у европейцев, американцев и прочих… По крайней мере, они не будут чувствовать себя обделёнными. – Что ж… если вы настаиваете. – Я не настаиваю, я предлагаю. И прошу учесть тот факт, что последний «жук» сошёл с конвейера уже в двадцать первом веке. Очень живучая технически и инженерно, машинка. Как наш самолёт АН-2. Прост, архаичен, эффективен – и поэтому переживает целые поколения своих старших собратьев, не меняясь. Он, кстати, тоже производился до двадцать первого века. Биплан. – Занятно, как некоторые технические образцы умудряются держаться в производстве так долго? – Я думаю – из-за того, что их попросту бессмысленно заменять чем-то более совершенным? Как автомат калашникова. Так, к чему я это всё… – я задумался, – вот что, я могу поставить вам техническое оборудование для либо модернизации имеющегося завода для производства этого автомобиля, или для постройки нового. Плюс на завод поставить какое-то дополнительное оборудование. – Это хорошая новость. Что вы за это хотите? Золото? – Да, точно. Золота, тысячу тонн, как раз… – Сколько? – Берия закашлялся, – тысячу тонн? А не многовато ли? – В самый раз, заберёте, я его уже в слитки переплавил. Он замолчал. Надолго. – Это конечно звучит очень ободряюще… – сказал он, – но у меня ощущение, что мы вам крупно должны. А я не люблю, когда кому-то что-то должен. Может быть вы скажете, что вам нужно, чтобы мы могли расплатиться? – Хм… Думаю… Секунду… Есть одна вещь, которая мне очень бы пригодилась. – Слушаю? – Это проект постройки компьютерной сети… опять же, с огромной пользой для вас. – Слушаю внимательно. Сейчас всё, что касается ЭВМ, проходит под грифом особой важности. – Пока вы не освоите полупроводниковые технологии – это будет больше мучения, чем пользы, поверьте мне. Ламповые компьютеры – штука странная и нерентабельная, хотя… да, я перекрою все ваши потребности в вычислительной мощности, так что можете смело заняться развитием полупроводников и уже после этого – перейти к компьютерам. – Это хорошая новость. Когда и где вы этим займётесь? – Могу хоть сейчас. Смотрите, как лучше всего в нашем случае будет организовать – нужно здание для ВЦ, у здания свои требования по безопасности, особенно пожаробезопасности и электрике. Бесперебойно, с заземлением, двести тридцать вольт и шестьдесят герц электричество. Здание я могу сам построить, или ещё лучше – взять уже существующее и перестроить его изнутри. – Обеспечим, – уверенно отчеканил нарком, – выделим вам шикарное здание в центре Москвы. – А вот в центре… впрочем, почему нет? Следующая задача – организационная. Компьютеры, которые я могу вам предложить – разные. Это и простенькие начальные, и мощные мейнфреймы, и настольные и довольно мощные по меркам времени, в общем и целом – нужно будет выбрать конкретную модель и после этого – найти программистов, которые могли бы работать. Программист – должен конечно разбираться в математике, особенно если работает с математическими задачами, но помимо них к нему так же есть и много иных требований. Это довольно ценная профессия – новичков много, а профессионалы ценятся на вес золота. А то и больше. – Понятно. Я могу предложить только расчётчиков и инженеров, которые у нас сейчас имеются. И то, допуск к тайне уровня ОГВ – это лично каждую кандидатуру со Сталиным нужно обсудить. – Им незачем знать про меня, моё происхождение и так далее. Всё что им нужно – это не задавать вопросы, откуда техника, и работать руками и головой. – А руки тут при чём? – Программист печатает программы на клавиатуре. Тут без вариантов – всякие экстравагантные методы ввода конечно тоже были, но… Незачем. Пустая трата сил. – Понятно. А машинистки это делать не могут? – Нет. Это глупо. И потом, навыки печати со временем появляются, и развиваются очень быстро, как и умение говорить. Поэтому от вас потребуется крупный штат операторов данных машин. Не сильно пугайтесь – первые компьютеры требовали десятков и сотен людей, и занимали целые здания, поглощали хладагенты и электричество как целый цех, и ещё регулярно капризничали, так что один-два человека на каждый компьютер – это очень по божески. – Понимаю, конечно понимаю. Людей я обеспечу, проверю, пришлю. – В таком случае всё остаётся за зданием. Здание выделите, откройте там официально вычислительный центр, я изготовлю пару архаичных ламповых компьютеров, это будет несекретный отдел, фасад, а секретный… думаю американцам и всем прочим просто в голову не сможет прийти, что основная вычислительная мощь находится в столь компактных размерах и потребляет столь мало электроэнергии. По крайней мере, пока что. И остальным это тоже в голову не сможет прийти, так что примерно прикинув мощность нашего компьютера, они полезут собирать информацию и натолкнутся на вполне себе рядовой ламповый компьютер. Можно даже слить им чертежи и схемотехнику, пусть копируют и чешут репы. – Ха, довольно интересно. Что ж, я подобное одобряю. Здание будет выделено вам сегодня же – есть у меня в ведомстве несколько шарашек, которые можно снять и расселить за несколько часов. – Шарашки? Это типа исправительных учреждений? – Именно. – Чуть не забыл, у вас там где-то содержится Сергей Павлович Королёв. Сделайте одолжение – снимите с него обвинения. – Королёв… королёв… он ракетами занимается. Немецкими ФАУ. – Да. А так же является одним из самых знаменитых наших соотечественников. – Это почему же? – Он построил первую космическую ракету, запустил первого человека в космос, и считается основоположником космонавтики как таковой. По крайней мере, пусть он это ещё не сделал, но человек особого исторического значения. Не заступиться за него я не могу, так что сделайте доброе дело – посвятите его во всю информацию что есть обо мне, и я займусь его здоровьем. – А вы не боитесь, что он может и не стать первопроходцем, если вы им займётесь? – Я займусь им в любом случае. Начало космической эры… оно отвлекло мир от войны, от кризиса, пустило по новому направлению – исследованию космоса… вы даже не представляете, каких масштабов достигала космическая мода в первые годы. Куда там самолётной романтике – по космосу сходило с ума всё человечество. Ради него не считали ни денег, ни жизней… я прагматик, и не считаю, что можно тратить огромные деньги на космические игрушки в то время, как у нас народу жрать нечего…. Но не оценить важность космического первенства я не могу – это мощный фактор во внутренней и внешней политике… – То есть человека в космос всё же надо запускать. – Да, обязательно. И желательно – до конца этого десятилетия. Поговорите с Сергеем Павловичем, я потом сам с ним поговорю, мы обсудим перспективы, реалии и прочее. Запланирую себе это на… следующее воскресенье. Вам же хватит этого времени? – Вполне. – В таком случае давайте вернёмся к началу нашего разговора. Есть у меня вредная привычка – перескакиваю с мысли на мысль. – Я заметил. – Автомобиль. Народный автомобиль. Нам нужен народный автомобиль по ряду причин – если убрать политику и идеологию – то во-первых – этим сейчас весь мир заболел. Темпы автомобилизации после войны будут только расти, пока количество автомобилей не превысит количество граждан. После этого только утихнут. Отстать в этом плане мы не должны – иначе народ будет недоволен, мол, в америке в семье по два автомобиля, а у нас ни одного… Непорядок. – В америке пока что не по два автомобиля на семью, насколько мне известно. Но я так понял, вы о будущем… – Верно. Наличие автомобиля – это фактор экономического роста. Инфраструктурный фактор. Я думаю так – москвичи, победы, это конечно хорошо, но ключевым требованиям народного автомобиля они не удовлетворяют. Прежде всего – нужна массовость, отработанная до автоматизма технологическая цепочка. То есть нужно серьёзно, очень серьёзно поработать над технологиями изготовления – делать объёмную штамповку крупных деталей, массовое изготовление кузовов, конвейерное изготовление деталей двигателей, поработать над технологиями сварки… – Вот это совершенно правильная мысль, – сказал Берия, – прежде всего технологии. – Да, хотя немаловажно и чтобы машина получилась нужной. Вторая машина, про которую я говорил – это обязательно чтобы был кузов универсал. Он нужен гражданам как воздух. Насколько я понял, советский союз – страна совершенно небогатая, поэтому гражданам приходится часто самим выполнять многие задачи, которые в высокоразвитых капстранах просто отсутствуют. За наличием обычных рыночных решений. Плюс если вдруг товарищ Сталин решится на любые рыночные изменения – встанет вопрос о том, что любому бизнесу нужен грузовой транспорт. И по возможности – не собственный грузовик, а что-то поскромнее. Машина с кузовом универсал, с большим и закрытым багажным отделением – это идеальный вариант для мелкого бизнеса или большой семьи. Поэтому второй машиной должна стать тоже народная, то есть технологичная и эффективная, но… классом повыше чем жучок. – И вы думаете, что это должен быть непременно универсал? – Пикапы в нашей стране не прижились. Сами понимаете – холода, осадки... не наш это тип кузова. Всякие фаэтоны и кабриолеты по той же причине, спортивные я учитывать не буду, так что остаются универсалы, минивэны, очень популярны кроссоверы. Помесь универсала и внедорожника – этот тип мне больше всего нравится. – Я его не видел, так что ничего сказать не могу. – Ну это такой недо-внедорожник, вполне адекватен для наших дорог. Сами понимаете, две беды. – Понимаю, так, получается… так что вы хотите то произвести? – Я думаю, вторая машина должна быть всё же кроссовером. Адаптированным для грунтовых дорог, универсалом, с объёмным багажным отделением, в которое можно нагрузить пять мешков картошки. Такая машина нужна народу. – Хорошо. – Что касательно технологий – тут я думаю придётся поработать. На мой взгляд, уж простите, нечто вроде жука – это в компетенции завода АЗЛК, Москвича, а нечто вроде кроссовера – это уже работа для ЗИС. Скажите, если я обеспечу оборудование – от прокатных станов до сварочных автоматов и покрасочных камер, весь конвейер соберу, «под ключ», смогут ли советские рабочие приступить к выпуску данных машин в кратчайшие сроки? И при приемлемом качестве. – Смогут, хотя пострадают темпы выпуска основной продукции заводов. – Я думаю, если у нас будет настолько популярный проект как Жук, то от продукции МЗМА… или АЗЛК, я не знаю, переименовывают заводы, в общем, от проекта Москвича с корнями опеля, можно будет вообще отказаться. Ведь главное что? Чтобы было много запчастей, чтобы они были дешёвыми, а это значит – народный автомобиль должен не только выпускаться, но и выпускаться запчасти для него. В огромных количествах. Если мы ориентируем живучесть не на тяжёлую выносливую конструкцию, а на ремонтопригодность – это выйдет на первый план – чтобы запчасти были широкодоступны. Любые. – Есть лишь одна проблема – но боюсь, фатальная для нас. Фольксваген находится в западной германии, и не в нашей юрисдикции. Мы не можем забрать себе проект жука, они предъявят претензию. Да, можно переработать, конечно… – Тогда мини. – Что мини? – Английская микролитражка. Очень популярная, технически на жука не похожа. Вполне удовлетворяет всем требованиям. – То есть… планы меняются? – Несильно. Что одно, что другое – принцип и концепция одна и та же. Просто детали конструкции другие. Мини – машинка маленькая, но в своё время чрезвычайно популярная. Как раз то что надо для замены на конвейере старого длиннокапотного москвича, к тому же уже морально устаревшего. Вот что, мы договорились про вычислительный центр, а что касается автомобиля – давайте думать над тем, где и как можно развернуть производство двух «народных» моделей. Оборудование я возьму на себя, сделаю всё «под ключ». Надо будет – так и цеха построю. Одно меня смущает – заводы находятся в черте города Москвы. А это немного… неудобно. Для расширения. – Зато удобно рабочим добираться до места работы. – У рабочих нет собственных автомобилей? – В большинстве своём нет. – Транспорт – дело десятое. Можно и автобусы от метро пустить, и попросту первую партию машин отдать самим заводчанам. Пусть ездят на своей продукции сами. – Думаю это можно решить. – Или расположить комплекс автоаграгетных заводов в подмосковье, а сборку оставить в Москве. Причём оба завода – и ЗИС и АЗЛК могут обслуживаться одними и теми же подрядчиками. – Сколько заводов строить? – Так, давайте подумаем… Химический с химсырьём – разные уплотнители, элементы отделки, фильтры, шины… Пластик. Металлургический – с металлообработкой. Горячая штамповка, холодная, закалка, автоматизированная обработка по резке, точению, сверлению, фрезерованию деталей, точная обработка. Электрический – электродвигатели и генераторы, аккумуляторы, кабели и провода, предохранители, и стекольный – стёкла всех размеров и форматов, приборный – различные приборы, датчики, часы, точная механика. На этом вроде бы всё. Оборудование для них я подготовлю, автомагистрали для доставки в сборочные цеха продукции тоже подготовлю. Просто выделите место. Желательно в пределах десяти-двадцати километров от Москвы. – Выделим, выделим… я вам сообщу. – Хорошо, тогда просто подготовьте документы, а я пока займусь своим собственным заводом. Пусть мой «секретарь» автопромом занимается. * * * * * * Это я так, ловко пообещал сделать заводы… Тысяча-две ремботов при прямых поставках строительного геля, могут построить примитивный завод прошлого просто не напрягаясь. Химическое оборудование… Это была целая производственная линия, причём довольно сложная – это Берии я сказал, что завод ориентирован на резину, синтететический каучук то бишь, на разные там прокладки. Когда я приехал посмотреть, что же понастроил мой искин, то был вполне доволен увиденным. Завод расположился поодаль от подмосковного городка, в сорока километрах от Москвы. И был… большим. Здесь царство металла и разного рода сложного оборудования. Завод сам по себе – имел колоссальное количество разного оборудования – ёмкости – резервуары, наземные ёмкости для жидкостей, подземные, химические реакторы, автоклавы, причём большого размера, и множество всякого рода труб, насосов отводов, и прочего. Очень сложная машинерия. Зато было оборудование для работы не только с простейшим процессом – изготовлением синтетического каучука, но и для работы с латексом, созданием химволокна – синтетических тканей. Оборудование разместили в больших помещениях – без излишнего сжатия, чтобы всё было легко обслуживать и заменять… Химические цеха – очень сложная штука. Хромированные трубы и бока пузатых автоклавов блестели, разные вентили, рукояти, автоматика переключения их с пульта, всё прочее, просто… прелесть. Я в этом – немного разбирался, но именно что немного – знание химии обязательно для моей профессии. Но в очень ограниченном объёме, и химические реакторы с принудительной реакцией, которые использовались в моё время, более-менее универсальны. А здесь… всё надо делать более просто и в то же время более масштабно. Если всё это сжать в умеренные размеры – получилось бы невероятное нагромождение труб, а так – цеха разделены более-менее, трубы тоже, всё промаркировано, надписано даже, где что должно быть, всё чин-чином, всё выкрашено в разные цвета, чтобы примерно себе представлять уровень опасности и давления внутри… Прелесть. Инспектировать химкомбинат я приехал сразу же, как только сюда приехал Лаврентий Павлович. И увидел я его впервые – осматривающего цех. – Ну как, впечатляет? – я вышел из-за автоклава. – Да, более чем, – он протянул мне руку, – Бэрия. Лаврентий. – Киврин. Фёдор Семёнович. – Громадное производство, таких в советском союзе ещё не было. И новое, главное. – Да, постарались мы на славу, – я огляделся. Кроме нас двоих тут больше не было никого, – у вас есть люди для работы на данном комбинате? – Конечно есть. Правда, их переезд несколько затягивается, но это ничего. А вот эти вот чаны зачем… – Насколько я понимаю – это газовое оборудование, – я оглядел большие баллоны, – и если не ошибаюсь, хотя могу, для работы с азотом. Этот комплекс рассчитан не только на простейшую авторезину. Тут есть всё для работы с прочей химией, необходимой автомобилю и не только автомобилю. – Например? – Производство разного рода лакокрасочных материалов, синтетический силикон, пять различных типов смазочных материалов, фильтрационные материалы для фильтров – воздушных, водных, масляных, топливных… применение данных материалов не ограничивается автомобилями. Самое главное – здесь есть литейное производство для формирования конечного продукта из силикона и пластмасс, и есть упаковочный цех. – Я впечатлён. Сколько людей требуется по штату? – Восемьсот девяносто четыре человека полная загрузка. Кажется, кораблик оставил очень, очень подробное описание каждой установки, каждого цеха, и должностные инструкции для каждой должности. Всё что нужно вашим людям – внимательно прочитать это всё и выучить назубок. И не отступать от инструкции. * * * * Автомобиль. Это прекрасно. Первый трактор выехал из ворот моего маленького завода ещё неделю назад. Завод был… более современен, чем те, что я строил – это был завод будущего. Прежде всего – полностью роботизированный и автоматический. Представлял он из себя двенадцать крупных корпусов – громадных помещений, в которых располагалось производственное оборудование из далёкого будущего. А именно – химреактор, формовщик, сталеплавильные печи, токарные роботизированные станки и громадная установка объёмной штамповки крупногабаритных деталей. Всё это собиралось в технический цикл – прокатом изготавливали швеллеры, уголки, двутавры, трубы разного сечения, и из этого всего получался каркас и основа трактора. Двигатель делали в цеху точной обработки, из множества разных деталей – мощность завода позволяла выпускать до тысячи двигателей в сутки. При том, что я не спешил и в сутки изготавливалось двадцать четыре трактора – по одному из ворот завода выезжал каждый час. В первый день было изготовлено на пределе возможностей – восемьсот пятьдесят шесть тракторов 4440 – все эти трактора отличались очень детальной проработкой до мелочей. Отделка, приборы, всё сумели сделать. Я хотел проверить главное – теоретический максимум производственных возможностей. Робосборка на конвейере осталась, но велась медленно, потому что я взялся за самый главный свой проект, который был мне интересен. Это не были народные автомобили, наоборот, это был дорогой автомобиль. В кузове минивен – для этого времени – штука прогрессивная, новая. Я лично занялся отработкой технологической цепочки и убранством салона, двигателем, и уже три дня как проводил в мастерской своего завода. За стенкой шумел и гудел цех, изготавливающий детали и запчасти тракторов, а я – занялся главным проектом. Нужно было изготовить мощное, выносливое, эффективное длиннобазное шасси, которое в равной мере подойдёт и для минивена, и для длинного престижного автомобиля, типа ЗИМа. Шасси изготавливалось экспериментальным путём, прежде всего нужно было обеспечить выносливость. Получалось… весьма недурно. Рама трубчатая, с поперечинами, колёса увеличенного диаметра, меньше чем у грузовиков, но больше чем у легковых автомобилей. Подвеска – торсионная, независимая – лично вваривал трубы с торсионами в раму. А вот кузов… кузов я попросту собрал при помощи рембота – мне уже было лень с этим возиться. Причём дизайн кузова получился весьма необычный для этого времени. Я задался целью создать полноценный минивен на шесть мест – то есть такой себе гибрид. Стилистика… Капот прямой, не как у ЗИМ или ЗИС-101, когда моторный отсек ярко выделяется. Капот покатый вниз, фары интегрированы в крылья. Салон же… Салон сделали с тканевой обивкой и пружинными сидениями, сверху на крыше дуга безопасности – стальная дуга, защищающая салон от сминания при переворачивании. С обеих сторон позади водителя пассажирские или грузовые двери – сдвижные. То есть не распашные, а сдвижные, причём с обеих сторон, плюс задняя дверь – подъёмная. Получилось весьма необычно для этого времени, но в целом… В целом, я думаю, со своей задачей машина справилась – три ряда сидений плюс багажное отделение, пассажирских мест шесть сзади, одно спереди. Я обследовал каждый сантиметр этого салона, ища к чему бы придраться – не нашёл. Минивен получился просто отличный – осталось одно но – но морда спереди довольно нетипична для дизайна сороковых – она напоминала скорее сплюснутую мордаху Победы. Впрочем, под капотом у неё был отнюдь не слабосилок победовский – а настоящий V8, мощностью в сто пятьдесят лошадок. Отличный агрегат, происходящий от моторов БМВ, но очень уж дальний родственник. Машина пошла в серию ещё до того, как я закончил натурные испытания – то есть катался на ней по территории завода. Кораблик решил, чего тянуть то? Изготовил кузовные штампы, различные детали, и уже через несколько часов, на конвейере появились новые минивены. * * * * * Пожалуй, для моих партнёров из советской власти подобные машины стали некоторым… шоком. Кораблик решил производить по пятьсот машин в день – это огромное количество, сравнимое с автогигантом. Но его можно понять – технологии, применённые при сборке машин, сильно опережали время. Лет на тысячу минимум, так что и проблем с этой архаикой не возникало. Шоком они стали, так как машина появилась «Вдруг откуда ни возьмись» – если к тракторам они ещё более-менее привыкли, то минивен стал… неожиданностью. Лаврентий Павлович лично прилетел ко мне на завод, уже на следующий день, когда я занимался престижным автомобилем на том же шасси. Приехал он вместе со старлеем, и тут же пошёл меня искать. – Киврин, – он ворвался в мою мастерскую, – ты чем тут занят? – А, добрый день, – я отложил инструменты, – Давно не виделись. – Несколько дней всего, а вы уже успели немало нашуметь. Чем вы тут заняты? – Да вот, работаю над проектом автомобиля. А что такое, что случилось? – Случилось много что. Надо же понимать, – он цыкнул зубом, – что у нас не всё так просто делается. А тут вы – и вдруг выдаёте на-гора сотни автомобилей. Конечно, министерства начали шуметь и гудеть, спрашивать, возмущаться, кто такой, почему не знаем, откуда взялся… Торговля возмутилась, нам пришлось в спешном порядке придумывать всему объяснения. – Да, пожалуй, вы правы. – В следующий раз предупреждай заранее. Сколько ты выпустил автомобилей? – Сейчас тысячу триста пятьдесят пять… они на конвейере, примерно по пятьсот штук в день выпускают. Берия цыкнул зубом. – Машина сложная, дорогая… совсем не «дешёвый семейный автомобиль». – Ну… есть в этом доля правды. Хотя я и не планировал делать минивен как дешёвый или семейный, – я взглянул на седан, который стоял рядом, одна из экспериментальных моделей, похожая на ЗИМ, только с более плоским капотом и технически более… более. – А это что? – Это в разработке. Шасси то же, только на этот раз кузов другой. Более классический. Планируется производство как автомобиля высокого класса. – То есть вместо ЗИС-101? – Нет, ЗИС – автомобиль правительственный. Особый. А это авто именно что гражданское. – А нам они сейчас нужны? Авто высокого класса? – вздёрнул бровь Берия. – Они всегда нужны. И спорткары, и представительские автомобили… Они нужны каждому автозаводу. Для отработки перспективных и дорогих технологий. Без них не будет прогресса. Вообще, весь прогресс в автомобилестроении идёт по ниспадающей – любая фича сначала появляется на наиболее дорогих автомобилях. Если она хорошо принята в народе и себя зарекомендовала – то идёт по классам автомобилей вниз, к более дешёвым и массовым. В плановой системе конечно не так, что запланировали то и сделали, а любое нововведение приходится пинками заставлять делать – это минус, жирный минус… но я на плановую экономику не расчитываю. Как и на отечественного покупателя. – Может быть и зря. – Почему же… вообще, история советского автопрома очень… печальная, – я обошёл нос представительского седана, – печальна именно из-за этого. Он технически перманентно отставал от запада, по причине отсуствия мотивации к модернизации. Авто и так купят, никуда не денутся, конкуренции нет – незачем стараться что-то улучшать. Гоним план, а не автомобили делаем, вот и результат… получился такой. Мне это не нравится, поэтому я думаю, что надо всё таки не лезть к людям со своими мыслями, что ИМ надо или не надо, а просто удовлетворять спрос. Любой. Хотят спорткары – пусть покупают спорткары, носятся на них как сумасшедшие, бога ради. С нас не убудет. Хотят двухдверные, будут двухдверные, хотят кабриолеты – почему бы и нет… Красивый тип машин, популярный в мире. – Да, я читал про проблемы экономики и реформы Косыгина. Хозрасчёт, сверхплановая продукция, но это псевдорынок, он не мог получиться. Это разве что как переходная экономика между плановой и рыночной… Товарищ Сталин сейчас изучает эти материалы. – Очень хорошо. А я – занимаюсь вот этими машинами, – я хлопнул по чёрному лакированному капоту машины, – вообще, если припомнить, в советском союзе в сорок девятом году начали производить ЗИМ – машину высокого класса, и как раз таки гражданскую, а не правительственную. Роскошный автомобиль, похож на американцев люксовых, тех лет. – И как? – Покупали, – я пожал плечами, – не все, но вопрос инфляции стоит остро. А это значит – роскошь, роскошь и ещё раз роскошь. Роскошные автомобили, роскошные квартиры, и многое другое, что стоит Очень дорого. ЗИМ покупали многие, у кого водились деньги – по статусу он был почти равен правительственным ЗИСам, в чём-то даже лучше их. Современней. Как жаль, что после этого во главе советского союза встал идиот, и вместо того чтобы идти по правильному пути, начал упирать на общественный транспорт и прочую херню… – Общественный транспорт очень нужен. Чтобы ты понимал – у нас дичайшая нужда в автобусах. – Знаете… Я могу немного помочь в этом. – Да? Чем? – Берия открыл дверь и сел в кресло в автомобиле, поёрзал, – удобно. Хороший салон. – Это экспериментальная модель, в серийной я даже не знаю как будет. – Автобусы – они нам сейчас крайне нужны. Чем ты можешь нам помочь? – КПП и двигателями, – кивнул я, – самые сложные части и самые ответственные в случае с автобусом… – Уже хлеб. – Не хотите посмотреть концепт-кары, которые у меня тут есть? – А есть? – Есть. Парочка. Интересные машины. Берия пошёл вместе со мной в соседнее помещение, где стояли под брезентом два автомобиля. – Я думал о спорткарах. Знаете, мода на дорогие и мощные автомобили вечна, это одна из потребностей. Стимул работать – желание купить такой автомобиль. – Считается, что в СССР это излишне. – Я не согласен. Экономика… экономика растёт по мере трат, чем больше люди работают и тратят – тем богаче живёт страна. Растёт ВВП, уровень жизни… поэтому то «общество потребления» которое громят пропагандисты по радио – единственный путь построить действительно мощную экономику. Гибкую, крепкую, прибыльную. Чтобы у государства было достаточно денег на все хотелки. Поэтому… нужно, нужно создавать машины, которые люди будут желать купить. Богатство государства – это богатство народа, чем больше у людей ценностей – тем больше получает государство. Принцип социалистической экономики в том, что государство отбирает все богатства у народа и выдаёт им необходимый минимум, удовлетворяя централизованно потребности всех. Без карточек – так рубли вместо них. Ограниченное в потреблении общество. Ограниченное в накоплении капитала. Вот только одно не учтено – если все будут жить бедно, если все ограничат своё потребление минимумом, то… откуда богатства то возьмутся? – я остановился и посмотрел на Берию, – вот с европейцами и американцами я понял – люди хотят жить богаче, придумывают где что можно произвести, сделать, где работать, и все стараются ради того, чтобы стать богатыми. Или хотя бы жить хорошо, и у них есть цель – купить хороший дом, дорогую машину, заработать, накопить, взять в кредит – не важно, жить красиво главное. Откуда советская экономика планировала брать деньги? – Советская экономика использует все результаты труда народа. – Да, но… откуда возьмутся результаты? – я развёл руками, – вот этого я не понимаю. Из под палки, «как все», по простому – так и люди соответственно адаптируются к этой экономике. Чтобы делать меньше, получая свой стандартный паёк. В итоге мы получаем традиционную экономику эпохи застоя, когда все работают, но совершенно лениво и безынициативно. Стахановцы и прочие трудоголики с синдромом отличника – уже спились, сошли с ума или померли от многочисленных болячек, подхваченных вследствие своей трудоголии – рекламировать ударный труд за спасибо – уже как-то не модно стало, скорее нахуй пошлют, или вовсе устроят массовый бунт. Вот не понимаю я не это, а то, откуда тогда в плановой экономике планировалось брать деньги, если государство мотивировано на то, чтобы народ трудился как проклятый, а народ – вообще нихуя. Вырезано скальпелем всё то, что заставляло людей проявлять экономическую инициативу, стремиться, работать, рваться к чему-то… – Ну… Тут ты прав. – Похоже на идею пустить посевной материал на хлеб. Или скотину племенную на мясо пустить. Сиюминутная выгода, прямо здесь и сейчас отобрать, использовать, но… лишённая естественного хода вещей система, у которой изъяты ключевые факторы, прекращает работать. Нельзя создать богатое государство с бедным народом. И богатство страны – происходит из богатства народа, а не государства – какие бы невероятные ценности, какую бы политическую и военную мощь не имел советский союз в семидесятых-восьмидесятых… его ценность как государства была прямо пропорциональна благосостоянию населения. Вообще, если вдаваться в теорию – то в ней одна ошибка. Государство это обслуживающий механизм населения, а по марксу это совершенно отдельная от народа и страны организация, которая ими, народом, управляет и владеет. Как хозяин. – То есть ты хочешь сказать, если сократить это всё – что нам нужно богатое население? – Да. Нам нужно такое, чтобы мы могли открыть любые границы в обе стороны, и народ от нас не разбегался, а к нам ехали на заработки, особенно на низкоквалифицированные работы. Ну и естественно, без опаски вводить конвертируемую валюту, чтобы она была стабильна. Иначе нам пиздец. Съедят, как ни рыпайся, съедят. – И ты думаешь это своевременно? – Это более чем своевременные преобразования. Закончилась война, народ стал более лояльным, более спокойным. Разруха – самое время давить на какие-то мощные экономические рычаги, чтобы её преодолеть. Огромный спрос на политику оттепели – отход от традиций политического беспредела тридцатых. Тогда этим всем занимались – после самого яркого представителя, Гитлера, этим уже никто не будет заниматься. Ну, знаете, пофигизм, репрессии, топорно-ударная политика с агитацией в главной роли. Так дальше не получится, это в любом случае. – А если получится? – Не получится, не получится… – я улыбнулся, – остальные этим перестали заниматься – если вы продолжите – то народу будет продемонстрировано моральное устаревание советской политической системы. И в конце концов – вылезут серьёзные недостатки, вас начнут громить бывшие союзники, идеологически, политически, экономически… причём делать это они начнут исключительно вашими же руками. А оно нам надо? – я вздёрнул бровь, – в общем, подводка для автомобиля получилась длинноватая. Стянув брезент, я показал первый «концепт-кар». Это была спортивная машина. Спорткар, похожий на Ferrari 250 – красивый, плоский капот и выступающие крылья с фарами, аэродинамическая форма кузова… тёмно-красный, вишнёвый цвет, машина была чудо как хороша внешне. – Три сотни лошадей, рядная восьмёрка. Двухместная, скорость до двухсот восьмидесяти. Гонять на ней как в спорте я бы не рекомендовал, а вот по прямой разгон просто отличный. Аэродинамика неидеальна, но весьма неплоха, маневренность средняя, салон… сами посмотрите. Лаврентий Павлович залез на место водителя, едва уместившись. – Тесно. – Спорткар. Он всегда тесен. Но эту машину любят не за комфорт, а за то, как она ездит. Попробовать не желаете? – Отчего же, желаю. Где тут ключи? – Вон там красная кнопочка, запуск двигателя. КПП автоматическая, секлетор справа. Берия запустил мотор, но ехать не стал, хотя кораблик, управляющий автоматикой, открыл боковую дверь гаража. Просто газанул, послушав какой шикарный звук выдаёт мотор, и остановил двигатель, с большим трудом вылез. – Фух, конечно ужас, но выглядит очень красиво. – Да, над дизайном я помучался. Это не была копия феррари – технически вообще совершенно другое. Достаточно сказать, что двигатель больше похож на ламборгини годов восьмидесятых, дефорсированный, коробка передач и трансмиссия разработаны с нуля, ходовая, подвеска – тоже, и конструкция шасси совершенно иная. Дизайн же… походил на двухсотпятидесятый – слишком уж я не любил экспериментировать в этом деле. Второй автомобиль тоже взял свой дизайн у другого – на этот раз малоизвестного и малопопулярного Facel Vega. Вега – автомобиль, который «не взлетел», но дизайн… дизайн кузова у него замечательный. И я не думаю, что сильно согрешил, взяв его совершенно без изменений. Это был красивый автомобиль. – Выглядит… очень мощно, – Берия восхитился, – мне нравится. Известная машина? – Нет, это внешне – фасель Вега. Пятьдесят восьмого года – эта машина-неудачник. Она не сумела завоевать рынок, но вот дизайн мне показался необычным и вполне интересным. Зато техническую часть кораблик разработал сам, как концепт – в нём собраны все самые передовые технологии. Гидроусилитель рулевого управления, вакуумный усилитель тормозов, электрика на двенадцать вольт, мощный двигатель – ровно четыре сотни лошадей, прочная конструкция, мягкая настраиваемая торсионная подвеска, стабилизаторы поперечной устойчивости, системы безопасности – он конечно не абсолютно безопасен, но по сравнению с ним – обычные машины это гробы на колёсах. Подушка безопасности водителя и пассажира, ремни для всех, дуги безопасности, препятствующие сминанию кузова, стекло-триплекс, травмобезопасный руль, дублированные тормоза – две независимых системы. – Привод? – Полный. Привод полный, КПП – вариатор-автомат. Без переключения передач, плавно, регулирует нагрузку на мотор, – я обошёл машину, – в салоне тоже много чего есть. Кожаная обшивка, подлокотники, регулируемая рулевая колонка и регулируемое кресло водителя, кондиционер, мощная печка, встроенный радиоприёмник, ну это естественно… Шумоизоляция салона прекрасная – двигатель почти не слышно. Берия аж слюни пустил. – Сколько такая стоит? – Если её производить – то она будет стоить раз в десять дороже ЗИС-115. Технологии, применённые на этой машине, станут массовыми только спустя двадцать лет – а сейчас это… сами понимаете. – Да, вот такие машины нам нужны. Жаль, что она так дорога, если убрать не критичные технологии? Ну там двигатель попроще… – Можно конечно поставить агрегат попроще… есть проект двигателя на сто сорок лошадиных сил, он как раз встанет на такую машину. Но… – Никаких но. Мне она очень понравилась. – Изначально это GT-класс, – заметил я. – Это как? – О, с распространением автомобилей и главное – хороших длинных трасс, преимущественно без ограничения скорости, в мире стали приобретать популярность туреры – GT-автомобили. Мощные, быстрые, но в отличие от спорткаров, вроде того, – кивнул я на первый, – более комфортные. Собственно, это неизбежный путь прогресса – появляются дороги – появляются автомобили для них. Турер – машина мечты для многих. Вот этот – как раз классический турер – мощный, быстрый, комфортный, красивый. Я думаю, если мы с вами договоримся о дорожном строительстве… – Договоримся. Обязательно договоримся, вы можете строить такие дороги? Это что-то новенькое. – Есть путепрокладческий комбайн, который может строить дороги довольно быстро, износостойкие, надёжные, долговечные, но… изначально промышленного назначения. И всего до четырёх полос, так что гигантское шоссе-автобан проложить не получится. – Четырёхполосное шоссе тоже неплохо. – Для гордого звания шоссе нужно минимум шесть полос. А лучше ещё больше. Впрочем… если вы согласитесь – я мог бы отправить комбайн строить дороги, он как раз сейчас простаивает. – Что вам для этого нужно? – Да ничего не нужно. Просто покажите, между какими населёнными пунктами нужна дорога. Откуда и куда. – Нам нужно как минимум две ключевые дороги – с севера на юг и с запада на восток. С севера на юг – это от Ленинграда до Севастополя. И с запада на восток – от Москвы до Владивостока. – Что ж, это потребует значительных трудозатрат, – задумался я, – очень длинная трасса. – Ну до владивостока можно потом как-нибудь. Хотя бы до Свердловска. – Это который екатеринбург? Да, это будет попроще. – Вот и хорошо. – Пришлите своих людей охранять путепрокладчик во время работы. Начнём с Ленинграда. – А машину всё-таки надо выпускать, – цыкнул зубом нарком, – очень уж хороша и современна. – Будет покупатель – будет спрос. К сожалению, сейчас такое время, когда все крупные производители выпускают нечто вроде вон той штучки, – кивнул я в угол гаража, – а эта… ну если рубли считать по рыночному курсу – то на неё никаких денег ни у кого не хватит. Страна то бедная. За бугор гнать? Спрос опять же невелик. Преждевременная машина. Ей бы в шестидесятых появиться. – Хм… это я думаю как-нибудь само устаканится. Со временем. Тем более что ты сам говорил про необходимость элитных автомобилей – если есть нужда политическая и экономическая – значит они нужны. – Да, поэтому вон там я делаю более классический седан. А эти две… – А что у тебя там в углу? – О, БМВ Изетта, – я отошёл в угол, и руками вытолкал оттуда закрытую тканью машинку, снял ткань, – очень популярная в европе машинка. В каком-то смысле даже культовая. Четырнадцать лошадиных сил, трещётка та ещё, двухместная, вход в кабину спереди, – я открыл дверь, вместе с рулём она откидывалась, – разве не прелесть? Отличный ситикар пятидесятых-шестидесятых годов. Сверхпопулярный. – И эта вот штучка нравилась людям? – Более чем. Стоит дёшево, а машина всё ж таки. Пусть и микро-класса. Задачу свою выполняет исправно, правда, это скорее мотоколяска, даже не микролитражка. – Да уж, оригинально… К сожалению ни она, ни эта спортивная в наших дорожных условиях не выживут. – Не выживут и ладно. Дороги будем строить, а машины… придёт время и для них. – А вот эта, «Вега», мне нравится сильно. – Тогда забирайте прототип, – махнул я рукой, – он только место занимает, сам по себе мне не нужен. Лаврентий Павлович с интересом на меня посмотрел. – Правда не нужен? – Да зачем. Я его сделал, покатался по территории, проверил как ездит и всё. Спорткар тогда скорее всего пойдёт в переплавку. А вот вопрос элитных автомобилей надо как-то решать, – я присел на капот Веги, – смотрите сами – тут и проблема мотивации, и технологий, и вообще, как-то неправильно на мой взгляд иметь у правительства особые, недоступные простым смертным, машины… – Так они по любому будут недоступны, это же люкс-класс. – Это уже будет вопрос цены. Вообще, если мы хотим правда поднять рыночную экономику – то в первую очередь нужно создать дефляцию – нехватку денежной массы. Чтобы у людей было желание зарабатывать деньги, и их людям не хватало. А для этого… я думаю и машины сыграют свою роль. Что ж, Вегу можно пустить в продажу, но цена будет… немалой. – Какой? – По моей оценке, приблизительной, нынешний рыночный курс рубля – около восьмидесяти за доллар. Подобная машина на западе стоить будет тысяч пять-восемь долларов, так что… – Нет, полмиллиона рублей – это слишком. – Двести пятьдесят тысяч, – ухмыльнулся я, – должны же быть у людей свои мечты. Пусть и недоступные из-за цены. – И возникнет желание деньги заработать, – понял вдруг Лаврентий Павлович, – продажа сверхдорогих машин резко снижает инфляцию – выгоднее, чем произвести сотню москвичей по той же цене… Трудозатраты меньше, деньги уходят, следовательно… – он задумчиво посмотрел на меня, – чёрт побери. – К сожалению, покупательную способность населения мы пока не подняли, а продавать машину по двадцать-пятьдесят тысяч рублей… уж извините, не буду. И вот тут кроется загвоздка. Нужен люкс-седан, роскошный, но при цене в пятьдесят-сто тысяч, в зависимости от комплектации. И вот тут на сцену выходит так называемый ЗИМ, Газ-12, который… в сорок девятом, кажется, начал производиться, и два года разрабатывался. И вот та машина, которая стоит в соседнем боксе. – Пойдём, я хочу её посмотреть. * * * * * Машина была завершена довольно скоро – привели её в рабочее состояние. Лаврентий Павлович сел сзади, по привычке, а я обкатал её – это была… Итоговый вариант не был внешне похож на ЗИМ – если ЗИМ, который его прямой конкурент по классу, это автомобиль классический, степенный, то получившаяся у меня штука – была намного более современной. Капот более плоский, вместо большого горба капота – он лишь слегка выступает над плоскостью и очерчивает клиновидную форму. Плавнички не слишком большие, но есть – дань моде, капот на пять сантиметров короче зимовского, и под ним – довольно плотно всё уложено. Салон порадовал больше – он был похож на салон Веги – сзади диван с откидываемым подлокотником, как у бьюика, только ещё более современно. Обивка салона тканевая, герметичность для машины высокая, и главное! В ней был кондиционер. Собственный, автомобильный, компактный кондиционер, установленный под капотом, за торпедо, и охлаждающий салон рассеянным потоком прохладного воздуха. Кондей был маломощный и устроить тут арктику не мог, но даже в самую страшную жару, он опускал температуру воздуха до комфортных двадцати градусов. – А хорошо едет, – Лаврентий Павлович сидел сзади, откинув подлокотник, – стеклоподъёмники электрические? – Электрические. – Сколько здесь мощности? – Две сотни лошадей ровно. Дизель, мощный, очень тяговитый. Машина весит тысячу восемьсот, не хухры-мухры. – Дизель это хорошо. Дизель это надёжно. Соляра, опять же… дешевле. Хотя вряд ли те, кто ездит на таких машинах, будут из-за копеек всерьёз беспокоиться. – Почему же, иногда как раз владельцы дорогих машин оказываются скрягами. Обслуживание и так дорого обходится, а две тонны собственного веса… с учётом водителя и пассажира – это очень немало. Я вёл машину по заводской территории – около забора была проложена двухполосная кольцевая автодорога вокруг предприятия. Мы могли разогнаться – машина легко взяла порог в шестьдесят километров в час. Лаврентий Павлович только хмыкнул. – И как? – Отличная приёмистость. Мне этот двигатель нравится, очень удачная конструкция. – Значит, стоимость этой машины от пятидесяти до ста тысяч… – Лаврентий Павлович подумал, – что ж, можно, можно попробовать выпустить на рынок. Это будет интересно. – Производство налаживать – опять же… Я затормозил около стоянки минивенов. Сотни машин, и новые подвозились постоянно – они стояли сплошным ковром. – Эти ещё надо реализовать. Мы вышли и подошли к стоящему неподалёку минивену. Машина как машина. Кузов объёмный – потолок высокий, объём использовался по максимуму – то есть борта прямые, крыша не покатая, задница тоже прямо скошенная, высота автомобиля – как раз мне по уровню глаз. Лаврентий Павлович открыл дверь, сдвинув её назад и заглянул в салон. – Так. Три ряда сидений и объёмный багажник сзади. Неслабо! – Причём широких рядов – машина сделана максимально широкой для дорог и легковых – по три человека на задних двух рядах. – Это уже автобус. – Маленький автобус. Минивен, – я показал, – спинки задних диванов могут раскладываться, образуя кровать, могут складываться – и тогда мы получим маленький грузовичок, может везти до полутора тонн, кстати. Мощный мотор, крепкая подвеска… Задние ряды сидений можно вообще снять, можно снять средний ряд – и тогда у нас получится люксовый микроавтобус – места много, можно прямо в пути разложить диван и поспать. Максимально практичный автомобиль. – Да, практичность видна, – Лаврентий Павлович залез внутрь, – неплохая отделка. – Недорогая, в основном пластмасса и металл. – И куда такую машину девать, по твоему? Кому она нужна? Гражданам? Промышленности? Партийным чиновникам? – Нет, что вы, это минивен. Это максимальная практичность! Минивен по сути своей – это увеличенный и укрупнённый универсал, с теми же функциями, но ещё просторнее. Главное – три ряда сидений. То, что делает автомобиль автобусом – более четырёх пассажирских мест. Тут их семь. – Он конечно зарегистрирован, – согласился Берия, – мы всё оформили, в вас не сомневались. Машина пойдёт в продажу уже скоро. Я прислонился к капоту. – Минивены именно тем хороши, что грузовиками или автобусами не являются. Это не коммерческий автомобиль, но может использоваться в коммерческих целях. Я проанализировал как используют советские люди свои авто – во многих случаях автомобили эксплуатируются с перегрузкой по грузам и пассажирам. Машин мало, людей много, поэтому автовладельцы используют их утилитарно, стараются зря порожняком не гонять, часто подвозят друзей, знакомых, «договариваются», в общем – естественный процесс. Всех родственников надо подвозить, всех друзей… машины используют общественно, общинно, так сказать. – И такой микроавтобус может обслуживать нужды многих людей. – Верно. Ещё он бесценен для службы такси. Я планирую рекламировать его на западе именно как идеальный утилитарный автомобиль – для большой семьи, идеальный авто для мелкого бизнеса – и самому можно ездить, и коммерческие грузы возить, идеальный для службы такси – можно менять конфигурацию «на лету» – четыре, семь, пассажирских мест, возить грузы разного габарита… думаю в америке, с её запретами и сложностями, подобное может быть очень даже хорошо воспринято. – Да, возможно, вполне возможно. Я думаю, может передашь штук сто в московское такси? Для проверки, если им понравится – проект признаем успешным и будем закупать. – Можно. Берия вылез. – Ладно. Красиво. Теперь хочу посмотреть на бытовую технику, которую ты обещал. – Пока ещё не готово. – Как так? – он выгнул бровь, – уже столько всего сделал, да так быстро… – Долго отдыхал – теперь бодро работаю. А бытовую технику… что ж, кое-что производится, но это капля в море. Я жду запуска соответствующих агрегатных заводов. Из той плеяды, что для автомобилей предназначена. – И что вы с этого получите? – Всё. Вообще всё. Возьмём к примеру холодильники – блок питания производится на заводе электромеханики, термометр – на приборном заводе, корпус – на металлургическом, штампуется так же, как корпус автомобиля. И очень симпатичен, кстати, даже по меркам будущих поколений. Уплотнители производятся на химическом, такие же как у дверей автомобиля, хладагент – на химическом, компрессор – на металлургическом, мотор компрессора – в цеху электродвигателей – такой же как двигатель стартёра у микролитражки… И всё собрать воедино – это уже может сделать любой сборочный цех. – Нда… то есть эти заводы могут и будут производить бытовую технику? – Весь ассортимент. По очереди – первым идёт холодильник «Морозко», потом морозильная камера «Арктика» – с температурой до минус двадцати пяти градусов, потом на очереди стиральные машины – довольно сложная штука, но слава богу, все необходимые детали подвески барабана позаимствованы у автомобиля, потом идёт кондиционер «Бриз»… собственно, поехали, я покажу вам эти образцы… * * * * * VEGA. Прошла неделя с тех пор, как две оставшиеся машины запущены в серию, VEGA и… Вот представительскому конкуренту ЗИМа нашли скучноватое название «Енисей». Как по мне – скукотища, но первую партию Енисеев попросили отгрузить в количестве аж целых десяти тысяч штук – машина прошла испытания в НАМИ, где наделала много шуму и получила пропуск на дороги едва ли не до окончания испытаний – десять тысяч машин изготовил мой заводик. Он хорошо потрудился – над изготовлением этих карет прошлого трудились станки с гравитационной манипуляцией и лазерная резка и сварка – качество её, сварки, я имею в виду, было сумасшедшим по этим временам. Автомобиль оказался очень, очень кстати – я поглядывал за судьбой первой партии, и к моему удивлению, «Енисеи», половина из них, заменили многие ЗИС-101, уже порядком устаревшие для послевоенного времени, но… Чтобы вы понимали – авторитет в ссср напрямую кореллирует с тем, на каком автомобиле кто ездит. Это социальный маркер, как одежда – и так везде, но здесь это выражено более явно… Стоимость правительственного Енисея в продаже – пятьдесят тысяч рублей. Комплектация только одна, и даже так – я был удивлён, как быстро их покупали – за ними в автосалон выстроилась очередь – ведь как правило машин не хватало. Больше тысячи машин было продано за несколько дней – у людей после войны водились немалые деньги – у различных героев войны и труда, академики неплохо получали – бывало до куска, а то и двух, в месяц… И те, кто не ходил по коммерческим ресторанам, а сберёг деньги, накопили немалый капитал. С сорок третьего года деньги платились вполне себе настоящие – например, за подбитый танк противника – тысяча рублей, если в одну харю – если группой то полторы тысячи на всех. Эвакуация своих танков, боевые выплаты, операции – у фронтовиков скапливались немалые запасы – десятки и сотни тысяч рублей. Конечно, после войны фронтовики – это элита общества. С ними церемонятся, их уважают, более того, их чуть ли не боготворят. Фронтовик это такой «особый» человек, который мог и на милицию, и на местные собесы и советы плевать с высокой колокольни. Это человек при хороших деньгах и главное – ему везде рады. Государство всё-таки очень сильно давило в этом плане, на лояльность к тем, кто воевал. Воевавших было очень много, военная форма – самая популярная и часто встречающаяся одежда. Наверное, потому что лучше пока ничего нет, но в некоторых случаях ещё и для того, чтобы показать себя, что мол не гражданский, на войне был… Презентацию автомобилям Енисей и Вега сделали на ВДНХ, в воскресенье, и этой презентацией занимался лично я. Это была проверочная, так сказать, форма презентации перед тем, как запустить мощную рекламную компанию – в США и Европе такие машины вряд ли будут пользоваться большой популярностью, но… у Енисея была одна сильная сторона – он унифицирован по всем деталям шасси с минивеном, который куда как больше внимания привлёк. Так что на ВДНХ, прямо перед входом, построили небольшой помост, с вращающимся диском в центре – для обзора со всех сторон, построили вокруг него прожекторы, чтобы красиво освещали машины, и… они стояли, крутились, рядом таблички с техническими характеристиками – у Веги это длинный список необычных для этого времени технологий – гидравлика, вакуумные тормоза, привод полный, двигатель…. Четыреста лошадей – это по местным меркам не просто сила, а мощщ! Разгон до сотни – за пять секунд, максимальная скорость – триста двадцать километров в час, и прочее и прочее… В общем, целый длиннющий список достоинств. Енисей скромнее, но в то же время – отражал моду времени. Монументален, роскошен, салон отделан велюром, бархатом и кожей, деревом и сталью, рамная конструкция – с одной стороны тяжелее несущего кузова, с другой – более надёжен, кузов не нагружен. Машины продавались тут же, всем желающим – их можно было купить без всяких очередей, поскольку стоили они дорого – и всё равно на Енисей выстроилась длинная очередь. А вскоре машины презентовали через официальную печать – газету Правда, МК, и иные, журнал «За рулём» выпустил громадную статью, которая была наполнена фотографиями, и техническими подробностями – «Вегу» они практически боготворили, называя королём среди автотехнологий и самым передовым автомобилем в мире. Реклама сделала своё дело – буклетики с выставки, в которых презентовались машины, стоили по рублю – как коробок спичек, и разлетались как горячие пирожки. Цена на них введена только для того, чтобы из вечной своей жадности, не нахапывали просто чтобы было. Со временем, я думаю, это станет коллекционной вещью, так как буклетики то печатали у меня на заводе, соорудив для этого специальный цех – цех спецпечати. Осваивали сложные приёмы. В буклете центральное место занимал большой постер, разворачиваемый, их было даже два – один побольше, другой поменьше – один – автомобиль в разрезе, второй – его красивая фотография на фоне горной дороги, стремительный и красивый… Дизайн Веги оказался слишком передовым и необычным – его не сказать чтобы совсем не поняли, скорее отнеслись с недоумением. Типа… а где огромный выступающий капот? А где понтонные крылья? А где… В общем, всё где-то там, где нас нет. Я сбавил обороты, так как действительно, слишком набросился на работу после долгого скучного простоя – следил за тем, как разворачиваются все мои начинания. И если по порядку… экономических подвижек пока не было. Точнее они были, были изменения – сдвига не было. То влияние, которое я невольно оказывал на ситуацию, было слишком мало, чтобы достичь конкретных таких серьёзных результатов – ну подумаешь, машины люксовые сделал, тракторы – в очень небольших количествах, только для передовиков производства, которые много и долго пашут… По-моему, единственным настоящим, серьёзным проектом, который я действительно развернул – была автоплеяда – цепь предприятий, производителей автокомплектующих. Вот тут уже руководство страны спешило и снимало целые заводы в приказном порядке с насиженных мест и отправляло на построенные заводы плеяды – химический, завод металлических изделий – штат почти пять тысяч сотрудников. Огромное количество, потому что ассортимент деталей, которые они производили, огромен. От кузовов автомобилей – в данном случае «Мини». Время прошло… время пролетело так незаметно, что я неделю, месяц, заметить не успел – а на дворе уже золотая осень. Дожди, прохладно, ветра воют… И вот, я ехал на встречу с одним из самых нужных мне людей – Королёвым. Сергеем Павловичем – время пришло. Сергей Павлович… все наши люди его уважали, даже очень. Один из знаменитых пионеров космонавтики, наравне с Циолковским. Моя Вега привлекала внимание людей, взгляды, взгляды, много взглядов – машина стала очень популярна, и учитывая её цену… Её могли купить лишь избранные, на такой ездил Берия. Цена в рознице была выше облаков – ведь в данное время это выглядело каким-то издевательством… хотя надо понимать, что если в твою машину впихнули столько новейших технологий, что это едва ли не машина на одном уровне с реактивным истребителем по сложности – то она не может стоить мало. Швейцар – мужик такой в мундире швейцара, и слова мне не сказал, когда я подал ему ключи, отправляясь в ресторан. Место встречи специфическое, Берия предлагал встретиться в формальной обстановке, но я не захотел. Вместо этого заказал столик в углу ото всех остальных, поодаль, и не позволил чекистам чуть ли не весь ресторан закрыть, народу внутри было… предостаточно. В углу за столиком сидел мой гость – сегодня угощаю я. Он скромно пил кофе, ожидая моего визита. – Девушка, можно вас? Девушка меня узнала – я в этом ресторане уже трижды погулял. Один раз оставил чаевые – когда официантка попалась очень уж адекватная. – Что будете заказывать? – Вина белого, салат с крабами, рыба… лосось есть? – Есть только сельдь. – Не надо. И на двоих, если можно. Я отправился к гостю. – Сергей Павлович, огромная честь с вами лично познакомиться, – улыбнулся я, – вы даже не представляете, насколько огромная. – Правда? Что ж, – он встал из-за стола, – Королёв, Сергей Павлович. А вы… – Киврин, Фёдор Семёнович. Будем знакомы, – я пожал его руку. – Мне много о вас рассказывали. – Надеюсь не ругались? – Нет, что вы. Значит, вам я обязан неожиданным потеплением отношения ко мне, да? – Это была лишь незначительная малость, – я сел за стол, – у вас наверное много вопросов. Сразу предупрежу, что многие знания – многие печали. – Что ж, да, вы правы. Лучше лишний раз не задавать вопросов. – Впрочем, я на них с удовольствием отвечу, если они у вас всё-таки есть. – Вопросы имеются, но надо подумать, что следует спросить. – Я так понимаю, вы сейчас занимаетесь разработкой немецкого ракетного проекта? – Точнее воссозданием проекта уже у нас. – Что ж… польза от этого несомненно есть. – Вы хотели поговорить про космос? – Безусловно. Я бы хотел обсудить с вами советскую космическую программу. – У советского союза нет космической программы. – Будет, – улыбнулся я, – будет и очень нужна. Знаете, я взял себе за правило не презентовать военные технологии. Но если путь к прогрессу лежит через них – возможно, мне придётся согрешить против себя. – То есть вы хотите что-то передать? – Да, ознакомьтесь вот с этой штучкой, – я достал папку из портфеля, с которым не расставался, и положил на стол, – очень интересная штука. – Кхм… Сергей Павлович минут десять изучал документы, которые я ему передал. А там были чертежи различных ракет, их ТТХ, описание, в общем – всё, что нужно. – Это выглядит крайне интересным, – он закрыл папку и положил её на стол. – Если чтобы заняться космической тематикой – нужно заткнуть какой-нибудь ракетой как пробкой, потребности правительства в МБР, то так тому и быть. Тем более что война в любом случае не предвидится. Меня заботит больше вот это, – я выложил новую папку. На этот раз тут были фотографии и описание и чертежи ракет-носителей. Начиная с первой Р-7 и далее. Сергей Павлович с большим интересом отнёсся к содержимому папки. – Признаться, нечто такое гораздо интереснее, чем разрабатывать очередное оружие, – он залип в чертежи, но читал их не слишком внимательно, постоянно обдумывая прочитанное. – Давайте начистоту – я не считаю, что прямо сейчас, и вообще в этом веке, космическая тематика может дать огромную выгоду – кроме спутников связи и наблюдения, это такое себе. Однако, научные задачи неизмеримо важны. Важно так же и какое влияние это сыграет на всю мировую историю и на внутриполитическую обстановку. – И поэтому… – И поэтому работа над космическим проектом должна вестись решительно. Я окажу вам поддержку в вычислительных мощностях – очень, очень существенную поддержку. Так же принимая во внимание развитие технологий, я думаю, что некоторые запуски можно осуществлять с моей помощью, просто чтобы сэкономить деньги для народного хозяйства. Стоимость данных проектов космическая. Поэтому такое моё вам предложение – займёмся космосом. * * * * Ситуация с космической отраслью требовала значительных разъяснений. В своё время направив колоссальные средства в ракетную отрасль, руководство советского союза недооценило масштабы того, насколько народ болен космосом. Масштабы… поражали. Доминирование в космической гонке казалось едва ли не первой задачей государства – и действительно, внутриполитические выгоды колоссальны. Я думаю, руководство пыталось отвлечь внимание людей космосом от земных дел – ситуация как раз в то время в СССР становилась хуже и хуже. Именно во времена своего космического расцвета, СССР закупал зерно, именно тогда экономика шла немного вкривь и вкось, но зато космос, бля! Сейчас ситуация иная – Сталин стал даже слишком уверен в том, что сумеет решить все проблемы в экономике – послушает меня или нет – не знаю, да и не важно – главное что потихоньку начали экспериментировать с хозрасчётом косыгина. Без его, косыгина, участия. Ситуация в корне иная, но это не отменяет того, что руководство оказалось тоже больно космосом – и Берия, и Сталин, в той или иной мере, про остальных я вообще молчу – казалось, что это не просто прыжок вверх, а выше головы сразу в стратосферу. Казалось чудом, настоящим научным и техническим чудом. Люди привыкли думать о земле, о своей планете, как о целой вселенной, всё что вне её – для людей это нечто из другого мира, другой вселенной. Той, где планеты, звёзды, всё такое прочее… Как там в песне пели – и будут на марсе яблони цвести? Яблочки на марсе не такие вкусные, как с земли, кстати. Но на сидр вполне пригодны. Так это о чём я? Ах, да, я о том, что прорыв стены собственной земной атмосферы и выход даже на околоземную орбиту – это разрыв шаблона для всех людей. Это нечто такое, что я не понимал, ввиду своего воспитания, но для них… Королёв был человеком на что спокойным и рассудительным – так и он, курилка, пересмотрел кучу фантастических фильмов у меня на квартире, а потом ещё мы с ним на корабль отправились, где я подверг его принудительной госпитализации на целых три дня. Сергей Павлович обиделся, но вышел из лазарета совершенно другим человеком. У него здоровье было не то что плохо – очень плохо. Сказывалась трудоголия, черта очень полезная, но в будущем, когда медицина сможет исправно исправлять негативные последствия переутомления, и физического, и морального. Сергей Павлович на что был человеком спокойным, и он чуть ли не прыгал от восторга, когда узнал, что мы побывали в космосе, и посмотрел из иллюминаторов корабля на окружающее нас космическое пространство. Я не проверял, как это может подействовать на простых людей, но кажется, меня всерьёз увлекла космическая программа. Был королёв бодр, быстр, шумен, и когда я сидел в кают-компании с чашечкой чая и смотрел документальное кино про ракеты, он забежал, вернее, зашёл быстрым шагом, и тут же возмутился: – Три дня! Мог бы и предупредить – меня же люди ждут, меня ж уже хватились там… наверное. – Хватились, – кивнул я, – что надумали по поводу космической программы? Королёв сел в кресло, подвинув его к столу, за которым я сидел. – Что думаю, что думаю… думаю, что этим надо заниматься, причём всерьёз и надолго. – Обычно мне было удобно разговаривать с людьми вашего времени. Я всегда знал, хочу я что-то сделать или нет, где провести черту, как должна развиваться техника… Но в вашем случае мне правда немного неудобно. Даже сильно неудобно. – С чего бы это? – Дело вот в этом, – я кивнул на документалку про сборку ракеты Р-7, вернее, её далёкого потомка, – химические ракеты. Это как парус, понимаете? С одной стороны – развитие парусных кораблей напрямую предшествовало развитию двигательных, винтовых. С другой – технология химической ракеты тупиковая. Запас топлива невелик, тяга тоже, поэтому весь прогресс в этой отрасли в итоге будет помножен на ноль. Ну, почти. – И твои предложения? – А я не знаю, – повернулся я к нему, – не знаю. Нет у меня такого представления. Колоссальная стоимость – вот главный недостаток химических ракет. Сложность, дороговизна топлива, обслуживания, сложности с запуском, всё это в итоге консолидируется в огромную стоимость запуска. – Которая уходит в развитие космической отрасли? – Частично. А частично просто вникуда. Исчезает, сгорает. – Я думал, да, долго думал над конструкцией той ракеты, что ты мне показал. И я думаю, она вполне пригодна, чтобы вывести человека в космос. – А если я предложу аналог? – Какой? Что ж, я потянулся к архаичному голоэкрану и вместо документалки над столом появилась ракета… ну как ракета – большая, длинная, с туповатым носом и толстенькая. – Ракета Ястреб-17. Одна из самых последних химических ракет в истории. Многоразовая, двухступенчатая – обе ступени возвращаемые, рассчитаны на тридцать-пятьдесят запусков. Это очень сильно снижает стоимость пуска, плюс меньше возни с изготовлением новых ракет… В качестве топлива используется синтетическое твёрдое топливо, довольно простое и безопасное в хранении. Высота ракеты шестьдесят метров, диаметр четыре метра, плюс разгонные блоки – она может выводить на орбиту до ста тонн груза. – Внушительные характеристики. – Вот поэтому мне и несколько неудобно. С одной стороны – я понимаю, что технологии хочется развивать свои, с другой… Те же американцы в итоге после долгого, очень долгого перерыва, без всякой длинной базы, на-гора взяли и создали мощную космическую программу. Частично даже на наших технологиях, но всё же больше на своих. И без огромной предыстории, что главное. Развенчав миф о том, что если нет долгой истории, нельзя достичь успеха. – И сейчас что ты предлагаешь? Дашь ты мне это понять или нет? Я так понял, что ты против того, чтобы мы вкладывали колоссальные деньги в запуск ракет-носителей, и использовали… вот эту вот ракету. – Да. – Но тебе неудобно от того, что ты тем самым не даёшь достичь этого самостоятельно? – Верно. – Да ты телёнок, Киврин. Конечно если есть возможность – ею надо пользоваться. И если есть возможность ехать – зачем идти? Просто из желания честно и благородно лбом посшибать все препятствия? Лично я обойдусь и без большой славы. – Без неё никак не обойтись, – покачал я головой, – вот что, Сергей Павлович, если всё так – то… космодром я построю, есть предложение построить его в Крыму. Юг, море рядом, место туристическое, будет замечательно там работать. – Жара летом. – И это тоже. – А дальше? – Космодром я построю за… примерно через месяц он будет. Ракеты штуки три, сборочные цеха для них, стартовые столы, транспортные машины, но космодром – это огромное количество народа. Это постепенно развивавшаяся наука. – Теоретические материалы у тебя есть? – Есть. – Просто передай их и этим займёмся. – А… – Киврин, – он строго посмотрел на меня, – не глупи. Всё в порядке, если ты сэкономишь государству миллиарды рублей на ракетах – это будет огромной помощью. Лучше спрошу так – чем тогда я могу быть полезен? – Я мог бы обеспечить вывод. Ну ещё космический модуль, корабль то бишь, но на этом всё. Центр управления, масштабные системы связи, огромная инфраструктура для слежения за космическими объектами, луноходы и планетоходы – различного рода, кстати, спутники, колоссальная научная база… система вывода и корабль – это только хребет всей системы. Основная часть, но… без всего остального это ничто. И тут уже работа будет нужна колоссальная. – Понятно… Значит, нужно делать всё остальное. – Инфраструктура, технологии, и главное – я придвинулся к столу, наклонившись, – я искренне надеюсь, что со временем технологии, разрабатываемые за очень большие бабки, смогут из космической отрасли перейти в так называемое народное хозяйство. Если точнее – то в коммерцию. Зарабатывать деньги. – Ну какие могут быть тут технологии, – поморщился Королёв. – Например – солнечная энергия. Для космических кораблей, действующих в поясе обитаемости актуальны солнечные панели в качестве источника энергии. Продажа солнечных батарей может стать источником дохода, актуально для всяких там дачников, фермеров, и прочих помешанных на экологии – до изобретения мощных источников дешёвой электроэнергии это будет более чем актуально. – Ладно, допустим, – согласился Королёв. – Едем дальше, Сергей Павлович? – я встал из-за стола, убрал экран с чертежом ракеты, – я думаю, нам нужно запустить первый свой искуственный Спутник. И не дать американцам запустить первого человека в космос. Запуск спутника как базовая задача ракетной отрасли сможет открыть космическую гонку, это привлечёт колоссальное внимание к вам, Сергей Павлович. И ко всей космической программе. – То есть вы считаете, что это сейчас разумно? – Королёв тоже встал, – при том, что это сделаете вы. – Если так хотите – я сделаю это, построив вашу же ракету Р-7. Вполне надёжный носитель. Строительство космодрома в Крыму займёт около месяца – это довольно масштабные работы. Железобетонные конструкции, миллионы тонн, стартовые площадки, различное оборудование – заправочное, кислородное, топливное, электрическое, и прочее… – Это всё должно создаваться последовательно, постепенно… – В нашем случае так не получится. Последовательно – это просто пустой перерасход средств. Вот что, Сергей Павлович, у меня есть к вам ещё одно скромное предложение. – Слушаю? – Я обеспечу вам финансирование. В рублях, наличных, причём. А так же в прочих валютах, если нужно, а так же ресурсы и любые вещи, какие вы пожелаете. Довольно много. – И зачем? – А чтобы вы могли не чувствовать стеснение в средствах. Зачем нужно всерьёз идейно и научно воевать с коллегами и противниками, с персоналом, если уже придумано универсальное средство мотивации? Деньги! Можете обещать тем, кто согласится с вами работать хоть элитные автомобили, хоть зарплату в десять тысяч в месяц, хоть что – лишь бы была польза. Конечно, лучше использовать не наличные деньги, а ценности – тут я могу предоставить вам громадный выбор. Любые иностранные товары – бытовая техника, электроника, да и что угодно. Своего производства… бытовая техника и машины. – Это конечно неплохое подспорье, но ты ведь понимаешь, что если это всё массово раздавать – то количество ценностей будет огромным. – А и насрать. Пусть огромным – если хочешь – можешь каждому своему подчинённому по люксовой машине дать, с меня не сильно убудет это изготовить. Главное – чтобы работа шла. И хорошо шла, и люди были заинтересованы. Королёв кивнул: – Хорошо. В таком случае… когда я смогу вернуться обратно? – Да хоть сейчас. Знаешь, меня самого эта тематика так увлекла, что я даже не ожидал. Хотя вроде бы я сам настолько далёк от косморомантики, что дальше просто быть не может. Хочется вызвать у людей радость. – Понимаю, – ухмыльнулся Королёв, – мне тоже. Разрабатывать оружие – не слишком приятно. – В таком случае есть предложение. Твоих ближайших подчинённых по проекту Фау и её советской копии надо перестроить на работу над проектом пилотируемого запуска. Я обеспечу вычислительную мощность, компьютеры, необходимые для разного рода расчётов, нужно будет наладить их использование. Тут проблема секретности, с ней не так легко всем этим пользоваться… Необходимо проделать масштабную работу по отбору космонавтов – космонавтам требуется исключительная подготовка. Физическая, психологическая, подготовка к работе в стрессовых условиях… Надо заниматься этим загодя, так что лучше всего начать прямо сейчас. И не смотреть на чины и звания, членство в партии и прочую херню. Очень скоро статус космонавта в нашей стране будет стоять особняком от всего остального. Займёмся этим? * * * * * Форсить перед местными… мне не нравилось. Тем более что это на фоне всеобщей разрухи выглядело как некое издевательство над беднотой. Это некрасиво. Поэтому я старался быть иногда скромен, но иногда…. Иногда наоборот, я вспоминал «линию партии». А линия партии сейчас была такова – создать глубокую денежную неудовлетворённость у народа. Для того чтобы впоследствии население с радостью восприняло экономические реформы и ещё вдобавок – смену дензнаков. Смена дензнаков, кстати, назрела, просто потому что подделок много гуляло. Вот и решило руководство сделать деньги более красивыми, менее вычурными, стандартного размера. И с этим вопросом обратился Сталин к моему кораблику, даже не ко мне. Кораблик выдал ему книгу «Банкноты мира» издания две тысячи тридцатого года выпуска. Книжка большая, красивая, и с иллюстрациями – она из них почти состояла. А там… деньги в натуральную величину, банкноты всего мира. Хрущёвские фантики вызвали у Сталина не то что недовольство – смех. Это разве деньги? Кто такую валюту уважать станет? Больше ему понравилось евро, доллары он не любил – спекулятивная валюта. Это все понимали и никто доллары не любил – но все смирялись с их господством в данном историческом периоде. Поэтому я иногда всё же вспоминал. Нужда в дензнаках у меня отсутствовала – я помнится выторговал себе право торговать автомобилями, получая за них наличные – причём учитывая систематическую нехватку автомобилей, государство в лице минфина, было готово и на такое, покупать для «народного хозяйства» и в частные руки продавать, тысячи автомобилей. Правда, закупочная цена намного меньше розничной – так например, «Енисей», он же более спортивный и менее чопорный аналог ЗИМа, стоил в закупке тридцать тысяч рублей за штуку – а в розницу шёл по пятьдесят. Полученные двадцать тысяч разницы – были чистой прибылью государства – в данном контексте – изъятыми из оборота средствами, которые снижали инфляцию. Поэтому государство всё-таки имело свою выгоду, даже платя мне наличными. Наличных у меня скопилось двенадцать миллионов рублей – сумма заоблачная. Это целая фура денег. И я дал к ним полный доступ Королёву – чтобы тот мог пользоваться и объяснил ситуацию – мол, пусть берёт хоть всё, мне оно без нужды, а направить нал на нужную отрасль – бесценно. Государство на такие жертвы не пойдёт, а вот я – вполне. Сегодня знаменательный день – я остановил свою «Вегу» около входа в здание института… Ну как института – старое четырёхэтажное здание в Симферополе – отныне главном ракетно-космическом городе СССР и РФ. Кстати, да, Российская Федерация – вполне себе существующее название, РСФСР в свою очередь отсылается к нему. Около института были припаркованы кареты прошлого и настоящего – три ЗИСа, один Енисей и несколько машин-москвичей, новой модели – Москвич-Мини. Я всё-таки настоял на том, чтобы слово Мини из названия не убиралось. Этот автомобиль был очень удачной конструкции и очень современной – пользовался популярностью. Как и М-20, которых на стоянке было меньше – всего две штуки, само наличие такого «Парада» автомобилей в этом времени означало одно – институт занимает крайне высокий социальный статус. Причём понять это можно было по маркам и моделям машин – ЗИС-101 был снят с конвейера и заменён Енисеем, сборку которого освоил ЗИС, но уже более массово – цех для особо важных машин правительства был разогнан и переделан. Причина была в том, что Сталину не понравилось, что у советской власти есть привилегии в виде машин – Брежневская автофеерия и понты сейчас оказались не только не в моде, но и подверглись гонениям – запрещено было пользоваться эксклюзивными машинами всем, кто по статусу ниже маршала, даже министры советского союза вынуждены были сесть на Енисеи, которые продавались в розницу. ЗИС-101 в розничной продаже отсутствовал. Институт представлял собою трёхэтажное здание, с КПП, забором, сейчас уже темнело – горели фонари. Кстати, в городе их не так много. Захлопнув дверь, я направился поскорее в помещение – Ноябрь в Крыму – это далеко не самый приятный месяц. Созданный в москве ВЦ был дублирован здесь – в Москве Берия лишь получил первый опыт эксплуатации, так сказать, и организации – а вот тут уже по опыту мы создали полноценные вычислительные мощности и институт космодрома номер один – Тарханкут. Он располагался вблизи мыса Тарханкут, на то была своя причина – гораздо легче обеспечить посадку и доставку блоков ракеты не на твердь земную, а на водную платформу. Потому что строить посадочные площадки в круг вокруг космодрома не комильфо, а с водной платформой – её можно подогнать туда, куда надо. Это расширяло количество возможных траекторий запуска. Вход охраняли два автоматчика, впрочем… лично я был против, потому что за их спинами – дверь, которая имела ещё и биометрический сканер – лица, отпечатка пальца. Попасть сюда, обманув охрану, было сложнее. Дверь с лёгким писком открылась, дав мне доступ внутрь. Вот тут уже было всё по-моему. Громадные помещения института я переделал по-своему. Гораздо более экономно и правильно расходуя площади – в здании появился лифт, отделка была в стиле офисного минимализма, имелись противопожарные и противокражные заслонки – перекрывающие весь НИИ, если понадобится. Брандмауэры, так называемые. И оснащение у первого в истории космического института было на уровне – здесь имелась роскошная столовая прямо рядом со входом, дальше офисное пространство – где была созданная корабликом и ремботами мебель и оснастка, всё, вплоть до карандашей и чертёжного оборудования. Однако, сейчас меня это мало волновало – я направился сразу в ещё одну сверхсекретную зону – Зону ЭВМ. По длинному коридору, где была ещё одна дверь, и ещё одна пара чекистов-дежурных, которые посмотрели примитивные бумажные документы, прежде чем меня впустить. Вот тут уже всё было иначе. Помещение ВЦ напоминало институт с его аудиториями и общим коридором – двенадцать крупных аудиторий, и общий коридор – вот и всё крыло. И вот так – три этажа. Когда встал вопрос о том, чем и как оснастить ребят из вычислительной техники, я думал долго. В итоге здесь сейчас было два разных типа компьютеров. Первый – настольный, базировался на процессорах Intel Atom. Эти микропроцессоры были очень нетребовательны, кушали мало электричества, слабо грелись, и главное – выдавали до трёх гигафлопс производительности. По местным меркам – это не просто огромная производительность, это просто сверхкосмос. Интел Атом был с материнкой, и всем прочим, упакован в системный блок, который в свою очередь – подключался к небольшому ЭЛТ-монитору, всего десять дюймов, при этом его вполне хватало для большинства задач. Операционная система MSDOS тоже была не слишком сложной. Это всё я предпочёл аналогу в виде компьютера IBM на процессоре 8086. По простой причине – меньше проблем с обслуживанием. Хотя разница всего несколько десятилетий, разница в технологиях огромна. Именно на этих компьютерах происходили «тяжёлые» работы. Смешно? Ну, по меркам, скажем БЭСМ6, имеющей шесть мегафлопс производительности, Атом с его тремя Гигафлопсами, казался чем-то заоблачным. Собственно, людей, которые тут занимались программированием, вернее, учились ему, не должно было волновать, как работает компьютер, какая там архитектура, что да как делается – на заре компьютеростроения разница между аппаратной и программной частью была очень тонкая, регистры, прерывания, всё такое прочее – это всё было, так сказать, на виду. Однако, такие программисты-техники мне были не нужны. Они были нужны другим, тем, кто разрабатывал компьютеры, тем, кто двигал науку вперёд. В нашем же случае наука уже заняла заданную высоту и нужны были люди, которые писали бы код и использовали имеющиеся в наличии программы, для решения конкретных задач. Однако, одно исключение из этого правила было – это второй компьютер института. Намного ближе по техническому уровню к реалиям сегодняшнего дня, хотя и остающийся довольно далёк от них. Этим компьютером был PDP-11. Пэдэпэшка – компьютер не микропроцессорный, а полупроводниковый, очень маломощный, ввод осуществлялся с помощью перфоленты, операционную систему надо было загружать каждый раз, при использовании. От компьютеров научно-военного назначения, пдп отличался более простым и лёгким программированием. Высокие лица в лице Сталина и Берии ещё не поняли, насколько царский подарок я им преподнёс – именно для этого и была создана ещё одна машина, вернее, двенадцать компьютеров «Урал». Это были ламповые монстры, с быстродействием в сто операций в секунду, они были громадны – занимали почти сто квадратных метров, потребляли десять киловатт мощности. УРАЛ-1, даже эта громадина несколько опережала время. Двенадцать этих машин вместе с очень подробными инструкциями и запчастями – лампами, были переданы мною в избранные институты, которые представляли большой интерес. И… Я добился желаемого. Когда строился ВЦ в Москве – а он построен по схожим технологиям, что и этот, руководство считало компьютеры интересной игрушкой будущего, но… появление в массе своей ЭВМ в двенадцати институтах поменяло расклад – компьютеры пришлись очень даже к месту. Пусть освоение их – дело долгое, и пока достигнут люди мастерства программирования – пройдут месяцы и даже годы, но как решать конкретные задачи – написано. Поэтому в министерствах, связанных с электропромышленностью, начался бум, да что там бум – истерия вычислительной техники – потребность в ЭВМ была огромная. Уралы я поставил в НИИ разных городов советского союза – не только в Москву, но и в Ленинград, Свердловск, Киев, Минск, Тулу, и прочие. Мода на ЭВМ не началась, она напоминала пожар – если появление ВЦ ещё не вызвало у людей больших эмоций, то появление ЭВМ в разных институтах – заставило оценить масштабы того, насколько это удобно. Да, они несовершенны. Да, примитивны, да, ламповые, да, требуют постоянного обслуживания и да, требуют кое-какого освоения, непростого. Всё да. Но по сравнению с их отсутствием – это мелочи, не стоящие упоминания – приятные хлопоты. Я хотел дать затравку – мне это удалось, и в результате в СССР, в журнале ТМ появилось множество статей про вычислительную технику, академики всерьёз заговорили про дефицит вычислительных мощностей. ЭВМ вместе с ядерно-атомной тематикой вылезли на пик научного прогресса – печатались бодрые, полные пафоса и советизмов, статьи о том, как на новейших ЭВМ, созданных гениальными советскими учёными, достигнуто, решено, выполнено… в общем, научные круги очень хотели к себе внимания и наград. Хотели сталинских премий и сопутствующих им денег, а это привлекло к машинам ещё больше внимания. Проблема нулевого поколения ЭВМ в том, что вообще в мире мало кто понимал, зачем нужны компьютреры. Некоторые особо мозговитые граждане вообще заявляли, что в мире никогда не будет задач более чем для трёх ЭВМ – это показывало, насколько далеко было сознание современного человека от цифровой техники. Поэтому нужна была затравка – ЭВМ типа «Урал». Если коротко… то это тысяча ламп, громадный пультище, с смешными такими кнопками, клавишами и лампочками, даже тумблерами и ключом – поворот ключа нужен был для сброса оперативной памяти. Машина была крайне маломощной – всего сто операций в секунду, производительность – смехотворна для мощных расчётов, но в то же время… в то же время эта машина очень практична. Урал оказался очень к месту именно в своей задаче, которую я перед ним поставил – познакомить людей с применением ЭВМ и теми плюсами, что оно даёт, но не быть сверхмощной машиной, которая сразу же обрубит все концы. Наоборот, она должна раззадорить научные коллективые на то, чтобы обзавестись своей, повысить мощность – мощность должна быть такой, чтобы её всегда, постоянно, не хватало. Сто операций в секунду у Урала – это смехотворно. Даже при его длиннющем «слове», или байте, если по нашему. Но для инженерных расчётов начального уровня этого оказалось достаточно – в конце Сентября я договорился о том, что поставлю дюжину ЭВМ, и потребовал не лезть с секретностью – чтобы никаких мер предосторожности. Хотят копировать этот калькулятор – пусть копируют иностранцы, бога ради. Все машины установили, наладили и запустили в работу до первых чисел Октября, а заодно выдали персоналу толстые книжищи с подробным описанием того, как эксплуатировать Уралы. И… понеслась. Сегодня я пришёл в ВЦ Космического института, где был установлен один урал – для виду, дюжина ПДП-11, и столько же обычных компьютеров начала двадцать первого века, с маломощными по тем временам и сверхмощными по временам этим, процессорами. Шум и гам слышен был издалека – в институте людей было немало, и в вычислительном центре особо – сейчас шум доносился из большого кабинета, я заглянул внутрь проверить. Что же я вижу? Народ совершенно распоясался – сотрудники о чём-то ругаются и разобрали один ПДП, сняв заднюю крышку и роясь там. – Эй, ребятушки, а чего это вы здесь делаете? А? – Да так, – ответил мне один худощавый низкий парниша в белом халате, – кажется у нас один ЭВМ накрылся. А вы… – Киврин, – я кивнул ему, – эй, парень, отойди ка от люка. – А что? – он выглянул из-за корпуса компьютера. – Если ты не научился разбираться в полупроводниковой технике – то лучше отойти. Компьютер это тебе не радиоприёмник, тут не только паяльник, но и высокую квалификацию иметь надо, чтобы что-то чинить. – Да подумаешь, квалификацию, – он вылез таки, – сам посмотри, если такой умный. Я пожал плечами и сняв блокировку с колёс, просто развернул шкаф с электроникой к себе тылом. Крышка тут обычная, на винтах, а унутре у нея… Довольно занятно, из чего состоит внутри компьютер, который изготовил кораблик. А состоял он из трёх десятков печатных плат, на которых было смонтировано дохренища мелких радиодеталей. Они были включены в общую плату, материнскую, то бишь. Некоторые из технологий явно были анахронизмом – не из этого времени, но сильно упрощали работу – так например я заметил шлейфы ATA и разъёмы от них, которые явно заменяли в этом компьютере навивной монтаж радиодеталей. Блок питания несколько другой, а монтаж элементов на материнской плате… Скажем так – это напоминало компьютер несколько чуть-чуть другого времени, когда в ходу уже был хороший автоматический монтаж. Технология-с. С паяльником тут и правда можно разобраться, но только будучи компетентным. Или пользуясь подсказками кораблика. Я вытащил одну из многочисленных плат, положив её на стол – кабинет был специфичен. В центре стоял длинный стол, шириной в полтора метра и длинной в пять, а вдоль стенок стояли компьютеры и другие столы. Типа тех, что используются в школах – на металлическом каркасе с деревянной столешницей. – Вот тут. Монтаж тут сквозной, автоматический, так что я думаю, с паяльником можно разобраться. – Хм… а где тогда взять запчасти? – парень где-то нашёл лупу и посмотрел через неё на небольшую, размером со спичечную головку, радиодеталь, – какая маленькая, а столько проблем. – Запчасти… то бишь элементная база… Ты что, не знаешь? Должностные инструкции тут кто-нибудь вообще читает? – возмутился я, – пошли за мной, покажу, так и быть. Мы втроём – остальные остались наверху, пошли вниз. По коридору, к лестнице вниз, в подвальное помещение. Впрочем… подвальное помещение оказалось довольно большим, спустившись по лестнице, я включил свет и открыл стальную дверь с кодовым замком. За ней оказался склад. Довольно большой склад, находящийся за решёткой. Отперев найденными тут же ключами решётку, я отправился к дальнему краю, около стены стояли сейфы. Это были не несгораемые шкафы, а натуральные тяжёлые сейфы, высотой в два метра, чёрные, матовые, правильной формы – ровные, как по линеечке. Чистые. Ручки сейфов блестели серебром, их было два десятка штук – вдоль всей стены, каждый пронумерован. В таких сейфах хранились секретные материалы и документы – такие же стояли в Москве, просто защита от дурака, от случайного прохожего, желающего забраться. Конечно, я не ожидал, что из института начнут переть документацию, но всякое может быть. Может быть кто-то и продастся. В сейфе лежали готовые платы для ПДП, я забрал нужную и мы все так же пошли обратно. По ходу я ещё презентовал ребятам весь остальной ассортимент склада, агитируя их разбирать ништяки, поскольку склад это склад, а не помойка, с него вещи забирать принято. В вычислительном зале уже стояли крики и маты. Я зашёл, обнаружив рядом со столом мужика в военной форме, который за что-то орал на двух лаборантов… – Спокойствие, только спокойствие, что случилось? – несколько недовольно посмотрел я, – вы кто? – Это я должен спросить, кто такой, что здесь делаешь? Нда, тяжёлый случай. – Работаем. А вы чем заняты? Мужик решил устроить безобразную сцену – ему не понравилось, видите ли, что здесь стоит полуразобранный компьютер, а это «непорядок». Я только глаза закатил. – А что по-твоему порядок? – Порядок это когда техника не разбросана! – Она находится в стадии починки. И это вполне нормально – что прикажешь, тащить эту стокилограммовую дуру из кабинета? И вообще, чего ты тут разорался, ты кто, электронщик? – Это тебя волновать не должно. – Да нет, должно. Это ВЦ, а не воинская часть, и здесь армейская логика нахуй не нужна. А тем более – военные. Марафет ему, видите ли, нужен, – я впихнул плату в компьютер, подключил, защёлкнул крышку и слегка пнул его на место – он был на колёсиках, – какого хрена в ВЦ кто-то орёт на специалистов, тут тебе что, военные? Солдаты? Это программисты, люди чуткие и ранимые, и нехуй на них бочку катить. Военный чуть не посинел от злости. – Ладно, оставляю вас тут. И ещё услышу, что вы мешаете работать вц – придётся закрыть вам доступ. * * * * * Вечером я поехал смотреть на ракету и пусковую площадку. Мы заодно устроили маленькие гоночки с Сергеем Павловичем – путь от Симферополя до мыса был не слишком долгий, километров сто, которые мы преодолели меньше чем за час – дорога прямая, ровная, чистая, новая, а местные… иногда на ней встречались, но слишком уж редко, поэтому мы оба спокойно притопили под полторы сотни и уже совсем скоро въезжали на территорию космодрома. О, Космодром! Это было дело. Это не просто какой-то стартовый стол для ракеты – космодром это сложнейшие по местным меркам сооружения. Стартовая площадка находилась на мысе, и струи газов должны были улетать в сторону моря. Стартовая площадка – это квадратный стол на четырёх гигантских железобетонных опорах, высотой в пять метров, вокруг различные леса, ферменные конструкции. Отсюда идут многочисленные кабели и трубы – азот, кислород, топливо – керосин, и многое другое, вплоть до специальных толстых и очень гибких электрических кабелей, которыми питалась ракета до старта. Тут всё было высоким – мачты освещения высотой в сто метров, освещали мощными прожекторами место старта – в разы больше и мощнее тех, что освещают стадионы. Наземные постройки простые и приземистые – они рассчитаны на то, что может и рухнуть ракета, и поэтому все более-менее пожароопасные вещи – спрятаны глубоко под землю. На земле только строительно-монтажные корпуса – это громадные эллинги, по крайней мере внешне. Суть их проста – здесь собирают ракеты. Собирают из готовых частей, ракету транспортируют сюда по секциям, а потом в монтажном корпусе должны собирать по кускам, прямо на транспортёре. На космодроме уже стояла ракета Р-7 – проходила сеанс техобслуживания и испытаний – работники обучались и вывозили её, готовили к старту, после чего проверяли, как всё сделано и сматывали удочки, разгружая ракету. Поставили её на старт, вернее, подвесили, пятого Ноября, сделав дюжину красивых фотографий на фоне моря – от стартового стола до обрыва моря было всего сто метров. Лавина пороховых газов уходила в сторону моря, прямо над водой, что конечно не улучшало экологию, но по сравнению с выбросами большинства заводов и канализаций – мелочь. Я объехал всю территорию и решил вернуться в Москву. Потому что… потому что… потому что не пришло время – Экскалибур стоял в третьем монтажно-испытательном цехе и пока не был готов к старту. Но… Хотелось? Да, хотелось. Королёв работал над ракетой, собирал своих старых и новых друзей и знакомых, наводил суету во всей отрасли, со своей ракетой Р-7. Он её представил как свой собственный проект – от эскизов до готовой ракеты, всё было его. И здесь же, на ходу, он же её и дорабатывал. * * * * Я говорил что не буду делиться военными технологиями? Я соврал. Конечно, технологии, которые приблизят нас к апокалипсису – это явно не мой профиль, да и технологии вообще, но в данном случае я просто не мог не подать заявку на участие в конкурсе. Суть его проста – Берия, Лаврентий Павлович, прочитав достаточно документов о вооружениях, объявил конкурс на замещение советских самозарядных пистолетов. В частности – хотели избавиться от разнокалиберности. Наган, ТТ, Балтиец, реже встречались трофейные – Люгер, Маузер, но это уж очень оригинальные образцы. Ситуацию он обрисовал нам всем – я прибыл к нему на совещание вместе с рядом различных конструкторов, которых я лично не знал, и Лаврентий Павлович немало удивился. Однако, объяснил всё довольно подробно. – Ситуацию пора исправлять решительно, – он заложив руки за спину, ходил вдоль стола, за которым все сидели, – На данный момент ТТ уже не отвечает требованиям армейского пистолета. Разработка новейших образцов автоматического оружия – оставила без внимания вопрос о самозарядных пистолетах – а тем временем это оказалось более чем актуально. Я вам больше скажу – нам нужно заменить большую часть имеющегося на вооружении оружия. ТТ и Наганы – в первую очередь. – Простите, – один из сидящих, мужчина в круглых очках и отчаянно лысеющий, поднял руку, – Лаврентий Павлович, а наган чем плох? – Наган? Устарел морально. – Мы полагали, что это весьма хорошее оружие для нужд милиции. Простой… – И поэтому тоже – его легко переделать. После войны в руки советских преступников и бандитов попало множество оружия. Это раз. Пистолеты, стоящие на вооружении, уже не отвечают требованиям времени – хотя ТТ весьма хороший пистолет, от патрона ТТ решено отказаться в пользу промежуточного в автоматическом оружии, а это резко снижает целесообразность выпуска. Нам нужно перевооружить буквально всех – армию, милицию, сотрудников госбезопасности. И для этого вам даётся ТЗ на новые пистолеты. Ознакомьтесь. Перед нами лежали заранее распечатанные и размноженные, кстати, на копире, который я им подарил, листы. Я прочитал ТЗ, пробежал взглядом. – Лаврентий Павлович, у меня есть два предложения. – Да, Киврин? Внимательно выслушаю. – Вот тут ТЗ на наградное оружие… у меня уже есть изготовленный в металле и опробованный вариант. Правда, он очень далёк от ТЗ, но как наградное оружие… замечательный. Я его даже изготовил в подарочном варианте. – Покажешь? – Конечно. Я достал из своего портфеля пистолет и положил на стол. – Ого какая бандура! – Берия взял его в руки, – заряжен? – Холостыми. – То есть заряжен. Он выстрелил. Хулиган. В кабинет тут же заглянули – но обнаружив шефа с пистолетом, убежали. Сказ о том, как я проник в кабинет начальника с пистолетом – это отдельная история. Лаврентий Павлович поморщился: – Выглядит очень симпатично. Мощно. Калибр… так, двенадцать и семь. Ого. – Крупнокалиберный тяжёлый пистолет. Он сделан на отводе пороховых газов, это нехарактерно для пистолетов, чаще встречается у автоматических винтовок и пулемётов. Из-за газоотводной трубки под стволом – ствол кажется массивнее. Ну и главное – он очень симпатично выглядит. – И по твоему, это хорошее наградное оружие? – Более чем. Смотрите сами – такую дуру в карман не спрячешь – тайно использовать не получится. Значит криминальное применение отпадает – наган маленький, а эта дура только в кобуре и может носиться. Весит он ровно два килограмма, и это без патронов – в армии такой представить сложно. Вообще, он красивый, мощный, надёжный, но больше похож на карманную пушку, чем на пистолет. Самое то в качестве наградного. Боевые качества… двоякие. Использовать в криминале проблемно – слишком заметный. Для армии слишком тяжёлый, остаётся одно – наградной. – Да, пожалуй, это вариант, – согласился Лаврентий Павлович, откладывая пистолет, – и ты можешь его производить у себя на заводе? – В любых количествах. Другое дело что незачем, сейчас и без того у людей оружия до жопы. – Вот это ты правильно сказал – пистолет красивый, так что… изготовь десять тысяч штук. Справишься? – Без вопросов. – Ещё что-нибудь? – Да, вот это, – я выложил второй пистолет. Рядом с первым. Он вызвал ещё большее оживление. – Выстрелите вот из этого. Только он заряжен боевыми. – Слушай, Киврин, ты здесь хулиганишь, – Лаврентий Павлович взял пистолет и выстрелил. В стену, где висела карта СССР. Попал в Мордовию, но зато звук… Можно было видеть как слегка вытянулись лица у товарищей инженеров. Лаврентий Павлович тоже мало что понял и посмотрел на меня вопросительно. – Патрон с отсечкой пороховых газов. Плюс пистолет – трущиеся детали или сделаны из аналоговых материалов, или покрыты, чтобы создавать меньше шума. Звук не слишком громкий, но есть. Но не громкий. – Мечта бандита, – поцыкал зубом Берия, кладя пистолет на стол, – бесшумный. – Шумноват, как по мне. – Да брось, почти ничего не слышно. Не громче чем мы говорим. Патрон, говоришь, особый… – Да. Такой в кустарных условиях не изготовить. Посему попадание оружия в бандитские руки не будет слишком им полезно. Но зато оружие отлично подходит для некоторых нужд НКВД и войсковой разведки. Но тут конечно самое главное – бесшумный патрон, а не оружие. Револьвер был бы ещё менее шумен. – Сойдёт и такой. Так… Что ж, принимается. – Правда? Замечательно. – А для армии? Милиции? – Есть пара пистолетов, которые могут быть теоретически подходящими… теоретически. Но они сыроваты. Я положил ещё два пистолета на стол – первый это USP – крайне надёжная конструкция. Крайне. Вторая – сфинкс-3500EE. – Вот этот – конструкция крайне надёжная, универсальная. Имеет весьма неплохие характеристики. Очень универсальный пистолет почти без недостатков, – я катнул по столу в сторону Берии, – называется УСП – Универсальный Самозарядный Пистолет. Вот этот – разработка на базе спортивного пистолета. Точнее, сначала он делался как спортивный, потом война, потом снова непонятно что... Очень минималистичный дизайн, конструкция крайне требовательная к точности обработки, чувствительность к повреждениям выше, но зато точность – выше всяких похвал. Может использоваться для спортивной стрельбы, отлично подойдёт тем, кто хорошо умеет стрелять и не считает норматив по пистолетной стрельбе ненужным обязательством… Берия отдал Сфинкс на изучения товарищам инженерам. УСП тоже – они быстро разобрали оба пистолета, изучая конструкцию. Он с вопросом посмотрел на меня. – И чего это тебя, Киврин, ударило в пистолетную тематику? – Просто с пистолетами у нас всегда какая-то фигня творится. Хорошие пистолеты есть – но массово не производятся. Не уважают в нашей стране такое оружие. – Отнюдь, у нас очень даже ценят пистолеты. – Я не думаю. Отношение какое-то… либо несерьёзное, либо наоборот, слишком серьёзное. – А какое должно быть? – с интересом спросил Берия. Я подумал, молча, и ответил: – Осторожное. Я позже, тет-а-тет, вам расскажу. – Хорошо. Так, – Берия оглядел конструкторов, – всё посмотрели? – Заберите эти пистолеты, товарищи. На них авторских прав и патентов нет, так что можете разрабатывать своё на их основе, я не против. – Что, всё? – ТЗ взяли и ступайте. Образцы у вас есть, там сами смотрите. Условия очень неплохие. Все покинули кабинет, а пистолеты один из них собрал, причём очень быстро, и сложив в портфель, унёс. Дверь за ними закрылась. – Ну, Киврин, говори, что хотел сказать. – Вы про оружие? Вечная проблема нашей страны – с одной стороны, военный патриотизм, с другой… оружие предъявляет определённые требования к государству. К качеству правоохранительной системы, к порядку. Так что власть у нас никогда оружие не любила – потому что качество правоохранительной системы обеспечить было трудно, а последствия распространения оружия при некачественной правоохранительной системе – выдавали за грехи милитаризации и вооружения. Берия только плечами пожал и… закурил папиросу. В этом времени очень многие курят. Мода такая, никто о здоровье не думает. – И что в итоге? – Долгое время устраивали безобразные сцены по поводу огнестрела. Запрещали всё больше и больше, только криминал от этого меньше не становился. Эту ситуацию разрешили. Правильнее сказать – она сама разрешилась, по мере совершенствования правоохранительной системы. Судов, полиции… В итоге оказалось, что широкое распространение различного рода оружия – это мощный государственный стабилизирующий фактор. Очень и очень полезный. – Почему? Как же криминал… – Криминал – это, как и в безоружном случае, исключение из правил, вернее, криминал – это отдельная тема. Всегда, во все времена, были и будут преступники. Таков закон природы. Преступники всегда тянулись к оружию – тоже их закон. Мы с этим ничего поделать не можем, запретить всё тотально – всё равно свинья грязь везде найдёт. Нет так уголовник сам сделает самострел – это не так сложно, по правде говоря. Минимальные навыки нужны для простейшего однозарядного пистолета. – Так, давай по фактам. – Хорошо, – согласился я, – факты так факты. Оружие стало распространяться очень широко в двадцать втором веке – по мере улучшения ситуации с судебной и исполнительной властью. От него долгое время бегали и пропагандировали вред, и тыкали носом в бандитов, которые используют оружие, но по мере распространения оказалось, что бандиты и так и эдак будут с пушками, а вот широкое распространение среди населения не сильно увеличивает количество этих самых бандитов. Говоря по простому – тотальный запрет разоружает только тех, кто подчиняется закону, преступники плевать хотели на закон и остаются вооружёнными. А при безоружном гражданском обществе – баланс силы смещается в их сторону, что им только на руку. – А использование оружия в преступных целях? – Очень выгодная для правоохраны тема, – кивнул я, – во-первых – трудовые лагеря, и сроки за преступления с оружием совсем другие – почти в два-три раза выше, чем за использование в тех же целях, скажем, ножей, кастетов, монтировки. При покупке оружия берётся всё – баллистическая экспертиза, отпечатки пальцев, образцы почерка, образец голоса, образец ДНК, собираются те же данные о ближайших родственниках, те же самые. Передача оружия – статья на тридцать лет лагерей, кража – сорок лет лагерей, и это без других сопутствующих преступлений – так то сроки могут быть гораздо дольше. Конечно, такой подробный сбор данных, несомненно, упрощает криминалистику в целом – и отпечатки, и голос, и почерк, и всё вообще имеется. Стволы продаются вместе с сейфом, который можно открыть одним или двумя ключами и биометрией, кодовым замком, просто так его случайно не откроешь. Правила хранения довольно строгие. – Так, допустим… – Берия задумался, – а как это повлияло на ситуацию с законностью? – Я бы сказал, что государству это не нравилось никогда. Знаете, это как строгое требование – оно не нравится, но в то же время, заставляет держать себя в тонусе. Причём, на америку можно не смотреть как на пример – у них там всегда творился лютый пиздец в головах. У нас люди более… адекватные. В итоге после нескольких крупных инцидентов с полицией, когда граждане массово применяли против представителей власти своё вооружение, всё устаканилось. – Что за инциденты? – Первый – местный криминальный барончик, Ломов, по прозвищу лом, произошло это… если я правильно помню – в две тысячи триста тридцать втором году. Тут классический случай, тяжело запущенный. Прокуратура, органы правопорядка – полиция, давно срослись с местным бандитом – Ломом, бандит смелел всё больше и больше, держал в страхе целый небольшой уральский город, человек сорок у него было, людей убивали – только в путь. Ну и естественно, полиция ничего не делала, куплены, запуганы, а то и вовсе имеют свою долю от бандитов. Администрация городка тоже имела, в общем – установилась бандитская власть. Наглели они всё больше и больше, пока не доигрались – после одного жестокого убийства восьми человек – большой семьи, весь городок против них пошёл. За один день перестреляли – и бандитов, и представителей администрации, и полицейских, сотни четыре человек примерно. Граждан было несколько тысяч, все вооружены – кто пистолетами, кто ружьями. В общем, довыёбывались бандиты. – А что государственная власть? – Не вмешивались. Ждали окончания бунта – бунт быстро кончился, расследование показало, что государство в данном случае не смогло обеспечить ни судебную, ни исполнительную, ни административную власть, коррупция, бандитизм, воровство, всё такое прочее… Уголовных дел завели много – но на выживших бандитов и представителей власти, право населения поднять восстание в данном случае было законным. Точнее, в данном случае не являлась законной та власть, которую уничтожили. Подобные случаи, но в гораздо меньшем объёме, случались нередко – когда граждане в итоге, обиженные властью, оказывали ей вооружённое сопротивление. Процентов девяносто данных случаев – вскрывали коррупционные схемы и служебные преступления. В итоге традиционный русский менталитет – барское положение чиновничества, массовое воровство и казнокрадство, взяточничество и чиновнический произвол, абсолютно хамское отношение некоторых людей к окружающим – смогла переломить только вооружённая сила. Причём ни травматическое, ни любое другое нелетальное оружие – тут ничем не помогали, только пистолет с боевым патроном. Вообще, двадцать второй-третий века были серьёзными в плане смены менталитета. Русский народ окончательно отходил от своего крестьянского прошлого. И для государства это стало тяжёлым испытанием. Раньше можно было делать что угодно – народ молчал, терпел, тихо возмущался в сторонке, а с двадцать второго века, даже с конца двадцать первого, уже начали всерьёз государство прессовать. Качать права. – И чем это закончилось? – Построением стабильного государства. Достаточно стабильного, чтобы пережить не одно тысячелетие. Рецепт стабильности прост – у народа есть вооружённая сила. Большая вооружённая сила. Если что-то в отдельных областях, районах, городках и деревнях начинало идти радикально не так, как надо – эта ситуация не давала серьёзных осложнений и дестабилизации. Всё заканчивалось перестрелкой и разбирательством, а любой казнокрад, бандит, чиновник-взяточник, перестали чувствовать себя безнаказанными. Обмануть закон, подкупить судей, а ещё лучше ментов – легко, а вот люди могут и нафаршировать свинцом и сталью, легко. На фоне такого положительного эффекта криминальное применение украденного огнестрела – это несущественный побочный эффект. К тому же, за использование оружия сроки совсем другие – ножом пырнёт – пять лет тюрьмы, из пистолета украденного выстрелит – пятьдесят лет лагерей. А лагеря куда хуже тюрьмы. Вот и выходит… желающих поднять себе срок от трёх до десяти раз, в зависимости от ситуации – не находится. Лаврентий Павлович задумался. Хорошо так задумался. – А знаешь, интересная концепция. По сути, государство делегировало надзорно-контрольную функцию населению. – Именно. – Но у нас подобное весьма сложно представить. – Вы слишком далеки от народа, – улыбнулся я, – вот у кого-кого, и когда-когда, а сейчас такое представить очень легко. В стране миллионы солдат-фронтовиков. На руках у людей около полумиллиона единиц огнестрела, нигде никем никак не зарегистрированного. Больше миллиона человек, которые прошли тяжёлые бои и прекрасно умеют применять оружие. Да сейчас просто идеальное время, чтобы объявить нечто подобное. – И ты думаешь… это возможно? – Это можно попробовать. Как минимум – чтобы изъять нелицензированный огнестрел у населения. Сейчас на чёрном рынке наган стоит три тысячи рублей – почти столько же, сколько стоит погулять один вечер в коммерческом ресторане. На стоимость одной машины – можно вооружить целую банду. – Так, – Лаврентий Павлович покосился на два пистолета перед собой, – давай объясняй, по порядку, желательно, какие меры применяются для выдачи оружия? – Вы что, согласны? – Я думаю, можно попробовать. В рамках отдельной области, скажем, или отдельного города. – Хорошо. Меры… – я задумался, – опишу меры того времени. Прежде всего – существует отдельная от остальных служба контроля и лицензирования вооружений. В её епархию входят не только гражданские, но и все служебные и военные виды оружия. Причина проста – военное оружие может попасть в гражданские руки, стать орудием преступления. Каждый ствол проходит баллистическую экспертизу. Из мер клеймения оружия – применяют физическое – клеймо номера на разных ключевых частях оружия, и глубинное – номер наносится внутри толщи метала с помощью высокоточного индукционного точечного нагрева. Например, внутри толщи металла ствола – чтобы открыть этот номер, нужно распилить ствол, то есть испортить оружие. Поэтому его нельзя удалить, сохранив при этом свойства оружия. – И как он наносится? – Скажем так… внутри толщи металла металл плавится, меняет свою структуру. Глазу это не видно, чтобы посмотреть такой номер – ствол распиливают, срез нагревают до небольших температур, далёких от температур плавления и покрывают специальной амальгаммой, которая прилипает к менее закалённому металлу. Процесс называют проявкой ствола. – Понятно. Дальше. – При выдаче лицензии, о владельце ствола собирают все данные, которые могут быть нужны криминалистам. Отпечатки пальцев, ДНК, образец голоса, почерка, фотографируют физиономию, снимают слепки зубов и проводят медосмотр – на предмет особых примет. Данные об оружии вносятся в паспорт. Предъявляются серьёзные требования к безопасности, которые в данное время пока совершенно неактуальны. – Ну например? – Обязательно иметь в квартире видеонаблюдение. – Понятно. Дальше. – Оружие обязательно хранить в оружейном сейфе – в случае с пистолетом он может быть спрятан в стене, полу, потолке, и где угодно. Но сейф должен быть большим, тяжёлым, взломостойким. Внутри сейфа вообще устанавливается ревун – сирена, которая в случае физического взлома, начинает выть, очень громко выть. Впрочем, хороший сейф сломать очень непросто. Пистолет хранится на специальном замке – я достал из портфеля несколько устройств, одно из них – стальной тросик с замком, второе – замок, специальный, – разрешите? Продемонстрировал, как это работает. Замок работает очень просто – продевается через рукоять и блокирует собой спусковой крючок. – Это блокировка для перемещения – с ней можно перемещать оружие, скажем, в машине. – Понятно, – Лаврентий Павлович взял большой пистолет в руки и повертел, разглядывая оружейный замок. – Есть ещё конечно пистолеты с системой безопасности, электроникой, но это не наш случай. Хотя это весьма важная часть – в таких пистолетах встроена камера, вроде самолётного фотопулемёта, которая снимает, куда и во что стреляет владелец, сохраняет данные телеметрии в маленьком чипе, данные могут быть считаны дистанционно – то есть просто когда пистолет проносится рядом с посом полиции, на него отправляется куча фотографий, во что стрелял пистолет. Если обнаружится человек или что-то похожее – тут же поднимется тревога. – Очень интересная штука. Но пока что абсолютно нереализуемая. – Верно. Пока что мы не можем сделать микроэлектронику, тем более настолько совершенную. – Вопрос в другом – если такое огромное количество данных собирается о владельцах оружия – то как в итоге удаётся их разыскать? Это ведь огромная база данных. – Электронная. Так что розыск длится недолго – электроника всё сверяет и ищет сходства. Колоссальное распространение камер видеонаблюдения позволяет очень сильно упростить следственные действия – камеры есть почти везде. На улицах, на входах в учреждения, в машинах, в общественном транспорте, просто на столбах, как фонари – везде. – Ну… в этом случае следствие вообще никаких проблем представлять не должно. У нас то и фотографирование осваивают еле-еле. – Вот в этом я мог бы вам помочь. – Чем? – Парой-тройкой компьютеров. С большущими накопителями, в которых можно хранить информацию. Море информации. Тут работа будет несколько менее сложная, чем освоение программирования – можно изготовить специальные устройства ввода-вывода. – Так… – Берия встал и задумчиво посмотрел на стол, – электронная база данных… архив… что ж, это имеет смысл. – Я займусь этим, с вашего позволения. – Да, это упростит дело, но… – он дёрнул щекой, – мы не договорили – ты перечислил все меры безопасности? – Нет, далеко не все. Я перечислил меры, предпринимаемые в отношении самих граждан, проверки и лицензирования, хранения оружия. Есть ещё немалые меры безопасности, связанные с оружием. Но более всего эти меры информационно-агитационные и политические, дипломатические… – Я понял принцип. Если оружие у малого количества людей – то это вооружённый класс. Если у всех – то это вооружённый народ, и соотношение сил в нём такое же, как и в народе. Столько же преступников, столько же честных граждан. И если вооружить всех – то преступники будут в абсолютном меньшинстве. – Верно. – В то же время стрельба стала чаще. Может быть в далёком будущем люди образумились, поняли что такое закон… сейчас нравы у людей дикие, у многих нет никакого представления о законе, порядке, о правах, свободах, ответственности, в конце концов. Я бы описал ситуацию как диковатую. Поэтому подобное невозможно, многие люди живут не по закону, а по своим собственным понятиям. Что считают правильным – то и делают, причём это так глубоко укоренилось, что… пьянство, опять же – спьяну и не такое нагородить могут. – А порядок регистрации вы всё же учтите. Охотничье оружие всё равно будет, наградное – в любом случае… – Да, пожалуй, над этим надо подумать и хорошо подумать. Идею с лицензированием ты конечно подкинул стоящую, жаль только, что организовать это очень сложно. Ладно в Москве ещё можно, но во всех городах… – А и не надо во всех городах. Если человеку нужна пушка – он может и в Москву съездить. Впрочем… это уже дело ваше – я агитировать лишний раз не буду. Но если вам понадобится оборудование для архивов – только скажите. Угрозыску помочь – святое дело. – Уже нужно. Уже согласные мы, что за техника? * * * Самым важным из особой техники был… фотоаппарат. Кораблик изготовил за пару минут целый ящик фотоаппараттов, я достал один из них, распаковал коробку и вытащил. – Вот, собственно, с этого начнём. – Это… – Фотоаппарат типа инстакс мини. Цифровой, хранит данные во внутренней памяти. Кораблик встроил сюда твердотельный накопитель на шестьдесят четыре терабайта… этого хватит примерно на десять-двадцать миллионов снимков. Плюс в нём есть система печати – микропринтер. Я щёлкнул Лаврентия Павловича и нажал кнопку, положив фотоаппарат. Из него неспешно вылезла бумажка, закрытая плёнкой. Чтобы напечатать, ушло где-то полминуты. – Хм… И это одновременно фотоаппарат и проявочная лаборатория… – Точнее – это цифровой фотоаппарат с принтером, – качнул я головой, – снимок необязательно печатать. И необязательно печатать сразу. Кораблик впихнул сюда вместо сменной карты – твердотельный модуль на… примерно миллион фотоснимков. Их в цифровом виде можно выгружать на другие накопители, в архивы, подвергать машинной обработке, и так далее. – И… – Первое и самое простое устройство ввода цифровых данных – камера, – фотоаппарат прекратил печатать и я достал фотокарточку, – маленькая, конечно, но неплохо. – Вполне нормально. Одно плохо – внутри полно секретных технологий, которые не должны попасть в руки простых людей. – Если мы говорим за создание цифрового архива, то начинать всё равно надо будет вот с этого, – кивнул я, – кораблик слегка схитрил – в каждую камеру встроен GPS-передатчик и их местоположение можно отследить. Более того, корпус цельный, неразборный, за исключением лючков для смены картриджа с бумагой и сменного объектива на камерах старшей модели. Корпус сделан из одного чрезвычайно прочного материала, так что его даже плазменным резаком не разрезать, про алмазные буры молчу, можно ими только поцарапать, да и то очень непросто. – Да… звучит внушительно, – Берия взял фотоаппарат и покрутил в руках, – какая маленькая штука… и какой эффект. – Если мы создаём цифровой архив – то я бы предложил использовать данные фотоаппараты. Они обладают обширным функционалом – к примеру, в них встроен микрофон, довольно качественный, и они могут использоваться для записи видеофайлов. – То есть как киноаппарат? – Да. Плюсом данной модели является высокое разрешение и скоростная матрица, позволяющая снимать видео с крайне высокой скоростью – до двухсот сорока кадров в секунду – то есть стандартные киношные двадцать четыре кадра замедлят видео в десять раз, без потери плавности. Макрообъектив и зум-объектив в комплекте. Штатив, – я достал из коробки треножник раскладной, – и монопод. – А это что такое? – Палка, грубо говоря, со спуском, – я накрутил другой фотоаппарат на палку, поднял наверх, и сфотографировал нас обоих из под потолка. Потолки тут были очень высокие – кадр получился очень… специфический, – для съёмки общей панорамы и труднодоступных мест. – Понятно, – Лаврентий Павлович кивнул, – звучит неплохо. – Освоить такой фотоаппарат несложно. Сложнее всего побороть в себе привычку экономить кадры. Миллион это конечно вместимость, но это же цифровые данные – их перекинуть на компьютер и можно очищать память… Так что можно сказать – она бесконечная. – Так. Ладно. Это… – Берия потёр виски, – как это вообще нам сейчас поможет? – Но ведь вы захотели создать цифровой архив? Эта штука служит основой перевода аналоговой внешней информации в цифровую. Фотографии документов, людей, мест… да, это очень продвинутое оборудование… я бы знаете, рекомендовал раздать подобные фотоаппараты тем, кто больше всех фотографирует. – Это кому же? – Фотографы, журналисты, не только сотрудники НКВД, а вообще все те люди, которые должны много фотографировать. Плюс в том, что эта штука – сейф для электроники, её не вскрыть. – А если всё же вскроют? – Тогда мы узнаем об этом до того, как вскрытие увенчается успехом. К тому же внутрь встроена капсула с дизассемблером, если всё же вскроют – то найдут внутри только пыль из кварца, углерода, металлов и прочих довольно обыденных материалов. Кораблик заранее позаботился, чтобы сохранить секретность. А так... надо только обучить людей пользоваться электронным функционалом камеры. – Ладно. Да, ладно, мне нравится, правда, первые экземпляры пойдут в НКВД – у нас много работы с фотокарточками, да и прежние нужно перефтографировать в новом формате… – Этим можете не заниматься. Существуют фото и документальные сканеры – и один такой есть у вас, рядом стоит. Загружаете туда фотокарточки стопкой, они по очереди сканируются. То же самое с листами. – Это да, а как их потом в этот твой компьютер загнать? – Хм… Да, нужно изготовить программно-аппаратную базу для упрощения процесса, – кивнул я, – для этого много ума не надо. Кораблик? * * * * * Итоговый вариант выглядел весьма недурно. Это был компьютер-моноблок, небольшой экран, всего четырнадцать дюймов, и примитивная программа вместо ОС. Я так понял, эту штуку кораблик разработал на лету, просто отфыркнувшись от наших странных хотелок. Я оценил работу. – Так, давайте покажу. По сути – это компьютер с одной только программой – архивов и поиска по архивам. И подключаемый к периферии. Я подключил его к розетке длинным чёрным электрическим кабелем. Компьютер включился. Лаврентий Павлович обошёл стол и с большим любопытством смотрел. – Так… и как это работает? Я имею в виду – как работает архивная часть? Я тоже изучал продукт сумрачного синтетического гения своего кораблика. Это оказался компьютер. Маломощный, но с быстрым чтением памяти, довольно большой памяти, и пятью гнёздами для устройств расширения – работа велась через специальную, но не единственную программу – архивариус. Эта программа до неприличия проста, даже примитивна. Суть её такая же, как у файловой системы, только она более… эм… в общем, немного другая, но по сути – это файловая система, задача та же. Я объяснил Лаврентию Павловичу основные тезисы работы – что такое отдельный файл, что такое ссылка, не та, к которой привыкли тут, а гиперссылка, как работает система поиска, архивации и главное – выборки. Поиск по архивам был в виде отдельной программы, которая могла искать с большим набором исключающих, включающих и неопределённых параметров. А дальше… можно было найти все файлы касающиеся того или иного места, человека, с выборкой и без неё. – Мне нравится, – наконец, после десятиминутного обучения, сказал он, – с такой штукой можно сократить архивные работы в разы. – Да, это несомненно плюс. Хотя применённые в ней технологии уж больно секретны… – Это да, это минус. – Главное – что плюсы его перекрывают. Если нам понадобится информация из архивов – её можно быстро найти и распечатать на бумаге, и предоставить запрашивающему. – Правда? Да, точно. Как же я сам не догадался. В таком случае всё несколько облегчается. – Так, тут есть субпрограмма, – я ткнул в кнопку F7, на которую завязана программа добавления, – программа создания нового файла, вернее, нечто вроде макроса-помощника, чтобы не пришлось абсолютно всё вручную забивать. Открылось окошко, похожее на обычный паспорт. С пустыми полями. – Вот, собственно, так она и работает. Оператор просит человека посмотреть в камеру и сказать сыр, вводит вручную его паспортные данные, просит провести пальцами по сканеру отпечатков, сказать что-то для взятия пробы голоса... Написать свои данные для взятия пробы почерка – разными ручками, карандашами, фломастерами... нейросети умеют не хуже любого эксперта анализировать почерки, лица, голоса… И всё. Можно ещё подключить специальный принтер для печати на пластиковых защищённых карточках, чтобы тут же распечатать документ. – Неплохо, неплохо… – покивал Лаврентий Павлович, – покажете? * * * * Пластиковая айди-карточка – штука довольно сложная. Даже без микрочипа – сложная. Прежде всего – технология изготовления. Эмбоссер – большая такая коробка, в которой много нагревательных и иных элементов, печать происходит в вакууме, потому что вскрытие верхнего, прозрачного слоя карточки – приводит к мгновенной её химической порче. На карточке нарисованы – фотография, рисунок отпечатка пальца, основные данные. И внутри у нея, у карточки, находятся металлические крохотные шарики, диаметром в четверть миллиметра. Причём они на карту наносятся в произвольном порядке – поэтому когда карту просвечивают, проявляется внутренняя структура гранул – множество мелких точек по карточке. И поэтому каждая из них уникальна. Это очень муторно подделывать, и что более важно – защищает от случайной подделки – если кто-то знает только внешние данные или имеет фотографию внешней стороны карточки. – По правде говоря, я не могу понять вас. Вот в области документов и паспортов – я просто не понимаю политику. – И что вам не понятно? – Зачем эта чехарда с паспортами? С делением народа на «своих» и «чужих», правильных и неправильных. Это же выстрел себе в ногу. Политический выстрел. – И что тебе не ясно? – Как до этого додумались. Паспорт – это естественный документ человека, каждого, человек без паспорта – не обязан государству ничем. Ни соблюдать законы, ни платить налоги, ни идти в армию, он не гражданин. Он неподсуден, его для государства не существует. И государства для него. Но та система, которая у вас действует – это просто какой-то пиздец, – я отвернул монитор от себя, – вы не знаете в лицо своих собственных граждан, потому что у них нет документов. Документооборот вообще непонятно как идёт. – Лично я думаю, что документы должны быть у всей страны, но до сих пор паспорт был чем-то вроде политического документа. Принадлежность к правильным людям, – Берия вздохнул, – нет, все понимают, я тоже понимаю, что это серьёзно бьёт по политике. Как можно говорить о равенстве и светлом будущем, когда мы делим народ на мещан с паспортами и крестьян – без паспортов. Ничем не отличается от политики царской, с его классовыми границами. – Эту ситуацию нужно ликвидировать. В корне ликвидировать – иначе это может всем нам аукнуться, и больно аукнуться. Лично я против паспортно-прописочных режимов. Метод править силой, принудительными действиями – это тупик. Который может закончиться очень болезненно и даже фатально для государства. В стране миллионы «неправильных» людей. И я тут думаю – а как они должны воспринимать советскую власть? Поехать в город, работать, учиться, и так далее – они не могут. ДокУмента нету. Работать в селе по-крестьянски – им не дают и запрещают, их понятное дело пихают в колхоз, где тоже денег не платят. Нет, методы правления определённо морально устарели и могут в итоге ударить по вам самим. Больно ударить. Я понимаю население – они ещё не отошли от рабско-крестьянского прошлого и поэтому безропотно принимают подобное… но ведь таких людей становится меньше. Через десять лет подобные методы уже на фоне мирового сообщества будут восприниматься средневековыми порядками, настолько отсталыми и дикими, что советский союз будут считать империей зла, в которой человек это бесправное животное. Как захотел хозяин, так его и использует… – Ну, – Берия развёл руками, – понимаю, модернизация, политика, либерализация, всё такое… – Давайте решать вопрос с паспортизацией населения. Причём радикально решать – так жить нельзя. – Экономику перекосит? – предположил Берия, – или ещё чего хуже произойдёт. Вплоть до бунтов. Это же сколько возни и проблем нам будет… – Чем быстрее перекосит плановую экономику – тем больше будет нужна рыночная. И тем очевидней будет несостоятельность плановой – если она не может существовать без таких костылей и подпорок, то нахуй оно вообще надо? Лаврентий Павлович, давайте хотя бы в этом кабинете не будем заниматься демагогией про светлое будущее и мировую революцию и прочим самообманом. То, что мы имеем – это среднего пошиба государство, с большой и сильной армией, очень сильно натянутыми технологиями, огромными проблемами в экономике и политике, порождёнными прежним популизмом – рассчитанным на малограмотных крестьян, и посему несбыточным. Несбыточность этих теорий и обещаний породило определённую политическую зависимость государства от этих самых теорий, острую нужду в подтверждении своей правоты. Сильный перекос в тоталитаризм и принудительно-силовые методы правления – снижают лояльность населения, и вот с этим вот всем говном – мы стоим на пороге мировых революций – информационной и политической. Перед стремительным экономическим ростом азиатского региона, перед расцветом науки и техники на западе, перед многократным увеличением заработной платы и многократным улучшением уровня жизни даже у беднейших слоёв населения в европе и америке…. И положа руку на сердце – зачем ещё больше осложнять ситуацию? – Я конечно понимаю, что у нас положение тяжёлое, но не слишком то… того… – Кого? – А, – махнул он рукой, – ты думаешь повальная паспортизация необходмиа? – И срочно. Как это так – гражданин без паспорта… я этого не могу понять, в голове не укладывается. Вот просто никак не укладывается. А если попытаюсь уложить – у меня тогда не укладывается, как вообще такое государство существует и пока ещё не разваливается. – Благодаря терпимости народа. – Во-во, – я рассмеялся, – получается, нынешняя советская власть сама в заложниках у положения. Сформировались принципы управления, в двадцатых-тридцатых, однако время шло, мир вокруг менялся, население менялось – старое поколение тех, кто вырос в дикие времена царизма и революции, потихоньку вымирает и стареет, вместо горячего задора и пропаганды – теперь вылезло критическое мышление, образованность повысилась, дисциплина пришла на смену горлопанству и идейности… а вот принципы управления и пропаганды оказалось нельзя уже изменить. Неразумно коммунисты вели агитацию. Слишком много обещали, и слишком радикально. Конечно, они рассчитывали на тупого крестьянина, но сейчас тупых крестьян всё меньше и меньше, но вы всё равно остаётесь в заложниках огромных обещаний и огромных амбиций. Заявили что прыгнете выше головы, а теперь вынуждены цепляться за что угодно, лишь бы в вас не разочаровались массово. То в тиранию ударитесь, то в пропаганду, то в целину, то в ракеты, то в ядерные бомбы – всё что угодно, лишь бы поддерживать атмосферу одобрения. Эх… Берия только вздохнул. – Всё равно ведь получится как по науке. Что качает государство – будет его качать, что стабилизирует – будет стабилизировать. Тут закон природы – ей, природе, на хотелки и мнения насрать. Коммунисты вон до последнего про победу мировой революции по инерции болтали, хотя в восьмидесятых это уже скорее смех вызывало. Смех от тупости и старомодности лозунгов. Берия снова вздохнул. – Так ведь всё равно произойдёт как должно. Дискриминация, завышенные ожидания, экономические неурядицы, грубая система управления, которая только во времена правления хрущёва показала себя во всей красе. – Это как? Целиной? – Целиной, крымом, кукурузой, ракетоманией, в общем, всем тем, что называют волюнтаризмом. Попробуйте вопреки всем ожиданиям народа повести себя не так, как все ожидают. Может быть, вы нащупаете большую силу управлять народом без всех вот этих вот… перегибов. Я думаю, пора паспортизацию ввести, и убрать дискриминацию. Вообще. – Будут последствия. – Последствия, из которых следует делать выводы. Просто и грубо бороться с симптомами, это такое себе решение. – Нда… тогда надо всерьёз заняться аграрной промышленностью, чтобы исключить голод, и можно действовать. – Свои посевные площади я увеличить не могу, – я покачал головой, – остаётся один путь – через вас всё это проталкивать. С тракторами-образцами мы уже разобрались, они поступили в народное хозяйство. Я поглядываю за их судьбой – процент откровенно халтурного отношения к технике оказался сравнительно невелик – тридцать процентов. Я ожидал обратной пропорции, если не хуже. Что ещё можно сделать… Разве что окончательно перейти на систему АПК-предприятий. – Создашь одно, достаточно крупное, в качестве образца? – Нет, это вы создадите. А я только обеспечу технику. И то до тех пор, пока не локализуется полностью система. * * * * Да, ситуация с паспортами была ужасна, но… необходима. Я не просто так «подарил» Лаврентию Павловичу около тысячи фотоаппараттов и настоял, чтобы они были переданы не кому-нибудь, не следователям, а фотографам, журналистам, в фотоателье… В итоге информационный базис паспортизации народа СССР должен был обеспечить я и я это сделал технически – то бишь благодаря дальнейшей работе над системой архивного компактного компьютера. Лаврентий Павлович упирался, пытался съехать с темы, но не мог меня впрямую послать, а я хотел показать ему, что законом можно добиться куда большего, чем «социалистической законностью». По закону, основному закону страны, к примеру, граждане равны, а по «социалистической законности» – нет, есть те, кто родился в Москве, есть те, кто родился в бердичево, и последние не могут даже паспорт получить, поскольку они не свои для советской власти. Эта власть всё больше мне напоминала какое-то огульное религиозно-философское течение, помешательство, которое пытается выполнять роль государства. Экономика говорите мощная? Да сейчас ситуация с экономикой – жопища полная. Она держится только на дискриминации, принудительном поселении и принудительных же ограничениях – убери карточки, запреты – и экономика просто рухнет в один день. Сейчас это всё проходило как послевоенная разруха и пока что у власти была индульгенция – война же прошла только что, пол страны разнесли в пух и прах, столько рабочих рук в земле лежит. Кошмар. Однако, индульгенция не вечна. И поэтому я настоял на повальной паспортизации. С занесением всей биометрии – отпечатков, лиц, голоса, почерка, в общую базу данных. Конечно, маленькие мобильные компьютеры не могли такую базу хранить – для неё придётся создать сервер, на основе старого, сверхнадёжного компьютера и процессора, но основа… основа – в технологиях не этого времени. Систему в итоге придумали замечательную. Архивный компьютер – он архивный, а я занялся тем, что создавал машину, которая должна была произвести учёт всех граждан советского союза, поголовно. Сначала я экспериментировал с формой телетайпа, но никакой бумаги не напасёшься, да и выглядело кошмарно. Подумав немного, я переделал машину, увеличил её многократно, сделав в виде большого такого стола с большим таким пультом. Похожей на ЭВМ «Минск», с множеством кнопок, клавиш и прочих крутилочек. Встроил в эту бандуру телетайп как устройство вывода, и прочие устройства – микрокомпьютер, сканер отпечатка пальца, выносной цифровой фотоаппарат, а на громадном пульте разместил все ключевые элементы управления компьютером. То есть набор подпрограмм из тридцати семи белых клавиш, режимы работы – отображались множеством лампочек, которых было больше трёхсот, некоторые клавиши могли светиться или моргать. Блок цифро-аналогового преобразователя управления небольшой, но эффективный. Самое главное вот что – эта машина выглядела уже куда как солидней, и подходила для стационарного или передвижного размещения. Самое главное – кораблик впихнул в эту машину-стол – принтер для печати пластиковых карт. Печати и опломбирования. То есть машина вполне могла создать документ на пластиковой карте, по шаблону, с уникальным ID, который к тому же гораздо сложнее подделать. Машина получилась красивой, развесистой, большой, массивной, всё как в этом времени любят. С деревянно-металлической столешницей, аккуратными клавишами, каждая из которых была подписана и промаркирована цветом. Лаврентий Палыч только за голову хватался и поспешил сообщить обо всём наверх, откуда прислали резолюцию из одного слова – делай. Собственно, так и началась главная эпопея с цифровым архивом… * * * * – Товарищи, это полный пиздец, – Сергей Леваков недовольно смотрел на дюжину трактористов, которые собрались возле него, – нет, это полнейший пиздец, а? Три машины угробили, три! И с каким ресурсом – им пахать и пахать ещё надо, а вы… Он правда был зол. Машина, которая недавно начала поступать в их «особый» колхоз пользовалась огромной популярностью. Наконец-то советская власть сделала технику для людей, а не только для работы. Наконец-то подумали и об удобствах, и обо всём на свете – и тут нате, машины стали выходить из строя. – Не, ну а чо они? – возмутился Дмитрий Лобов, – всё как по инструкции делаем. – Ты, сукин ты сын, какое масло залил, а? Я тебя спрашиваю, какое? – Моторное, – огрызнулся Лобов. – И вот пизда мотору из-за твоего распиздяйства. Сказано же – заливать только масло М-7, только и исключительно, никаких других. И на что ты надеялся? – Да ладно вам, – второй тракторист вступился за товарища, – не было седьмого. – И что прикажешь мне понимать? Мотору пизда, он ведь пойдёт в переплавку. Мотор дорогой, сложный, тяжёлый… А вы не понимаете нихрена, что угрохали три трактора? Сказано нельзя – значит нельзя. Если ты без плети не можешь понять, что нельзя – значит будем бить плетьми. – А чего сразу я то, – возмутился Лобов. – Ты, мил друг, хочешь чтобы тебе сейчас оформил статью за порчу госсобственности в размере сорока тысяч рублей? Мотор ведь сорок кусков стоит. А это расстрельная статья, митяй, вот и объясни мне, как надо тебе говорить, – Леваков взял его за пуговицу, – как, чтобы до тебя дошло, а? Стрелять в тебя? Бить? Если по человечески, языком, ты нихуя не понял, то как надо тебе это втолковывать? Ладно, идите все. Я как-нибудь попробую объяснить. Но запомните – ещё один косяк, ещё раз отнесётесь к технике с таким слюнтяйством – и всё. Никакой пощады, я за ваши чудачества сидеть не собираюсь! Проблема была актуальна – трактор «4440» был красив, мощен, но до жути требователен по сравнению со старыми машинами, которые могли работать практически на самогоне и терпели любую смазку. Новый трактор уже надо было заправлять качественным топливом, тщательно профильтрованным и с присадками, и масло нужно было качественное. И ещё целая гора различной химии – для промывки, прочистки, и даже моющие средства. Чтобы мыть. Трактор. * * * – А красиво взрывается, – я сидел на космодроме, в руках стаканчик с трубочкой, американская кока-кола, и смотрел на экране на старт ракеты. Центр управления полётом – это большое помещение, здесь были установлены десятки телемониторов, которые транслировали то, что происходило сейчас в небе над космодромом. Ракета взорвалась – уже какая по счёту… Сергей Павлович спрятал лицо в руки. – И вот так уже третий раз. – Да ты не волнуйся, Сергей Палыч, – я похлопал его по спине, – ерунда. Просто использовали говёную смазку для контактов, вот они и замкнули раньше времени. – Тебе легко говорить. – Ну а тебе что, сложно что ли? Не ты за эти ракеты платишь, и не тебе надо горевать, – я развернулся к транслируемой на экран картине, – лепота. Как думаешь, топливо всё выгорит, или что-то доберётся до воды? – Выгорит, конечно. А что не выгорит – развеется в воздухе. Высота же. – Ну ок. Вижу, вы внесли кое-какие правки в ракету. Она чуть длиннее базовой. – На два метра. Удлинили грузовое пространство, добавили топлива. – Слушай, Сергей Палыч, а ты спутник уже разрабатываешь? – Да, – он поморщился, – чего там разрабатывать. Идея всё та же, разве что длительность работы намного выше эскизной и солнечные панели для зарядки аккумулятора. – Тогда чего ты такой грустный? Всё же более-менее хорошо идёт. – Это ты называешь хорошо? – У тебя завышенные ожидания, – посмотрел я на него одним глазом, – по крайней мере, ракета не взорвалась на старте. Это уже хорошо. Что не долетела – это плохо, но по крайней мере кое-как она работает. – А мне нужно не кое-как. Мне нужно чтобы всё работало! – Эк ты хватил, Сергей Палыч, у тебя есть техника настолько сложная, что немецкие фау на её фоне уже совершенно не смотрятся. И ты хочешь, чтобы всё сразу заработало? Давай будем честными – чтобы освоить Р-7 в полной мере – нужно полгода-год работы. – Очень напряжённой работы, – поправил Королёв. – Именно. Однако, кое-что ты уже сумел сделать. Я думаю, нам пора готовить к запуску Экскалибур. – Думаешь? – Уверен. И вот что – за это время – а запуск будет в новогоднюю ночь, подготовь полезную нагрузку. – Где я тебе столько нагрузки то возьму? – возмутился Королёв, – хотя… Недавно фильм вышел… твоих рук дело? – Почти моих, – скромно ответил я. Дело в том, что я не сидел без дела – пока завод клепал тракторы, пока стояли трескучие декабрьские морозы и не велась никакая полевая деятельность, пока это вот всё – мне тут пришло в голову, что в умы современных людей наверное и не придёт такая вещь, как космос и что на самом деле значит вывод спутника или космонавта… Нет, понимать то они поймут, но не до конца представят, насколько сложная используется машинерия. Поэтому я решил – бить через синематограф. Правда, в кино я разбирался никак, да и большинство кинотеатров советского союза не могло похвастаться возможностью продемонстрировать красивые, чёткие кадры и дать хороший звук – и поэтому я подумал вместе с моим корабликом на двоих, а не выпустить ли нам на экраны какой-нибудь фильм о космосе, и сколько это будет стоить, и как это должно быть снято. Кораблик предложил – смоделировать кино, один хрен в нынешнем качестве некоторая синтетичность не будет заметна абсолютно. Решение принято – затраты на кинопроизводство резко снижаются. Дальше уже я предложил – сделать сюжет из жанра научной фантастики – причём особо тяжёлый сюжет не был нужен, это не в духе времени. Нужны были красивые кадры – красивые кадры космоса, красивые кадры ракеты, в качестве первой киноракеты была выбрана Р-7 и многочисленные кадры её запуска. Наконец, я занялся созданием сцен. Ну и чтобы был драйв, добавили в картину традиционную страшилку для всех американцев – ядерную бомбу на МБР. Этих гусачков понять вообще просто – у них каждый день война после запуска спутника. Они привыкли считать себя абсолютно неуязвимыми для любого врага… Ну и подумав вместе с корабликом, добавили сюжетную линию, смешную до нелепости – американский шпиён проникает в СССР, ценой немалых усилий и нескольких комичных ситуаций узнаёт, что СССР обладает ракетой, способной пальнуть ядерной бомбой в америку, и чуть было не сходит с ума, когда СССР запускает таки ракету, все радуются, но в итоге оказывается это обычный спутник, а не оружие. Шпиён от стыда сдаётся советскому руководству, ну… и так, по мелочи – мне пришлось лично это всё ставить. Долго сидеть и представлять себе героев, диалоги, окружающие пейзажи… Вот что в фильме точно можно показать – так это кадры летнего красивого крыма и запуск ракеты. Ну а что, выглядит красиво. К сожалению, нынешнее кинооборудование не позволяет дать достаточно качественный звук, но всё же, звук и картинка на получившихся плёнках намного чётче и качественней, чем то, что снимается в СССР. К тому же ещё и цветное кино – для этого времени большая редкость. Фильм я щедро разбавил кадрами природы, городов, людей, и собственно, кадрами запуска ракеты Р-7. Причём в отличие от того, что здесь – каждый запуск и косяк, Р-7 в фильме взлетела прекрасно, и выглядело это красиво. Я значительно изменил и приукрасил сами технические сложности, сопутствующие созданию ракеты и спутника – прямо так скажем, полфильма – это драма гениального ракетчика – Царёва, и вторая половина – это добрый, но верный своей стране, слегка лопуховатый в советских неафишируемых реалиях, шпион Агент Джонсон. Причём на этих вот «странностях» и их комичном обыгрывании полфильма построено. Удивительно, но на создание всего фильма ушло не больше пяти рабочих дней – и его приняли в прокат тоже без малейших вопросов – хотя любой другой фильм с такой же тематикой просто зарубили бы на корню, и режиссёра расстреляли. Однако… не осмелились. В итоге в СССР вышел в прокат фильм «Ракета». Популярность он снискал бешеную – и не благодаря простенькому сюжету, а благодаря своей необычности и конечно же… конечно же благодаря тому, что фильм цветной, красивый, и в нём много кадров технических – настоящее технопорно. Я несколько красивее представил чем есть – к примеру, огневые испытания двигателя ракеты – «Прожиг», как его называют здесь – двигатель получил хромированные сопла, был вычищен, вылизан, и только после этого сняли, с близкого расстояния и красивые кадры. Результат… Результат прост – в СССР начала всерьёз обсуждаться тема космоса и астронавтики. Об этом даже газеты написали. Некоторые бешено брызгали слюной с трибуны, обвиняя фильм в антисоветской пропаганде, и желая расстрелять режиссёра – дело дошло до Берии, который так один раз рявкнул на пропагандистов, что они решили вообще прикинуться ветошью. * * * * – Мало, – я оглядел группу собравшихся учёных. – А вы, простите, кто? – спросил один из них. – Долгая история. – Позвольте, непорядок, если вы друг друга не знаете. Фёдор Семёнович Киврин, – представил меня Королёв своим друзьям, – Познакомься, Фёдор Семёнович, это Михаил Клавдиевич, мой зам и руководитель отдела разработки. – Очень приятно, – кивнул я, – но всё равно – для нашей ракеты это будет маловато. – А сколько надо? – Хотя бы тридцать тонн, – возмущённо сказал я. Граждане загомонили. Сама идея МБР и того, что на орбиту может быть выведен спутник, воспринималась товарищами, скажем так, сильно неоднозначно. Однако, Михаил Клавдиевич был явно не из скептиков. Хотя и он поднял бровь. – Как? – Двигатели. – Понятно. А это точно? – Вообще, можно повысить нагрузку и до шестидесяти, но пока что минимум, который нужно загрузить в ракету – тридцать тонн. – С такой нагрузкой можно целый космический корабль сделать, – высказался он. Небольшая справка из истории – Михаил Клавдиевич Тихонравов. Первым в начале сорок восьмого года высказал мысль создать связку из ракет типа Р, позже известную как Р-7, а так же первым высказал идею того, что ракета может иметь неограниченную дальность стрельбы и даже вывести на орбиту ИСЗ. По большому счёту, это забытая фамилия космонавтики – все знают Королёва, Гагарина, и прочих разработчиков. Тем временем мало кто знает, кто первый всерьёз высказал идею запустить в космос спутник – с чего началась вся космическая эра. Это был Михаил Клавдиевич. Поэтому я его уважал, тем более, что идею свою он оформил уже в начале лета сорок восьмого года. – Позвольте, какого же размера должна быть ракета… – Вас это правда интересует? – Конечно, – он поправил очки, – откуда? Вроде бы других полигонов для разработки, кроме нашего, не было. – Не было, – я вздохнул, – Знаете, это трудновато объяснить, не открывая вам слишком много тайн, которые вы несомненно знать не должны. Этим занимались. Этим начали заниматься задолго до того, как в России появились большевики. – И кто же? – Одна… организация, – кхекнул я, – думаю, вам лучше не знать, какая именно. Скажу лишь, что наш уровень технологий несколько превосходит привычный вам. Ракета Экскалибур-Дельта – одна из лучших вообще, которые только можно создать. Она может поднять сто тонн груза на низкую опорную орбиту, сорок тонн на геопереходную, и тридцать – на геостационарную. Самое же главное – что в ракете две ступени, и обе – возвращаемые, третья – это просто маленький разгонный блок, ступенью это считать не стоит. Стоимость запуска это снижает многократно – ракета может служить основой и для пилотируемых, и для беспилотных полётов в космос, и для вывода почти любого спутника. Так вот – меньше чем тридцать тонн – в неё грузить нельзя, это маленькой техническое ограничение. Товарищи сильно задумались. Судя по скептическим ухмылкам, многие думали, что я шучу. – И где мы можем на неё взглянуть? – В монтажном цехе Э, из которого она будет вывезена на старт тридцать первого декабря, и тогда же запущена в космос. Так что товарищи, будьте любезны, используйте нагрузку с умом. И учтите, что визуально первый спутник должен быть красивым и простым – его фотографии будут напечатаны всеми мировыми газетами. Его запомнят. Я удивлён тем, что мне надо уговаривать вас… – Нас долго уговаривать не надо – мы просто имеем весьма посредственное представление о том, что должно быть выведено на орбиту… – ответил мне другой очкастый учёный. – У меня есть идея, – предложил я, – давайте выведем на орбиту… надувной спутник? – Что? – не понял Королёв. – Ну, большая сфера, надувная, заполненная каким-нибудь газом. Размеры такого спутника могут быть достаточные, чтобы его было видно с земли невооружённым взглядом. Можно и радиоаппаратуру внутрь впихнуть. – А что, это идея, – кивнул Королёв, – если поверхность такого спутника будет чисто белой, то видимость с земли будет отличная. – Или красной. Видимость тоже будет отличная, а если впихнуть внутрь прожектор… – я задумался, – а что, это идея. Вот что, товарищи, вы разрабатывайте свой спутник, а мы свой. – Нет, так дело не пойдёт, – высказался Тихонравов, – мне нравится ваша идея, но остаются вопросы – сколько тонн займёт ваша конструкция… Я прикинул в уме. – Если занять половину массы – то есть сделать пятнадцать тонн, то диаметр сферы будет больше трёхсот метров. – Да, действительно, такой должен быть виден невооружённым взглядом, – согласился Сергей Павлович, – если сделать поверхность глянцевой, отражающей солнечный свет. – Сделаем. Обязательно сделаем. Так… что до остальных спутников – то тут вы сами смотрите. По ситуации. – Вы очень интересный молодой человек, – сказал Тихонравов, – одна большая загадка. И совершенно не советский. – Увы мне, – я развёл руками, – кстати, Сергей Павлович, как обстоят дела с военными? – После того инцидента мы больше не подчинены армии, – вздохнул Королёв, – Теперь никто не знает, кому мы подчинены. Я думаю, даже там, – он ткнул пальцем наверх, – не знают, что с нами делать. Из штанишек разработчиков оружия мы явно выросли, а вот до других – ещё не доросли. – Ну почему же выросли… – Теперь баллистическими ракетами занимаются другие люди, – объяснил мне Королёв, – а мы все – исключительно космическими. – Да? Шикарно. – Кстати, – вмешался Тихонравов, – кое-что я так и не понял. Идею с пакетом из нескольких ракет, я так вижу, уже реализовали… – В наибольшей степени это заслуга Сергея Павловича. Я лишь помог с технической частью, так сказать, с расчётами, анализом, моделированием. Однако, идея и концепция, технические решения и конструкция – принадлежат ему. Тут мне чужого не надо, Р-7 – исключительно ракета Сергея Павловича. Все посмотрели на Королёва. Он неожиданно смутился. – Да ладно, ты же сделал большую часть дела. – Нет, я сделал исключительно техническую часть. Не более чем вспомогательная роль. Однако, Р-7 ещё нуждается в доводке. – А почему Р-7? – спросил один из учёных. – Потому что из семи частей состоит, – ответил Королёв, – три ступени и четыре разгонных блока. – Так у неё три ступени? – Пока две, но я хочу сделать третью, – смутился ещё сильнее Королёв, – но это без разницы. – Вот что, – я вмешался в разговор, – товарищи, пятнадцать тонн зарезервируем под спутник «Сфера». Предлагаю послать радиоспутник простейшего типа на ракете Р-7, разработки товарища Королёва. Причём первым, а Сферу – второй, тандемом. У нас как раз две стартовые площадки – под Р-7 и Экскалибур. Сферу сделаем большой, чтобы было хорошо видно с земли, нагрузку ракеты Э я беру на себя. А вот радиоспутник изготовьте вы. * * * * Семён Павлович Нестратов был приглашён на значительное событие, которое должно было состояться в Крыму. Это стало для него изрядной неожиданностью – новый год на дворе, праздник, который уже несколько лет отмечает вся страна, по всей стране ёлки, радость, и у него полно дел. Но… Академик жил в Ленинграде, и был удивлён большому пакету, который пришёл на его имя от организации «Центр Космических Исследований Им. Циолковского». Это было… неожиданностью. В пакете, который передал курьер, несколько буклетов, большое письмо официального вида, приглашение, билеты на спецрейс до Крыма и деньги – «на текущие расходы» – пять тысяч рублей. Это его немало удивило, однако, курьер, который привёз это всё, уже ушёл. Самолёт был завтра, академику пришлось срочно собирать вещи. В назначенный час его около дома встретила машина – престижный правительственный «Енисей». И доставила на аэродром – там стоял самолёт… Тут то академик и понял, что ему оказана большая честь – до сих пор он думал, что это вполне себе рядовая поездка, форумы, семинары, и так далее, однако, официозный вид письма и всего сопутствующего материала, деньги, машина, и вот теперь это… На лётном поле стоял большой, красивый, белый самолёт, в хвосте которого было два бочкообразных реактивных двигателя. Крылья стреловидные, выглядел самолёт очень красиво. Красивее, чем любимые академиком Дугласы. Жена и дети провожали его до самого самолёта, и тоже это видели. Несмело академик взошёл по трапу, в салон. Салон самолёта оказался очень необычен – это не пассажирский, а так называемый самолёт-салон – кожаные бежевые диваны и кресла, удобные столики, улыбчивая стюардесса в бесстыже короткой юбке и с бесстыже длинными ногами – хорошо жена не видит. – Альберт Матвеевич, добрый день, – девушка приятно улыбнулась, – присаживайтесь, мы скоро взлетаем. В салоне оживление – тут сидело ещё три человека, уже знакомые ему. – А, Нестратов, давно не виделись, – ему протянул руку мордатый мужик, – неужели забыл меня? – Что ты, нет, Дёмин, ты тоже приглашён? – академик снял шляпу и сел в глубокое, очень удобное кожаное кресло. – Да, приехал курьер, привёз письмо… тебе тоже? – И мне тоже. Не знаешь, зачем нас позвали? – Понятия не имею. Вот тут летит товарищ из прессы… товарищ Шельфич, вы случайно не знаете, что там должно произойти? – Мне сообщили не более, чем вам, товарищи, – ответил молодой, лет двадцати трёх, человек, с странной маленькой фотокамерой в руках, он сфотографировал их. – Ты бы хоть сказал, что фотографируешь, мы бы приосанились. – Ничего-ничего. Не стоит всегда выглядеть как в официальной обстановке. Тем более тут весьма симпатично. Самолёт начал рулить. И делал это довольно тихо – лёгкий гул реактивных двигателей по сравнению с тем, как ревели винтовые, почти не был слышен в салоне. Самолёт стремительно набрал скорость и оторвался от земли, набирая высоту с умопомрачительной скоростью. Тут же горело табло, на котором неизвестным образом – технологию никто не понял, высвечивалась скорость полёта. Когда она перевалила за отметку в девятьсот километров в час, а высота – за восемь тысяч метров, можно было отстегнуться. Стюардесса предложила: – Что-нибудь выпить? – А что есть, девушка? – спросил Дёмин, своим грубоватым голосом. – Водка, вино, коньяк, виски, джин, ром, абсент, портвейн… – Принесите рома немножко. – Сию минуту, господа, – девушка тут же скрылась и вернулась с подносом, с бутылкой рома. Полёт проходил быстро. Реактивный самолёт летел намного быстрее своих винтовых собратьев – вдвое быстрее, и уже через два часа – они оглядеться не успели, и как следует насладиться комфортом, уже посадка. Садились мягко, около самолёта их ждали четыре правительственных автомобиля. Однако, журналист сел один, а учёные трое в одну машину, так и поехали. Пока что никто ничего им не объяснял, но как только они увидели две ракеты, стоящие вдали, поняли всё. Будут ракеты запускать. Машины въехали в большое, красивое, архитектурно необычное здание, так что выходили из машин уже все в тепле – тёплая одежда не понадобилась. – Ваши пригласительные, – спросил немолодой мужчина в форме. Случилась заминка – пригласительные нашлись и вскоре проверив документ, их провели внутрь здания – внутри было всё совершенно необычно. Традиционный вычурный стиль тут не был в моде – на смену ему пришёл минимализм с нотками техно, тяжёлые и мощные стальные колонны, уходящие под потолок, чёрная плитка на полу, проходная была очень необычной и красивой, академики оглядывались в этом огромном пустом здании. Освещение тоже было нетипичным, всё было необычным. – Вот это я понимаю институт, – протянул Ночев, второй учёный, – вот это я понимаю отгрохали… – Да, в таком работать наверное весьма престижно, – подтвердил Нестратов, – и симпатично. Вскоре все четверо гостей из Ленинграда уже были приглашены в центр управления – это было странное, очень странное здание. Оно было похоже на гриб – крыша полусферическая, как шляпка гриба, сверху железобетонная, по краям стеклянная, стекло монолитное, дающее сверху обзор на весь космодром. В этом необычном «грибке» высотой в полсотни метров, умещалось большое количество людей – стояли столы, какое-то оборудование, пульты, телефоны, экраны телемониторов, демонстрирующие довольно неплохое и качественное изображение с телекамер вблизи ракеты, стояла атмосфера очень большого напряжения. Нестратов чувствовал себя не в своей тарелке, пока рядом с ним не оказался очень странный молодой человек – все были в костюмах, а на нём была какая-то странная одежда, похожая на свитер, толстая, только с молнией, и капюшоном за головой. Под расстёгнутой… пусть будет тканевой курткой, футболка с чертежами ракеты. У академика дёрнулся глаз. Выглядел он очень спокойно, даже по-домашнему, в руках держал большой бумажный стакан с эмблемой кока-кола, и через соломинку пил напиток. – Не сочтите за грубость, но разрешите поинтересоваться, кто вы? – весьма вежливо спросил он. – Нестратов, Семён Павлович, – представился академик, – член академии наук, руководитель Ленинградской обсерватории. – О, это хорошо, это замечательно, – молодой человек оживился, – Киврин, Фёдор Семёнович, – он протянул руку, – вы пришли посмотреть на запуск? – Не знаю, нас пригласили и ничего не объяснили. – Как это похоже на Сергея Павловича. При всех своих несомненных и впечатляющих достоинствах, гостеприимство – не его сильная сторона. Что ж, позвольте объяснить, мы собираемся запустить три искуственных спутника земли. На ракетах двух типов – лёгкой Р-7 и тяжёлой Э-1. Ракета Р-7 конструкции Сергея Павловича, Королёва, Э-1 – моя. Вон они стоят, правда красавицы? Нестратов кивнул, глядя на ракеты. До них было всего полкилометра – если идти по земле – то далеко, а если смотреть с высоты… то это очень близко – казалось рукой подать, почти вплотную. – О, товарищ Сталин, и вы здесь? – Нестратов застыл. Киврин повернулся и улыбнулся, – А чего Лаврентия Палыча не прислали? Рядом стоял скромный человек, в строгой одежде. Мало похожий на портреты, где он изображался мужественным и суровым – он выглядел неплохо, по правде говоря. Нестратов застыл соляным столбом. Киврин пожал руку Сталину. – Положение обязывает. Нэ могу же я прислать сюда кого-то рангом ниже Бэрии. Да и приглашение было. – Это да. Не худший способ отметить новый год, – улыбнулся Киврин, – до старта ещё полчаса, что здесь стоять – давайте присядем, вон там около окна есть зона отдыха. Давайте не будем стоять над душой у людей, они и так напряжены до предела. – Это правильно, – сказал Сталин, – и вы, товарищи… – он посмотрел на Нестратова, – академики, учёные, да? Придём сюда попозже. Пойдёмте. В зоне отдыха уже было человек тридцать – среди них пятеро – иностранные журналисты, которые фотографировали, разговаривали на разных, своих языках, и на ломаном русском, двое американских журналистов прекрасно владели русским. Потомки эмигрантов. – Товарищ Киврин, – едва они сели, Сталин тут же набросился на Киврина, – как ви одеты. Что это за чэртежи у вас на одежде? – А, это я искал что бы такого напечатать на футболку, в итоге просто отправил на печать подвернувшиеся под руку чертежи Р-7. Выглядит довольно интересно. – Чертежи? – Сталин аж удивился, – настоящие? – Конечно. – А они нэ секретные? Я нэ успел спросить у Бэрии, как обстоят дела с ракэтой… – Нет, совершенно не секретные. В разговор вмешался какой-то человек. Судя по лёгкому акценту – американский журналист, судя по одежде и фотоаппарату лейка на груди, тоже: – Простите, можно вопрос? А почему вы не секретите такие важные технологии? – Технологии? – Киврин вздёрнул бровь, – ладно, отвечу всем сразу. Ценность Р-7 как военной техники приблизительно равна нулю. Содержание ракеты в готовом виде так дорого, а подготовка к запуску такая долгая, что применять её как военную технику – было бы крайне разорительно. Основная тематика баллистических ракет – это содержание их в пусковых шахтах, откуда они могут стартовать за пару-тройку часов – только заправить топливом и всё. Однако, Р-7 должна храниться в разобранном виде, сначала её надо несколько дней собирать, потом два дня готовить к запуску, обязательно с открытой позиции… с военной точки зрения это немыслимая глупость. Зато как ракета-носитель она великолепна. Мощная, экономичная, достаточно мощная, чтобы выводить на орбиту именно грузы. Военной технике такие нагрузки не нужны, сколько весит ядерная боеголовка? Ну двести-триста килограмм, не больше. Даже если их пять штук запихнуть в одну ракету – всё равно ценность её, ракеты, будет невелика. Журналист удовлетворённо кивнул, записывая всё на маленький диктофон. – А где сам виновник торжества? – спросил Сталин, – товарищ главный конструктор? – У него сейчас самый горячий период. Бегает как белка в колесе и спешно всем раздаёт подзатыльники и пинает в нужном направлении. К нему сейчас вообще приближаться не хочется. Нервный больно человек, очень нервный. – Нэрвный это плохо. Путёвку ему что ли выписать. – Куда? Он и так работает в Крыму. – И то верно. А что за спутники будут запущены? – Первый – товарища Королёва, – ответил парень со стаканчиком в руках, – небольшой, сфера диаметром полтора метра, массой в двести килограмм. Она будет выведена на эллиптическую орбиту, и должна пролетать где-то месяц, прежде чем сгорит в атмосфере. Радиоспутник – он будет транслировать сигналы, и заранее заготовленную запись. Поздравление с новым годом. Второй – на моей ракете, это «шарик». Надувной шарик весом в пятнадцать тонн, диаметром в триста метров, который должен быть хорошо виден с земли. – Виден – это хорошо, – удовлетворённо сказал Сталин, – а что у вас творится с автомобилями? Вы же ими занимались раньше, остановили работу совсем? – Нет, что вы, просто слегка притормозил. Завод пока выпускал детали для ракет, кое-какое оборудование я передал на ЗИС и МЗМА. Они начали выпуск новых моделей, на Енисей у меня большой надежды нет… сейчас это маркетинговый провал, а вот Мини – может стать ошеломляющим успехом. – Это тот маленький автомобильчик? – красный такой… – Он самый. Дизайн весьма прогрессивный, довольно неплохие качества, проходимость, скорость, мощность… И главное – он очень дёшев. Стоит столько же, как фольксваген жук, кафер, но по большинству характеристик его превосходит. – И вы ожидаете успеха? – Вам плохо докладывают, – хмыкнул совершенно бесстыже Киврин, чем удивил многих, – Лаврентий Павлович совсем бизнес-проектами не занимается. Мини отлично продаётся в Европе и США, во Франции и Великобритании он уже стал самым продаваемым автомобилем. Хотя релиз его был осенью, очень удачная рекламная компания, и главное – он обладает восхитительными маркетинговыми качествами. Подходит рынку, удовлетворяет множество позиций спроса. Его в основном покупают либо как второй автомобиль – чтобы не гонять зазря главный, либо как дешёвый и практичный автомобильчик. Мы начали продавать его в кредит, под низкие проценты, это спровоцировало бум автокредитования. – Вы хорошо поработали. – Я тут вообще так, поставщик некоторого оборудования. За всё надо благодарить МЗМА и его инженеров. – Не скромничайте. – Позвольте поинтересоваться, а какое отношение вы имеете к данным автомобилям? – спросил один из настырных журналистов у Киврина. – Я то? Профинансировал их разработку. Грубо говоря, МЗМА производит авто по лицензии, которая принадлежит мне. В этот момент в помещение ввалились новые действующие лица, поднялся гвалт. Со стороны ракеты послышались звуки, все повернули головы туда. По ракете стекал туман – антиобледенительная жидкость. – Кажется начинается. Пойдём посмотрим. Нестратов пошёл вместе со всеми, резко убавив желание что-то спрашивать – если здесь был САМ Сталин, то дело принимало совершенно неожиданный оборот. В помещение так же ввалились ещё два десятка человек, которые были приглашены, начались последние приготовления – минутная готовность. Ракета выглядела красиво – стояла глубокая ночь, на часах было без одной минуты полночь, без одной минуты первое января. Отсчёт вёлся электронным табло. Обратный отсчёт совпал с новым годом – кто-то включил радио, по которому транслировали звук курантов. Новогодняя ночь получалась очень странная и нервная, все были навеселе – здесь раздавали вино, закуски и прочее. Сталин выпил, закусил, и он тоже был в хорошем настроении, остальные не отставали, кто не должен был ничего интересного делать. Однако, атмосфера небывалого напряжения была страшной – ракета освещалась гигантскими мачтами освещения, всё было хорошо освещено. Р-7 стояла на фоне моря, в котором отражалась луна, блестела на гребешках волн. Атмосфера сгущалась, сгущалась, и наконец, начался обратный отсчёт. Время, казалось, замирало после каждой цифры, все нервничали. От ракеты пошло пламя – оно двумя могучими облаками искр и дыма разлетелось в обе стороны, штанги ракеты отъехали и наконец – пуск. Отрыв – громадная ракета начала медленно подниматься в воздух. Кто-то заапплодировал, но не все – главным был телеобъектив, установленный на саму ракету и показывающий как работает двигатель, как удаляется освещённое пятно космодрома, ракета взлетала высоко. Панорамные окна позволяли смотреть на это, журналисты щёлкали фотоаппаратами не переставая. Космомания захватила всех – ощущение чего-то нового и невероятного, чего-то, что делается впервые. Что человек впервые ступил куда-то в неизвестность. Ощущение, как будто происходит нечто… невероятное. Бывалый академик, учёный, всю жизнь посвятивший себя астрономии, совершенно расчувствовался, впрочем, остальные ещё больше – большинство гостей не ждали успеха, но всё же… Это было фантастикой. Это было чем-то невероятным, ощущение того, что сделано нечто, человек впервые сумел преодолеть границу привычного всем мира и выйти за пределы, за тот круг, который очерчен природой, куда человечество не должно было идти. Не приспособлено. Девять минут длился полёт ракеты, первыми отлетели от ракеты, синхронно, боковые блоки, скорость нарастала, высота уже превысила сто километров, а скорость десять тысяч километров в час, это казалось невозможным, однако… однако, происходило. Телекамера на ракете транслировала в прямом эфире происходящее – и это было весьма красиво – это были первые кадры из космоса, принимаемые через цепь ретрансляторов. Нестратов удивился – он слышал о телевизоре, видел такой странный аппарат, но то, что было здесь установлено – имело совершенно другие масштабы и качество изображения – это были большие телемониторы, с чётким цветным изображением, большим экраном, больше двадцати дюймов, люди наблюдали через такие мониторы за происходящим и следили за сотнями различных приборов, которые показывали параметры полёта. Атмосфера была раскалена минут десять, пока не прозвучали заветные слова – Отделение ИСЗ от носителя. Вот тут все просто взорвались от восторга. Люди бросились поздравлять друг друга, воцарилась настоящая вакханалия – минут пять не прекращалась. Все уже забыли про спутник, про всё остальное – радовались. Победе в войне так не радовались, как этому – и все приглашённые поняли – удалось. Атмосфера безудержной сумасшедшей радости распространилась как жар, по всем, люди обнимались, поздравляли друг друга, главного конструктора вовсе начали качать на руках. К его жуткому неудовольствию. Шума было… море. В этой атмосфере всеобщего счастья было трудно понять, кто где, открыли шампанское. – За первый выход человека за пределы планеты, – произнёс кто-то тост, но его похлопали по плечу и отобрали бутыль, которая пошла по рукам. Академик Нестратов тоже понял, что это была победа. Причём грандиозная победа науки и техники, прыжок выше головы. На сотни километров выше головы, технологическое чудо. Страннее всего себя вёл Сталин – он веселился вместе со всеми, поздравлял, обнял Королёва, который слегка покачивался – укачали, и первым поднял бокал вина, произнеся тост «За совэтскую науку и тэхнику». Радости было не счесть. Вскоре кто-то включил на громкую связь сигнал из космоса… Сигнал был очень чистый – передатчик в спутник впихнули очень мощный. Нестратов услышал записанную заранее и зацикленную запись «Сегодня, первого января тысяча девятьсот сорок восьмого года, в ноль часов девять минут, на околоземную орбиту был выведен первый в истории искуственный спутник земли!» – торжественный голос повторял это на разных диапазонах и на разных языках – русском, английском, французском, испанском, немецком, итальянском, японском. После чего звучали сигналы бип-бип… Признаться себе, академики, которые здесь присутствовали, тоже почувствовали эту космоманию – ощущение того, что происходит что-то исторически важное, глобальное, впервые человек стал ближе к звёздам, чем когда-либо. Романтично, но так и есть – ощущение невиданных чудес и невероятных открытий, лежащих за пределами земной орбиты, было очень сильно. «Да сколько же можно, где Золотов, когда он так нужен?» «Регистрирую сигналы из ленинграда» «Спутник наблюдается обсерваторией…» «До второго старта сорок минут». «А я сегодня с семьёй хотел остаться»… – и всё в таком духе. Гомон стоял знатный, все были очень сильно возбуждены. – Товарищи, – прервал общий гомон командный голос Королёва, – Товарищи, успокойтесь, до второго старта тридцать восемь минут, заправка уже идёт. Когда успешно выведем тяжёлый спутник, можно будет праздновать. – Первый вы уже вывели, – раздался голос со стороны гостей, – это уже победа. – Это успех, мы ни с кем не воюем и не соперничаем, – ответил Королёв, – Товарищи, все по местам, пять минут перерыв и все по местам, дежурные останьтесь, сообщить о положении спутника… Водоворот из людей, празднующих великую победу, захватил трёх несчастных научных сотрудников – от Сталина все держались поодаль и никто не решился похлопать его по плечу и поздравить, зато он товарищей только так поздравлял. Но сегодня его личность меркла на фоне спутника – маленького металлического шарика, который несётся на орбите и передаёт на землю радиосигнал. Сталин произнёс короткий и красивый тост за научные достижения, за начало новой космической эры человечества, эры когда мир уже не ограничивается атмосферой земли. Ему апплодировали, в общем, праздник выдался что надо… Через полчаса настал черёд второй ракеты. На этот раз уже никто не сомневался в успехе. Вторая ракета была больше первой, почти вдвое длиннее, и намного грузоподъёмнее. Это громадина, которая исторгла целое море огня, подобно извержению вулкана, и с утробным рёвом, от которого дрожало остекление, взлетела. Звук конечно подавлялся, частично, но всё равно оглушал на секунду. * * * * * – Простите, можно с вами поговорить? – молодой человек с фотокамерой в руках остановил меня. – Да, а вы… – Георг Шекли, я журналист. – Что ж, можно. Пойдём, – я махнул рукой. Пили конечно все, но никто не напивался – банкет продился примерно час, после чего все разошлись. Мистер Шекли кивнул, когда я пригласил его за собой, в небольшой зал. – Да, что вы хотели? – спросил я на его наверное родном, английском. – О, вы говорите по английски. – Немного. – Маленькое интервью. – Боюсь, это невозможно. Нет, я не против в теории, но на практике – не люблю публичности. Если вы хотите что-то понять – тут я вам смогу помочь, но интервью – нет. – Очень жаль. Что ж, ладно. Меня немного удивило сегодняшнее событие, знаете… – Немного – это очень скромно. – Да, хотя больше всего меня удивило то, что мне прислали приглашение. Я не какой-нибудь известный журналист из крупнейшей газеты, есть более именитые… – Критерии отбора были крайне строгие и крайне сложные. Мы изучили все ваши публикации до единой, прежде чем решить вас пригласить, – усмехнулся я, – вы зарекомендовали себя как честный человек, а именитые, пожалуй, ещё бы и приврали, и политику начали клеить. – Политику? Ах, да, простите, всё забываю, в какой я стране… Могу я узнать хотя бы, чем вы занимаетесь? Судя по тому, как вы общались с главой государства, вы весьма уважаемая персона… – Нет, скорее нахал, каких поискать. Что ж, это не секрет – я занимаюсь двигателями и различными способами их применения. Бензиновыми, дизельными, реактивными, ракетными… Практически вся моя деятельность связана с превращением топлива в энергию. У меня есть небольшое предприятие под Москвой, небольшое но очень, очень продвинутое в техническом плане. – И вы подчинены правительству? – Нет, у нас есть некоторое соглашение. В плане бизнеса – я занимаюсь разработками, они в свою очередь получают приоритетное право выкупа либо любых патентов, либо лицензирования производства, как это случилось с двумя проектами машин. – И коммунисты на это пошли? – у него глаза округлились, – это совсем на них не похоже. – Люди мало знают коммунистов, – покачал я головой. – Это трудно представить, честно говоря. Я знаком с социалистами, коммунистами и прочими… политическими оригиналами, которые сейчас у власти, но… – Вы совершенно их не знаете, – я улыбнулся, – позвольте я вам объясню. Когда-то давным-давно… ну как давным-давно – всего тридцать лет назад, в России была полная жопа. Полная жопа была из-за того, что большая часть населения – крестьяне, в положении негров на плантациях, и с таким же уровнем культуры. Ленин сделал то, что я бы назвал невозможным в иных случаях – расшевелил это сонное царство рабов, и щедро отсыпал им популизма пополам с псевдонаучными экономическими теориями, из которых следовало, что если они встанут с колен и проснутся, то их ждёт несомненно светлое будущее… Глаза у журналиста округлялись. Я расхаживал перед ним. – Конечно, на тот момент его действия были полностью оправданны – страна была на грани оккупации иностранными державами. Вся система власти рухнула, а вновь создаваемая… я бы сказал, что из России хотели сделать страну-сателлита. Сырьевой придаток. Бензоколонку и источник зерна, не более. Думаю, вы согласитесь со мной, что это весьма печальная участь… – Верно, – поддакнул журналист. – На тот момент его действиям можно было найти оправдания, хотя он и был мечтатель, и делал абсолютно всё, чтобы сдвинуть крестьянство и рабочих с мёртвой точки и заставить отстаивать национальные интересы. Хотя бы интересы национальной безопасности и независимости. – А на этот момент? – Нынешнее правительство очень… разумно. Я бы сказал, крайне мало принимает на веру, но есть одна проблема у них – это то, что людям уже наобещал Ленин. Отказаться от его слов нельзя, а выполнить – нереально, это был просто оголтелый популизм. Поэтому нынешнее руководство старается по возможности потихоньку отходить от всяких… экстраординарных концепций двадцатых годов. Я бы сказал, что оно нацелено скорее на создание крепкого, но вполне классического государства, с исключительно рыночной экономикой и традиционными принципами – почти такими же, как в большинстве стран европы. Однако это пока что невыполнимая цель – потому что годы, десятилетия популизма дают о себе знать. – Странно. Я бы про них никогда такого не сказал. – А я бы сказал. Идеал нынешней власти – это экспортно-ориентированная экономика рынка, с глубокой государственной регуляцией, и технологическое процветание. Никаких мировых революций, и всего такого прочего, чем пугают по всему миру людей газеты. Впрочем… я лишь надеюсь, что американцы не начнут бучу из-за советского союза. Знаете, у ваших сограждан есть ряд неприятных черт. Желание быть первыми, несколько завышенное самомнение, излишняя нервозность и стремление показать себя… Америка живёт враждой, не важно с кем, главное чтобы был враг. Это всё может быть источником больших проблем, если американцы закусят удила и сочтут советский союз своим врагом. – Что вы, большинство американцев так не думает. – Да, я знаю, но дело не в этом, дело в том, что иметь «мировое зло» – очень выгодное дело. Это попросту вопрос денег. Сами посудите – компании финансируют сенаторов, конгрессменов, и прочих кто ставит свою кандидатуру на выборах, верно? Компании в свою очередь получают колоссальные средства от государства – в первую очередь военные заказы, потом уже научные, к примеру те же самые ракеты... Если нет угрозы войны, если всё в мире спокойно – то экономика успокаивается. А если есть какой-то мировой враг… Японцы, Гитлер, Комми – не важно, то можно направлять большие средства в военный бюджет, изымать через него в частные руки. В карманы олигархата. Вражда – это двигатель обогащения даже не элит, а суперэлит – тех, кто заработал куда больше чем известные вам миллиардеры, но кто спрятал своё богатство и власть. Остался в тени, – я хмыкнул, развернувшись, – населению так же нужен враг. Постоянно. Если нет врага внешнего – начнётся война внутри. Война, вражда, борьба за права, различные там негритянские бунты и погромы, старая вражда на новый лад. Я бы сказал так – у штатов есть своя, негласная идеология. И эту идеологию сейчас формулируют. Идеология… Эм… Хороших Парней. Воинов Добра. Разносчиков Демократии и Справедливости по всему миру. Эдакие супергерои. На данный момент, я думаю, единственный оставшийся крупный политический противник америки – это Советский Союз, так что даже если тут люди спокойные и после войны настрадались больше чем кто-либо, и ни за что не пойдут воевать, даже если их попытаются послать куда-то… даже если всё это так – всё равно мы скоро услышим антисоветскую риторику. Причём ярко окрашенную и зацикленную на идее того, что комми нападут, обязательно нападут и всех поубивают. – Я так понимаю, это звучит даже глупо. – Сейчас да. Но вы представить себе не можете, что способен сделать с людьми голливуд. Дайте им десять-двадцать лет снимать кино про злых русских и добрых парней американцев или британцев – и вы получите воспитанный с детства образ врага. Мне жаль это говорить, но да… я думаю, скоро начнётся именно такая буча. – Я бы не хотел вражды между нашими странами. – Никто не хочет. Вы поездите по СССР, не по Москве или Ленинграду, а по всем городам, поспрашивайте людей про перспективу войны с кем-то ещё. Главное уточните – что не на нас нападут, а нашему руководству придёт в голову просто так, из амбиций, куда-то пойти с войной. Скорее всего вас просто нахуй пошлют, в большинстве случаев. – Кхм… это весьма возможно, – журналист несколько смутился, – так всё же, кто вы? – А я один из тех людей, про которых обычно никогда не пишут газеты. К счастью. И вам не советую ничего писать из того, что вы здесь услышали от меня. В америке вас обвинят в работе на кремль, в кремле – в клевете на русских, в итоге вы только зря себе испортите карьеру, весьма многообещающую. В конце концов, мои… скажем так, недруги, собратья по влиянию и средствам, могут попросту вас убрать. – Кто эти люди? – Вы не знаете их фамилий. Им принадлежит колоссальная власть и колоссальные средства – но через подставных лиц. Всяких там морганов и прочих рокфеллеров, которые играют на публику роль миллиардера. Знаете, если тебе принадлежит больше десяти миллиардов долларов, то есть много людей, желающих твоей смерти. И самый лёгкий способ избежать этого – попросту выставить вместо себя замену. Раскидать свои деньги по десятку различных человек, каждый из которых будет владеть миллиардом и не иметь особо опасных врагов. – Звучит весьма разумно, но… это значит, что есть миллиардеры, которые нам не известны? – Скорее супермиллиардеры. Я их так называю, суперолигархи – стоящие на ступень выше обычных богачей и олигархов. И через своих подставных лиц они имеют огромную власть во множестве разных стран – у самих них нет национальности, им плевать на политические идеалы и прочее, что придумывают для всяких простецов. Проблема Советского Союза заключается в том, что ни у кого из них нет никакого влияния на советский союз. Это заставляет их бояться. Бояться и ненавидеть то, что они не могут контролировать. Эта страна угрожает их абсолютной монополии на власть в мире. Может выкинуть что-нибудь эдакое… – То есть вражда, вы считаете, неизбежна? – Вражда? Да. Впрочем, руководство страны советов об этом знает и не намерено вестись на очевидное нагнетание и раздувание вражды. Нет, к тому случаю, если кому-то стукнет в голову напасть на СССР, союз будет готов, но войны первыми они точно не развяжут. Скорее противостояние будет вестись в коммерческом плане, чем в военном – на массовое применение ядерного оружия никто не пойдёт. А если исключить возможность войны солдатами, остаётся экономическо-политическая война. Война финансов и пропаганды, кто кого больше сумеет грязью облить и кто сумеет завоевать больше рынков, – я взял со стола бутылку с водой, открыл, отпил, – думаю, нас ждёт интересное ближайшее будущее. – А вы – на стороне русских? – Да. Я русский, почему бы и нет. Мне кажется, если им удастся решить текущие проблемы – у этой страны большие, даже огромные перспективы экономического роста. Инвестировать в перспективные компании – это основа инвестиционного бизнеса. Советскому союзу сейчас просто феноменально нужны деньги и технологии. Это обещает дать огромную прибыль в будущем. Вы видели, на что способны эти люди, если дать им почти неограниченные финансы и технические возможности. Они ракету в космос запустили, причём разработали её очень быстро. Научный потенциал советских учёных просто огромен. Он недооценён, из-за того, что идеология, запугивание, политика, застилает глаза. Если отбросить её – то это очень недооценённая тёмная лошадка, на которую принимаются очень выгодные ставки. – Ладно… можно тогда задать вопросы на другие темы? – Спрашивайте, чего уж там. – Я так понял, что новейшие автомобильные разработки – Енисей, Вега, Мини, и минивен – это ваши разработки? – Точнее я их финансировал и частично да, сам принимал участие. – Вы планируете ещё что-то выводить на рынок? – Из автомобилей? Нет. Текущий набор продуктов полностью удовлетворяет весь спектр рынка, текущего рынка. Классический представительский авто, нестандартный и сверхвысокотехнологичный – бизнес-класса, предельно утилитарный минивен и мини. Эталон, на мой взгляд, микролитражки. Не кукольный маленький автомобильчик, вполне себе серьёзный, просто… небольшой. – Так… я был очень впечатлён вашим автомобилем Вега. У него очень необычный дизайн, признаться, сейчас многие копируют американский стиль… У него что-то новое. Знаете, сейчас это самый быстрый серийный авто в мире, вы долго его проектировали? – Самый быстрый??? – у меня глаза на лоб полезли, – Вега? – Да. А вы не знали? – Даже не догадывался. Это же просто турер. – Четыреста лошадей, – развёл руками Георг, – разгон до сотни за пять секунд. Это впечатляет. – Долбануться можно… Вот что, мистер журналист, вы остановились в Симферополе? – Ну… вроде бы да, вместе с письмом указали, что место в гостинице… – Нам пора отсюда уезжать, и я думаю, прокачу вас на машине немного быстрее Веги. Хотя она пока не серийная. – Очень интересно. * * * * – А-А-А-А! – Глаза у него вылезли на лоб, когда я поддал газу. Было от чего рассмеяться. Авто, про который я говорил… Это один из тех автомобилей, которые для меня чисто на покататься. Кораблик изготовил, по чертежам моделей эпохи бензиновых авто. И это была… Bugatti Divo. До одури мощная машина – и какой звук… Звук двигателя красивый – утробный мощный бас, красивый рокот мотора, который можно слушать просто чтобы насладиться звуком… Дорога в связи с приездом Сталина была перекрыта – он прилетел. Что было для него очень нехарактерно – видимо желание полетать на реактивном самолёте пересилило, и он мне доверился. Прилетел Сталин на аэродром, но вот захотел посетить Симферополь и Севастополь – если уж лететь в крым, то надо как-то ещё пропиариться, показать себя лицом, не просто так же летать по стране… Обычно Сталин по стране не ездил. И не летал. И вообще предпочитал сидеть в Москве, гонял по стране Берия, представляя высшую власть. Дорога была перекрыта с въездов, то есть машины все останавливались и проверялись, а все въезды на крымское шоссе были перекрыты. Дорога делала буквой зю, сначала от Ленинграда в Симферополь, а потом взад и к мысу, космодрому. Так что сейчас она была пуста. Утро раннее, дорога пустая, чистая, стоит лёгкий морозец, противный – минус два, в общем – всё более чем прекрасно. С утра дорогу почистили от наледи и грязи – и мы поехали… Мистер Шекли вцепился в сидение и ремни, и смотрел на дорогу круглыми глазами – скорость превысила три сотни. Для машины это далеко до максимума, и она прекрасно ехала, плавно, аккуратно, словно скользила над дорогой. Да и дорога… Хорошая. Прямая. До города мы долетели меньше чем за полчаса – то есть гнали больше трёхсот в час, машина прекрасно управлялась, легко и ненапряжно. Я высадил журналиста около гостиницы и пожелав ему доброго дня и хорошо отоспаться, поехал обратно. Устал. День был ооочень длинный. * * * * Старлей, Берия, и я, сидели в кабинете, и думали. Разбирали кучу бумаг – вообще, одну папку, но её надо было разобрать. А в папке годовой отчёт о деятельности моего завода и прочих предприятий, довольно подробный, почти бухгалтерский. Только учитывались там не деньги, а ресурсы. Берия не был финансистом, но по долгу службы не мог передать это дело кому-то другому, вот у нас троих голова и болела. Старлей зачитывал: – НПЗ – построено, произведено – керосин для реактивных двигателей – пятьсот тонн, соляра для тракторов – семнадцать тысяч двести пятьдесят две тонны, бензин автомобильный – двадцать одна тысяча сто тонн, и ГСМ – масла – две тысячи тонн, смазки – девяносто пять тысяч тонн. – А чего так много смазок? – спросил Берия, оторвавшись от своих записей. – Да там помимо нефтепродукта ещё много какая химия используется, – пояснил я, – Тот же графит в больших количествах, различные присадки, добавки, тут нефтепродукт – только основа. – Хорошо, – Берия кивнул, – куда направлено? – Семьдесят процентов на экспорт, тридцать процентов остались в СССР, из них девяносто процентов – в торговлю, десять – в различные учреждения и ведомства, эксплуатирующие автомобили Енисей. Госзакупка. – Так, хорошо, – Берия черкнул пару цифр, – с нефтезаводом разобрались. Что с проектом плеяды? Старлей перевернул лист. – Химкомбинат. Выведен на тридцать два процента проектной мощности производства. Произведено… так, семьдесят четыре процента производства – химические реагенты для других предприятий. Двадцать шесть – продукция, покрышки автомобильные – три тысячи штук, химические продукты… – он посмотрел на меня, – а что такое химические продукты? – Разного рода смеси, реагенты и прочее, что продаётся в магазинах в готовом виде. – А, понятно. Химические продукты – две тысячи тонн, передано в торговлю. По заказам АН СССР – семь тысяч тонн различных химических реагентов. Всё. – Дальше, – Берия махнул рукой. – Металлообрабатывающее предприятие. Изготовлено деталей из ста пятидесяти двух тысяч тонн металла. Номенклатура – три тысячи семьсот пятьдесят различных единиц, изготавливаются так же детали из меди, и прочих цветных и благородных металлов. – Как-то скупо у них, даже для примитивного отчёта. – У них всегда так, – ответил ему я, – завод механики – это целый отдельный отчёт про них можно составлять, по каждому цеху и по каждой линии. Так что они так, средняя температура по больнице. Изготавливают в основном автозапчасти, практически все детали Москвичей и ЗИСов, кроме старых ЗИС-5. – Хорошо, принято, – Берия записал новые цифры, – надо будет уделить им больше внимания и как-то усилить отчётность. – Следующим идёт завод бытовой техники, – Старлей даже обрадовался, – ого как они развернулись. Семьдесят две тысячи холодильников, а всё остальное… так, фены, блендеры… а блендеры это что? – Кухонный измельчитель. – Три тысячи штук. – Это уже не важно, – отмахнулся Берия, – подведи общее количество, сколько всего единиц бытовой техники. – Сто тридцать три тысячи произведено. Тридцать процентов поступило на экспорт в капстраны. – Так и запишем. Так… остаётся самое главное – твой завод, Киврин. – У меня отдельный отчёт и учёт. Но если коротко… двадцать пять тысяч тракторов, тридцать тысяч шасси «Енисей», двигатели отдельно – ЗИС-5-47 – девяносто семь тысяч единиц. Ну и всякие сторонние мелочи – Веги – три сотни машин, Енисей экспортный – пять тысяч пятьсот, ракетные двигатели – двадцать штук, пистолеты по спецзаказам – тридцать одна тысяча. – Что ж, на фоне всей советской промышленности это капля в море. Но уже очень неплохая такая капля. – Ну не скажите, – хмыкнул я, – кое-что мы серьёзно делаем. Высокоточные станки, класс точности К, изготовлено двадцать штук. Тракторы 4440 серьёзно повлияли на продукцию тракторных заводов СССР. Я так понимаю, поработав в их комфортной кабине, трактористы начали массово бунтовать против тракторных заводов? Лаврентий Павлович только грустно-грустно вздохнул. – Много работы добавили твои машины. – Ну не надо, – я посмотрел на него просящим взглядом, – не надо людей винить в том, что им резко захотелось приходить домой как люди, а не приползать как после вибростенда-душегубки. – Да мы и не виним рабочих, что ты подумал то. Скорее против заводчан. Конечно, им не хочется принимать на себя больше проблем – им проще по старинке, а тут ты со своими тракторами – многие работники выступили против нововведений. Некоторые стали отстаивать позицию некомфортных тракторов. Мол, иначе какая это работа, если тракторист не чувствует усталости… – Ой колхоооз, – я потёр ухо, – надеюсь эти горлопаны уже работают в колхозе? – Уже да. Раскидали всех недовольных, остальные поняли, что против прогресса лезть не следует.