Контроль боли

Мотель стоял на окраине. Там, где город уже не делал вид, что ему есть до кого-то дело. Неон над входом мигал через раз, вывеска давно потеряла пару букв, а стены пахли сыростью и въевшимся отчаянием. Здесь не останавливались надолго. Здесь прятались. Она жила в одном из номеров почти постоянно — не официально, не по документам, просто потому что хозяину было всё равно, пока платят. Иногда она меняла комнату, но вид за окном всегда был одинаковый: бетон, мусор, редкие фары машин, которым тоже было некуда ехать. Её звали Рэн. По крайней мере, так она представлялась. Имя было коротким и удобным — как нож в кармане. Она не была тихой. И не была скромной. В ней было что-то сухое и злое, не истеричное, а холодное — злость человека, который слишком рано понял, как именно работает мир, и не стал спорить с правилами. Она умела говорить жёстко, если нужно, и умела смотреть так, что даже самые самоуверенные клиенты вдруг начинали вспоминать, что у них есть дела в другом месте. В этом бизнесе она оказалась не из-за трагедии.
Из-за расчёта. Когда-то она была умной девочкой с хорошей памятью и туманным будущим. Работала, училась, цеплялась за временные варианты, пока не поняла: честный путь требует слишком много сил, а награда за него — слишком мала. Предложение «поработать» пришло вовремя. Как раз тогда, когда платить за ничтожно маленькую квартирку на окраине было уже нечем. Она не плакала, не оправдывалась перед собой. Просто согласилась. Мотель стал её местом работы — серой, дешёвой, но постоянной. Безопасной ровно настолько, насколько это вообще возможно. Дазай появился в её жизни задолго до того, как стал тем, кем его знали сейчас. Тогда он ещё не был человеком с легендой. Он был грязным, полумёртвым подростком с пустыми глазами и чужой кровью на одежде. Его притащили в тот же самый мотель люди, которые не собирались платить за номер — они собирались, чтобы он там не проснулся. Рэн оказалась в коридоре случайно. Услышала шум, мат, звук падения. Она не была героиней — просто увидела, что дверь в номер осталась приоткрыта, а внутри что-то пошло не так. Она запомнила этот момент на всю жизнь:
мальчик на полу, разбитая губа, взгляд без паники — только усталость. Он смотрел на неё так, будто уже всё решил. Она не знала, кто он. Не знала, во что лезет.
 Но знала, что если сейчас просто пройдёт мимо — ей с этим жить. Она вызвала помощь не оттуда, откуда положено. Сделала пару звонков, о которых потом никогда больше не говорила. Солгала хозяину мотеля, солгала людям, которые искали этого парня. Потратила деньги, которые откладывала на переезд. Он выжил. Когда он пришёл в себя, она сидела у окна и курила, не глядя на него.
 Он пошутил — неловко, почти по-детски.
 Она сказала, что если он сейчас умрёт, ей придётся отвечать за труп, и это будет крайне неудобно. Он запомнил её. Прошли годы.
Мальчишка в потрепанной уличной одежде стал Дазаем Осаму — с улыбкой, масками, репутацией человека, в котором не стоит копаться. 
 Она стала Рэн из дешёвого мотеля — с жёстким характером и профессией, о которой не говорят вслух. Он нашёл её сам.
Не случайно. Когда он впервые снова вошёл в номер, она сразу узнала его. Не по лицу — по манере стоять, по этой странной лёгкости человека, который давно не считает свою жизнь чем-то ценным. Он стоял в коридоре, слишком расслабленный для этого места. Слишком уверенный. Слишком живой для того, кто когда-то лежал на полу и истекал кровью. Он остановился, когда их взгляды встретились.
 Секунда — и в его лице мелькнуло узнавание. Настоящее. Без маски. Он ничего не сказал.
 Просто отвёл взгляд и пошёл дальше, будто они были незнакомы. Просто вышел, сделав вид, словно вошел не в ту дверь, и побрел в бар через дорогу. Когда она вошла, он сидел один. Перед ним стоял уже третий стакан, к которому он почти не прикасался. Дазай смотрел в отражение в стекле, будто проверял, существует ли ещё. Рэн зашла туда не ради него. По крайней мере, так она сказала бы себе. Она села рядом, не спрашивая разрешения. 
— Ты тогда так и не поблагодарил, — сказала она спокойно. Он повернул голову. Улыбнулся — привычно, легко, слишком отработанно. 
— А ты не выглядишь как человек, который ждёт благодарностей. — Не жду, — ответила она. — Но ты выглядишь как тот, кому сейчас хреново. Он рассмеялся. Тихо, хрипло и без веселья. 
— Ты проницательна. — Я внимательна. Она не утешала его. Не трогала. Не задавала вопросов. Просто сидела рядом, пока бар не начал закрываться. Он пил стакан за стаканом, напевая какую-то старую песенку, играющую в его голове последние несколько часов. Рэн не знала, что это за песня, но прерывать его все-равно не хотелось. В какой-то момент он замолчал. Устало опёрся локтями о стойку и выдохнул — будто держал воздух в лёгких слишком долго. — Ты до сих пор здесь работаешь, — тихо сказал он вдруг. — Иногда, — ответила она, рассматривая, как поблескивает алое вино в ее бокале. Он снова усмехнулся, но на этот раз без игры.
Глаза опьянено блестели. И Рэн они зацепили. Но не своей красотой или глубиной. Отсутствием похоти, которую она видела в глазах каждого мужчины, который проявлял к ней интерес. В глазах Дазая она чувствовала желание. Желание, интерес, усталость и тоску. Но не похоть в ее первозданном виде. Она назвала цену ниже обычной. Не потому что жалела. Просто потому что не хотела превращать это в сделку. В номере он не прикасался к ней долго. Она не торопила. Сняла обувь, села рядом, закурила, хотя в номере было нельзя. Это был первый раз, когда она проявила инициативу. 
Не телом — присутствием. — Ты можешь просто побыть, — сказала она. — Я не против. Он посмотрел на неё так, будто не верил, что это разрешено. С тех пор он стал её клиентом. Не постоянным — он вообще не был человеком, который возвращается регулярно. Иногда пропадал на месяцы, иногда на годы. Иногда появлялся среди ночи. В крови, покалеченный, разбитый или мокрый, словно его выбросило волной. Она видела его любого. Он никогда не просил особого отношения.
 И она никогда его не предлагала. Иногда между ними ничего не происходило.
 Иногда — всё происходило молча.
 Иногда он засыпал, и она сидела у окна, считая фары машин. Они не обсуждали прошлое.
Никогда. Он пытался быть собой обычным — шутил, играл, проверял, на что она среагирует. Она не подыгрывала и не ломала игру. Просто смотрела сквозь. Не как на клиента. Не как на легенду. Как на человека, которому когда-то не дали умереть. Она была обязана ему? Нет.
Он был обязан ей.
И они оба это знали — но никогда не произносили вслух. Она никогда ничего у него не просила.
Не спрашивала, кто он сейчас.
Не интересовалась, куда он исчезает и откуда приходит с запахом крови и табака. Иногда он говорил больше, чем собирался. О вещах, которые нельзя было говорить вслух в других местах. О пустоте. О скуке. О том, что жить — утомительно. Временами они просто спали. Дазай появлялся молча из ниоткуда, проводил с ней ночь в постеле, а утром исчезал, оставляя щедрые чаевые и мятные леденцы на тумбочке. Она всегда называла ему самую низкую цену, или не называла вообще. А он всегда платил в два раза больше.

***

Когда он открыл глаза, бледный солнечный свет уже проникал в окно, мягко расплываясь по рассыпчатым волосами. Сначала Дазаю показалось, что ему мерещится этот огненно-рыжий оттенок. Но затем он догадался, что золотистые локоны Рэн, разметавшиеся по подушке, на солнце действительно отдавали рыжим. Боже. Осаму устало ударил себя ладонью по лбу. И это его первые мысли после пробуждения? Глаза скользнули по часам над дверью. Половина восьмого утра. Значит, он проспал почти четыре часа. Приятная утренняя новость. Это на четыре часа больше, чем прошлой ночью. Поднявшись, он натянул на себя брошенные рядом брюки, подошел к зеркалу. Рэн лениво приоткрыла глаза и приподнялась над постелью. Дазай внимательно следил за ней через отражение в зеркале. Она была красива — длинные, чуть ниже аккуратной, но пышной груди, скрытой одеялом, волосы, золотистого цвета, небрежно завивающиеся у концов. Худощавая изящная фигурка, и умные голубые глаза, хитро наблюдающие за всеми со стороны. — Сбегаешь, как Золушка с бала, выживший мальчик? — усмехнулась она, откидывая одеяло и поднимаясь на ноги, ступая босыми ногами по ледяному потрескавшемуся полу. Ее не смущала собственная нагота. Рэн давно забыла, что такое стыд и скромность. Привыкла к пытливым и изучающим взглядам, не воспринимающих ее иначе, как просто безвольное тело для плотских утех. Дазай покачал головой, завязывая на шее тугой галстук и поправляя воротник. Он не смотрел на ее тело. Ему это было не нужно. Он смотрел только в ее глаза. — А что, хочешь, чтобы я задержался? — его губ коснулась ленивая усмешка. — Интересуюсь, через сколько месяцев ты появишься здесь снова. Или, может быть, лет? Боже, надеюсь ты не женат. Дазай, кажется, искренне удивился последнему вопросу. Он вскинул брови, на секунду даже замерев с концом галстука в руках. — Я похож на женатого? Рэн ухмыльнулась уголком губ, надевая нижнее белье (если те жалкие лоскуты ткани вообще можно назвать одеждой) и красное атласное платье. — Не похож, — тихо сказала она, расчесывая волосы острыми ноготками на длинных аккуратных пальцах. Ей бы играть на фортепиано с такими то данными. — Но с нашей последней встречи прошел не один год. Многое могло измениться. Она подошла к парню, изящная, словно кошка, протянула руки к его запястьям и помогла застегнуть манжеты на рукавах рубашки. Внутри Дазая вспыхнул огонек протеста. Рубашка, которую хотел когда-то подарить ему Чуя. В ту ночь, когда он самовольно покинул Портовую мафию. И которую подарил спустя года. Казалось, это было так давно, хотя с того дня прошло не больше месяца. Дазай аккуратно убрал чужие руки от себя и отошел наконец от зеркала. Рэн это ничуть не смутило. Она привыкла как к ласке, так и к грубости. Она знала, когда лучше отступить и держать дистанцию. Девушка закурила, приоткрыв узкую форточку в небольшом деревянном окне. Она сидела на подоконнике, прижимая к себе голые стройные ноги и хмуро глядя на просыпающийся утренний город. Серый и мрачный. Подстать погоде. Дазай ничего не ответил, а Рэн и не ждала ответа. Он вернул на свои плечи теплое пальто, а затем также молча вышел из номера, не забыв оставить на тумбочке щедрые чаевые и несколько мятных леденцов. Идя по грязной полупустой улице, Дазай не заметил внимательный взгляд, скользящий по его удаляющемуся силуэту. Не услышал тихо брошенных слов вслед, которые с усмешкой прошептали губы, выдыхающие горький сизый дым. «До встречи, выживший мальчик».

***

Дазай был не из тех людей, кто забывал доброту. Он хорошо помнил тот день, когда они с Рэн познакомились. Некоторые шрамы на его коже, полученные в тот вечер, до сих пор белели под ребрами. Тогда он был никем. Тогда он не был Дазаем Осаму. Тогда он был просто жалким ребенком с улицы, не боящимся умереть, но от чего-то отчаянно пытающимся выжить. Тогда он не мог предложить ничего смелой девчонке из мотеля с грустными, но слишком умными глазами. Тогда он не мог отблагодарить ее. Но прошли годы. И он вернулся. Имея доступ ко всем архивам и базам Портовой Мафии, найти какую-то шлюху из дешевого мотеля на окраине города оказалось несложно. Дазай не искал информации о ней. Он не узнавал ее настоящего имени и возраста, оставляя ее личность для себя в секрете. Он лишь искал подтверждения. И нашел: она не переезжала и никуда не исчезала. Очень… опрометчиво. Дазаю было комфортно рядом с ней. Молчать, говорить, и даже просто курить, сидя рядом на одном холодном подоконнике. Он позволял ей касаться себя, она никогда не просила у него денег за прикосновения к своему телу, называя цену лишь чисто символически. Осаму ничего не чувствовал к ней. Он никогда даже не задумывался о том, почему возвращается в это место даже спустя года, не выбирал одно конкретное чувство, толкающее его навстречу к этой девушке. Он определенно никогда не любил ее как женщину или собеседницу. Ему просто было не так паршиво и одиноко рядом. А она не казалась ему пустой и глупой куклой, какими были другие проститутки в его жизни. Едва отыскав ее тогда, уже сидя дома, в одиночестве, Осаму перевел деньги на ее счет. Большие деньги. Огромные деньги. Это была плата за его жизнь. Так он оценивал свою жизнь. Хотя, по честному, он не дал бы за нее ни йены. И все-таки, он надеялся, что хотя бы одного человека в этом мире он сможет спасти, а не потопить своей тягучей тьмой. Дазай хотел, чтобы девушка, которой он когда-то был обязан жизнью, быть может, завязала с этой грязной работой, переехала в хороший район, и наконец, забыла его. Но чем чаще они виделись, тем больше Дазай понимал — ни он, и никто другой ее не спасет. Она уже сломана. Ей просто все равно. У Рэн давно стерлись понятия о добре и зле, о нормах морали и хорошей жизни. Она не сможет уйти из этого мотеля. А возможно у нее были и иные причины оставаться там. Дазай не знал. Ему не интересно. Он не спасатель. Он дал возможность, он ответил добром на добро. Что человек делает с этой возможностью и как ее использует его уже не касается. Осаму шел по серой улице, мимо дешевых клубов и старых баров. Но ему нужно было в другое, дорогое и презентабельное заведение на соседней улице. Когда парень остановился перед уже знакомыми ему секьюрити на входе, подсвеченным ярким неоном, на лице растянулась хищная улыбка. Сегодняшний день обещал быть жарким.

***

Чуя все эти дни действительно избегал Дазая. Даже сидеть вместе в одном душном кабинете, с отчетами и документами в руках, казалось пыткой. Накахара сбегал с работы, едва ли только стрелка часов показывала восемь вечера. Впрочем, теперь ему было куда бежать. Теперь его ждали. В последнее время действительно сильно похолодало. Поэтому Чуя кутался в свой длинный шарф по самый нос, запахивал дорогое шоколадное пальто с золотистыми пуговицами потуже, и надевал гладкие кожаные перчатки намного теплее, чем в обычное время. Мотоцикл на время холодов он всегда ставил на подземной парковке своего дома, и поэтому снова приходилось пользоваться личным водителем Портовой мафии. Нет, вообще-то у него есть своя машина. Громко рычащий «Dodge Challenger», глубокого винного цвета, стоящий сейчас рядом с мотоциклом на парковке. Чуя купил его через несколько месяцев после того, как Дазай покинул организацию, оставив ему напоследок подарок в виде полыхающего автомобиля под окнами. Чуя гонял на додже, чувствуя себя ветром. Ощущая себя самым настоящим смертным, уподобившемуся Богу. Ему нравилось его тяжёлое дыхание и глухой рык, спрятанные под капотом. Чуе нравился этот широкий, угловатый, с хищным прищуром фар, вид, будто созданный не для города, а для дерзкой дуэли с дорогой. Накахара считал, что они во многом схожи. Силой. Характерами. Пониманием. Любовью к скорости. Однако осенью и зимой Чуя ездить не любил. Ледяной ветер мешал открывать окна и бил в лицо слишком резко. А снег и гололед были не лучшими друзьями для его игр наперегонки со смертью. Именно поэтому Чуя всегда вызывал машину с водителем чуть раньше, чем выходил сам. Он не любил холод, лишь изредка оставаясь подольше на холоде. Чтобы напомнить себе — «все еще человек». — До дома, — приказал как обычно Накахара в тот день, усаживаясь на мягкое кожаное сидение, пахнущее свежестью и хлоркой. Видимо, не так давно в этом салоне оборвалась чья-то никчемная жизнь, раз потребовалась полная химчистка. Водитель никогда ничего не говорил в ответ, как и в этот раз. Лишь молча кивал и трогался с места, плавно выезжая с территории штаба на дорогу. В Мафии с этим всегда было строго. Персонал, водители и ассистенты перед работой проходили тщательный отбор и длительную стажировку. Подписывали многочисленные документы о неразглашении. Водителей всегда учили молча выполнять приказы, задавать по минимуму вопросов, никогда не смотреть в глаза, и не заглядывать в зеркало заднего видения, дабы заглянуть в салон. Такие простые люди тоже были чрезвычайно важны для организации. Не все могли сохранять безразличие и профессионализм, когда на заднем сидении, в самом центре города, вершились судьбы и подписывались многомиллионные сделки. Не все могли курить рядом с машиной, смотря себе под ноги, когда за спиной раздавались истошные крики. И за их профессионализм им щедро платили. Ехать было около получаса. Чуя ужасно не любил это время. Ему не нравилось сидеть одному столько времени в темном, пустом и холодном салоне, после тяжелого молчаливого рабочего дня, проведенного наедине с Дазаем. Смотреть на мелькающие за окном улицы, людей и дома казалось утомительным. В такие моменты он странно чувствовал себя одиноким и покинутым человеком, хотя ничего на это никогда не указывало. Чуя регулярно общался практически со всеми членами в Мафии, отлично ладил с подчиненными, и даже вел небольшую дружбу с Тачихарой. Хотя дружбой назвать это было тяжело, наверное. Но они часто говорили ни о чем, Чуя смеялся над его шутками, а редкими вечерами, примерно раз в месяц-другой, они выбирались куда-то развеяться. Мори Огай и Хироцу часто сопровождали Чую на выставках. Ему было интересно побывать в музеях или поглядеть лично на огромные живописные картины, висящие под самым потолком, в какой-нибудь галерее. Именно Мори привил Чуе привычку выбирать только элитное и дорогое вино, коллекционировать его, уметь различать сорта и виды, чувствовать вкус. Чуя точно не был одинок. Он всегда был окружен людьми. Но почему же тогда… Почему так… Взгляд зацепился за темное пятно, мелькнувшее на самом краю проезжей части. — Останови! — резко потребовал Накахара, перегибаясь через переднее водительское сидение, чтобы получше рассмотреть непонятную тень в ночи. Вдруг ему показалось? Водитель послушно съехал на обочину, не проронив ни слова. Чуя вышел из салона, и в лицо тут же ударил морозный ветер. Он повел плечами и обернулся, захлопывая за собой дверь. На дороге, чуть поодаль от проезжей части, поджав хвост, лежала дворняга. Полностью черная, как смоль, шерсть, была запачкана грязью и запекшейся кровью. Кое-где были видны царапины. Кончик острого уха был порван, а единственным светлым пятнышком было пятно на ее мордочке под левым глазом. "Интересный окрас. Почти вся черная, кроме одного места», — пронеслось в голове Чуи, прежде чем он заметил, почему собака лежит неподвижно: у нее сломана задняя лапа. Взгляд заскользил по мокрому, от утреннего дождя, асфальту. От пса, примерно к середине дороги, тянулся ломаный кровавый след, кончавшийся багровым кровавым пятном, уже изрядно расплывшемуся по влажному покрытию. Какой-то ублюдок сбил дворнягу и уехал. Бросил умирать. На волю случая и произвол судьбы. По телу прокатилась волна горячего гнева и сожаления, когда Чуя представил себе, как бедное сбитое животное ползет к краю дороги, оставляя за собой следы, и сдирая кожу неровным асфальтом. Накахара поджал губы и приблизился к собаке. Она подняла свои бездонные янтарные глаза на парня. Слишком уж умными они были для дворняги. Слишком уж много боли на дне этих колодцев видел Чуя. Собака напряглась и тихо, но угрожающе заскулила, прижав уши к голове. Накахара остановился на расстоянии вытянутой руки и аккуратно, медленно присел на корточки. — Привет, — улыбнулся он, а затем слегка подал руку ближе к бродяжке. — Тебе больно, да? Я понимаю. Мне тоже больно. Но я хочу помочь. Позволишь мне помочь? Чуя, обычно говоривший всегда громко и с расстановкой, с эмоциями и агрессией, сейчас почти ласково шептал, пытаясь не напугать собаку. Она подняла к его ладони свою вытянутую мордочку и, подозрительно поглядывая на ее хозяина, боязливо понюхала, не отрывая головы от асфальта. — Холодно, да? — Чуя заметил, что худенькое тельце мелко подрагивало под порывами ветра. — Пойдешь со мной? Собака, чувствуя дружелюбный тон, жалобно заскулила, прикрывая слезящиеся глаза. Она плакала. От боли, совсем как человек. Чуя придвинулся ближе и аккуратно коснулся кончиками пальцев ее головы. Агрессии не последовало, и тогда он ласково, почти бережно, погладил ее шерстку. Она была мягкая. Прямо как… Чуя выкинул глупые мысли о чужих каштановых волосах из своей головы. — Сейчас возможно будет немного больно, но нужно потерпеть, — тихо шепнул Накахара, поглаживая собаку, а затем активировал способность. Алое свечение окутало его ладони вместе с животным. Бережно приподняв ее в воздух так, словно бы собаку поднимали чьи-то невидимые руки, плавно перенося на его собственные, Чуя двинулся к машине. Он старался сделать так, чтобы раненная лапа не двигалась, сохраняя свое положение, и не причиняла животному лишнюю боль, поддерживая ее силой гравитации. Не понимая что происходит с ее телом, собака попыталась брыкаться, вырываясь из невидимой хватки, но Накахара не позволил ей этого. — Тихо, тихо, — шептал он ей прямо на ушко, двигаясь к машине. — Все хорошо. Он открыл дверь, быстро сел, и бережно уложил животное к себе на колени. — В ветеринарную клинику, и побыстрее! — скомандовал Чуя, чувствуя, как собака дрожит и плачет на его коленях. В тот вечер ей сделали операцию. Доктор качал головой, говоря, что еще чуть-чуть и лапу было бы уже не спасти. В ту ночь у Чуи появилась собака. Его первая и настоящая собака. Она оказалось девочкой. Ветеринарный врач сказал, что ей всего около трех или четырех лет. И оказалась она не из робкого десятка, какой показалась ему на первый взгляд. Сперва дворняга дома у исполнителя чувствовала себя неуютно. Боялась подходить близко к хозяину, забивалась в углы и скалила зубы на лишнюю попытку прикоснуться к себе. Но никогда не кусала и не лаяла. Лишь глухо рычала или скулила. Чуя же, со своего подросткового возраста, хотевший собаку, покупал ей все, что только могло потребоваться: миски, мячики, корма, лакомства и кости. Собака отчаянно не желала продаваться. Он часто просто сидел на полу рядом, притянув к себе колени, и смотрел, как она ютится на своей небольшой, но теплой подстилке в гостиной. Помыть себя ему она так и не дала. Зато дала это сделать специально обученным людям, которых Накахара притащил к себе едва ли не под дулом пистолета, и сказал, что если они не смогут этого сделать, он всех поувольняет к чертям. Никого увольнять он, конечно же, не собирался. Но угроза подействовала очень даже плодотворно. И теперь его собака вкусно пахла собачьим шампунем какой-то морозной свежестью и мятой, а ее шерстка стала гладкой и блестящей. Сложности доставляла только ее задняя лапа, которая пока что все еще оставалась перебинтованной. Внутрь поставили небольшую пластину и теперь полная реабилитация должна была занять два или три месяца. Поначалу собака едва могла ходить, скулила и волочила лапу за собой, словно прицеп. У Чуи каждый раз от такого зрелища сердце кровью обливалось. Но он стоял и смотрел, не помогая. Она должна быть сильной. Она должна уметь постоять за себя, если его вдруг не окажется рядом. Должна справляться с трудностями. И она могла. Вскоре, через неделю-другую, та начала двигаться легче, слабо, прихрамывая, но все же опираясь на все четыре лапы. И Чую не могло это не радовать. Как и то, что у собаки наконец появился здоровый аппетит, а глаза оживились и налились ярким блеском. Через три недели, она окончательно привыкла к Чуе. Конечно, не сразу, но постепенно начала давать себя гладить, засыпала рядом, и даже поднималась рано утром с теплого пледа и провожала его до двери на работу. Чуя начал выгуливать ее на улице как только лапа стала заживать (и с позволения доктора, разумеется). Утром с ней гулял его помощник или личный водитель, а холодными вечерами Чуя самолично нарезал круги по району со своей собакой. Поэтому каждый вечер, сидя с Дазаем в одном кабинете, он все поглядывал на часы, а затем второпях собирался и летел домой. К своему домашнему животному. К своей собаке. И сегодняшний день не был исключением. Чуя не заметил очередной хмурый взгляд, которым его одарил Дазай, пока тот надевал свое пальто. Не заметил этого хищного и раздраженного огонька, на секунду промелькнувшего где-то в глубине чужих глаз, тут же переключившихся обратно на документы.

***

— Столько времени уже прошло, а я все еще не дал тебе имя, — лениво протянул Накахара, лежа на краю дивана и, свисая головой с жесткого подлокотника. Собака лежала перед ним на полу, положив аккуратненькую вытянутую мордочку на передние лапы. Кажется, ей было интереснее нюхать и зарываться носом в рыжие волосы своего хозяина, пахнувшие апельсином и корицей, чем слушать его. В комнате тихо играл проигрыватель. Что-то из «Arctic monkeys», кажется. Потрескивала свеча на дубовой полке у стены. Чуя задумался, переводя взгляд на темное небо за окном. Опять собирался дождь. — Может быть, Эльза? Как тебе? — Накахара внимательно посмотрел на собаку, видевшуюся ему вверх тормашками. Она заинтересованно уставилась в ответ. — Это «да» или «нет»? Собака просидела так неподвижно еще несколько секунд, а затем просто продолжила играться со свисающими вниз волосами Чуи дальше. — Ну да, ты мало похожа на светловолосую принцессу льда и снега из детского мультфильма, — Накахара перевернулся на живот, сильнее свесившись с дивана, и усмехнулся, потрепав животное по голове. Он на секунду задумался, разглядывая черную, как ночь, шерстку собаки. Взгляд зацепился за единственное круглое белое пятнышко на ее мордочке. — Тогда… Может быть Луна? Собака выпрямилась и чуть склонила голову вбок. Чуя улыбнулся. Он заинтересовал ее. — Значит, будешь Луной.

***

Дазай с Чуей уже почти заканчивали свое задание, когда из ниоткуда вдруг взялось подкрепление. Теперь им, оставшимся вдвоем, против не менее, чем пятидесяти человек, пришлось работать в команде, забыв про все обиды и ссоры. Они управились меньше чем за пятнадцать минут, даже не используя Порчу. Все прошло ровно по плану, Мори будет просто в восторге. От этой мысли стало тошно. Чуя впечатал последнего противника в каменную стену развалин старого заброшенного храма, где проходило до этого их сражение. Сплюнул горькую слюну себе прямо под ноги. Это была самая глушь Йокогамы. Небольшой холм природы и высоких деревьев, скрывающих под своими золотистыми кронами развалины храма. Именно его руины облюбовали эти недоумки, основав в нем свой штаб. Дазай смахнул кровь из рассеченной брови рукавом и обернулся на Чую. Сейчас, в свете заходящего вечернего солнца, рыжие волосы искрились и переливались настоящим золотым огнем. И как они вообще могли ему померещиться, когда он так внимательно смотрел тем утром на Рэн? Ее волосы были тусклыми и серыми, по сравнению с этим необузданным огнем, тщательно укрощаемым каждым утром. Да, Дазай был одним из немногих, кто знал, как часто Накахара проводит по несколько часов у зеркала в ванной, подравнивая и укладывая густые непослушные локоны. Свои волосы он доверял только себе и редко когда стригся даже в самых презентабельных дорогих парикмахерских. А все потому что как-то раз, когда им было еще по семнадцать, Дазай щедро заплатил одному барберу, чтобы тот «срезал пару ненужных клоков этих отвратительных солнечных завитушек». Парикмахер тогда лишился парочки ненужных ему зубов, а Чуя с тех пор никаким беловолосым парням, а уж тем более с ножницами в руках, не доверял. Сегодня была на удивление чудесная погода. Прохладная, солнечная и безветренная. Такую осень Дазай любил больше всего. Хотя, честно признаться, несмотря на свое внутреннее недовольство, осень он обожал и принимал со всеми ее недостатками. В дождь и холод он любил сидеть у окна и часами потягивать одну и туже, уже остывшую, чашку чая, размышляя над разными вещами, а в ясные и теплые дни, усаживался на высокий табурет веранды в своей любимой кофейне, и брал в руки очередное недочитанное произведение. Временами, когда декабрь выдавался особенно ветреным и серым, Осаму ходил на кладбище. Вообще-то, он делал это не только из-за Одасаку. Когда-то давно ему просто нравилось там гулять. Одному, в тишине и покое. Он ходил меж рядов одинаковых серых могил, изредка отличающихся резными и дорогими памятниками, и читал имена погибших. Дазай придумывал и воображал, каким был человек с фотографии, как он мог жить. Как умер. Что сказали тогда его близкие. Ну, конечно, если они были в его жизни. Это было его маленьким детским хобби, временно позволяющим избежать суровой реальности дел в Портовой мафии. Дазай неотрывно смотрел на Чую. Усталого, медленно поднимающегося на ногах, и выпрямляющегося в полный рост. Осаму невольно проскользил взглядом по всей его фигуре. По острым скулам профиля и, сдвинутым к переносице, тонким ровным бровям. Мысли на секунду спутались. И он забыл все то, что хотел сказать дальше. Однако собранность и уверенность быстро нашли его в темноте снова, заставив напомнить, для чего все это. Заметив чужой взгляд, Накахара обернулся и вскинул бровь. Их глаза встретились. Осаму ничего не сказал, продолжая стоять неподвижно, засунув руки в карманы пальто. — Чего уставился? — только и спросил напарник, проходя мимо Дазая, больше не смотря на него. Его внимание привлек оранжевый закат, теплым покрывалом, накрывающий Йокогаму за спиной напарника. Осаму резко схватил Чую за запястье, останавливая. И хоть тот взял его за ткань пальто, Накахара брезгливо поморщился и развернулся, словно наступил в грязь. — Нам нужно поговорить, — сказал Дазай, глядя тому прямо в глаза. На его лице больше не было ни тени эмоций. Только мрачное безразличие и легкая тень напряженности. Уголок губы Накахары дернулся. Глаза забегали по лицу напарника, внимательно изучая, и, словно продумывая варианты ответа, прежде чем он выпалил: — Нет. Нам не о чем говорить, — а затем вырвал свою руку из чужих цепких пальцев, и пошел в сторону машины, припаркованной в нескольких десятках метров. Дазай не сдвинулся с места, на его лице не дрогнул ни мускул. — Чуя, мне нужно сказать тебе кое-что важное, — его напарник не остановился, открывая заднюю дверь черной тонированной машины. Дазай попытался остановить того, снова и снова прося дать ему слово, но Накахара лишь делал вид, что не слышит. И тогда губы самого Дазая растянулись в притворной усмешке. — Тебе не надоело бегать, Чуя? От самого себя, от меня? У меня уже складывается впечатление, что я отказал какой-то сопливой девчонке в младшей школе! Чуя резко развернулся. И по острому, пронзающему презрительному взгляду, Дазай понял, что слова наконец достигли своей цели. Накахара не подскочил, он буквально подлетел к Осаму, останавливаясь непозволительно близко, хватая того за воротник пальто, и притягивая к себе вплотную. Дазай почти чувствовал чужое обжигающее дыхание на своих губах, когда они разомкнулись и со всей ненавистью почти любовно прошептали: — Мне не о чем с тобой говорить, больной ты ублюдок. Ты просто кусок гнилого мяса у меня в тарелке, которое я ел сегодня на завтрак, не ощущая до этого всю горечь и мерзость этого куска. Но сейчас я чувствую. Чувствую, какой ты черный и паршивый внутри. Я ненавижу тебя, Дазай. Все, что связано с тобой приносит мне только боль и разрушение. Ты ужасен. Чуя буквально выплюнул последние сказанные им слова, не отрывая взгляда от невероятных ореховых глаз, в которых он тонул раньше, словно новорожденный ребенок, которого бросили в реку. Но не сейчас. Сейчас в этих карих ободках колодца Чуя видел только отражение своей горячей ненависти. Накахара разжал пальцы. И только повернулся, чтобы уйти, как вдруг за спиной раздалось надменное: — А когда ты целовал меня пару недель назад, и стонал как маленькая сучка у меня в кабинете, ты был иного мнения. Больше Чуя не видел. Он только чувствовал боль в костяшках, когда красная пелена гнева застлала ему взгляд. Он явно перестал себя контролировать, давая волю всем накопившемся эмоциям, когда раз за разом ударял Дазая в лицо. Чуя кричал. Кричал и не мог остановиться, даже когда его напарник потерял равновесие и упал на мокрую от дождя землю. Накахара разбил свои костяшки о чужую скулу. Их кровь смешалась на его руках. Дазай не защищался. И когда его напарник смог наконец вдохнуть и обуздать свои чувства, Осаму уже едва дышал. Полулежа, он нечитаемо смотрел на Накахару снизу вверх из-под слипшихся от крови ресниц, рвано глотая воздух ртом. Дазай был весь в крови, темные пряди волос слиплись и теперь прилипали к ранам на лбу, кровь залила ему всю рубашку и пальто. Трава вокруг окрасилась в красный. Накахара брезгливо стряхнул свою руку. В его взгляде не было ни капли жалости. Только отрешенность. «Таким его сделал ты», — тихо прошептала Дазаю тень, склонившись прямо над его ухом. Он почти почувствовал ее ледяное прикосновение к своей коже, как она уже растворилась в воздухе. Он сплюнул сгусток крови на землю и закашлялся. Открылась рана на брови и по вискам вновь потекла кровь. Тень исчезла. А оставленная ею мысль осталась, не переставая крутиться в мыслях. В подсознании. На языке. Ты, ты, ты. Ты его таким сделал. Ты монстр. И ты сделал из него такого же монстра. Чуя окинул его прощальным раздраженным взглядом, и сказал напоследок только одну фразу, прежде чем уйти: — Еще раз заговоришь со мной – убью. И с этими словами он ушел. Зашумел двигатель автомобиля, зашелестели опавшие листья и мелкие камни гравия на дороге. Чуя Накахара уехал, оставляя его истекать кровью, не способного даже подняться. На лице Дазая растянулась болезненная победная улыбка. Двигать мышцами лица и тела было невероятно больно. Даже это подобие ухмылки стоило ему очень многого. Он откинулся на траву, поднял глаза на закатное небо. И наконец почувствовал облегчение.