Гость и темная долина

Город, охваченный медным пламенем, сжигает подолы накидок бело-голубого неба, и эти рыжие руки огня, тянущиеся к каждому зданию, кусочку неба или людской плоти, резко отрывают эту часть себе, как жадный Мамон*. Точно выпущенный из оков голодный лев, он разрывал все на своем пути, развиваясь вблизи бурым пеплом: остатками своих жертв. Прячась в старом сарае, заваленном досками, неиспользованной мебелью и соломой, ребенок видел из мутного стекла, как Каэнри-ах, некогда, процветающий, сейчас умирает в страшной агонии, а он, как истинный наблюдатель, что удачно оказался в этом месте, смотрит на смерть Династии, ловя в отражении окна свои стеклянно-сапфировые глаза, наполненные только ожиданием чуда, павшего с неба. То и дело улавливая выкрики на незнакомом языке и канонаду конского бега, мальчик прячется в соломе, трясясь от страха и ожидания неизбежного, что уже открыло сюда дверь, размеряя пыльный пол медленными шагами. Казалось бы, куча соломы полностью укрыла в себе ребенка, но нет, чувствуя на вороте шерстяной шубки сжавшуюся руку, Кэйа вскрикивает, пытаясь вырваться из хватки. Поднимая его за шиворот, незнакомец, чье лицо наполовину скрыто маской, хмыкает, но его мимика никак не искажает изменений в настроении, что пугает ещё больше. Белые, тонкие пряди разной длины, обрамляют лицо, вплоть до скул. Все также, молча, мужчина несёт ребенка за шиворот и садит на коня, усаживаясь сзади. — И не смей ничего выкидывать, — хмуро, он сначала смотрит серьезным взглядом на мальца, после чего обводит им горящий город. Срывающиеся пушинки снега огибали местность, пока ветер лепетал каждый новый свист над голой, выжженной землей, где ранее располагался сад. Количество снежинок увеличивалось, и вскоре пошла метель, что и потушила пламя умирающего города. Натягивая на голову капюшон, мальчик наблюдал, как снег, точно бурлаки тянущие корабль, притягивает за собой вязкий густой туман, заключая в свои объятия, точно в гроб, пепелище, некогда цветущее ради своего государя. Ночь подкралась быстро. Здесь они были длинными, и холодными. Остановившись на ночлег, мужчина начал разводить костер, устраивать место. Здесь, в зимней степи, диких животных не было, из-за чего безопасность могла бы быть обеспечена, если не сама вероятность погони за мародерами, уничтожившими королевство. Все это время сидя тихо, Кэйа смотрел на незнакомца с опаской, даже не решаясь спросить его имя. Высокий, явно спортивного телосложения, мужчина был вечно недовольным, или, скорее, серьезным. Несколько слоев одежды на нем указывали на готовность к ужасному климату его родины. Только в одном месте может быть собачий, избитый временем, негаснущий даже летом, холод. Искры костра согревали, подтаивали снег, шкворча на нем. Выставив над очагом сырое мясо, мужчина стал готовить ужин, состоящий ещё из странного салата, сделанного с дряблых огурцов и полусухих помидоров. — Будешь есть? — обращаясь к украденному, он не изменил грубый тон голоса, что, по всей видимости, мог являться личной особенностью. — Да, — нерешительно ответил мальчик, чуть ближе присаживаясь к похитителю. Аромат жареного мяса уже распространялся возле костра, заставляя живот урчать и желать вкусить хоть маленький кусочек. Подавая блюдо горячим на куске железки, подозрительный тип берет себе чуть больше и начинает есть. Во время трапезы Альберих осторожно и медленно вкушал пищу, стараясь почувствовать каждый кусочек. Он давно не ел мясо, а сейчас перед ним лежало целое ребро. — А как вас зовут? — тихо спрашивает мальчик, поворачивая голову на похитителя. Тот едва изменился в лице, будучи явно в ступоре от вопроса. — Спасибо за еду. — Можешь называть меня Пьер. Костер ещё горел, съедая ветки кустарника. Метель пока не дошла до этого места, что позволяло лечь и немного поспать. Кэйа жался к похитителю чисто инстинктивно, чтобы получить больше тепла и комфорта, ведь мягкий край меховой накидки грел не хуже костра за спиной. Сон после сытного ужина наступил быстро, охватывая все тело тяжёлым одеялом.

***

Высокие, темные здания прорезались из земли. Небо, такое же вечно хмурое, как и Пьер, вот-вот опрокинет на сие место поверх старой, новую скатерть снега. Лошадь бежала, выдыхая из носа раскалённый пар. Её темная шкура с алой накидкой слишком сильно выделялась на непорочной белизне, окружающей все пространство в хрустальной чистоте недавней метели. Земли, лишенные даже мимолётного взгляда солнца, тонули в вечной мерзлоте зимы, что была здесь единственным властелином, способным удержать страну. Как и само воплощение этого времени года в главе государства, зима гудела и прямо сейчас хлестала ледяным хлыстом людей, здания, запорошенную дорогу. Стараясь молчать, не задавать лишних вопросов, мальчик думал о своем положении, размышляя, что его ждёт в неизвестных стенах. Внутри все колеблется от малейшего предположения о мучениях, или того хуже, убийстве. Невиновный ни в чем, он оказывается здесь: прямиком в бездне неизвестности, откуда единственный способ выбраться — стать мародером, как тот самый мужчина, что сейчас управляет лошадью, сидя за спиной у мальца. Сощуренные глаза, едва неприкрытые огромным шарфом, отражают настоящий страх, а ветер, режущий их тысячью клиньев, точно холодное лезвие, колит обмерзшие пальцы рук. Лошадь остановилась перед огромным зданием, включающим в себя четыре этажа резного камня, и маленькие, узкие окна. Сформированные по возрастанию, башни чередовались одна за другой, показывая мрачные отклики своих прошлых дней здесь, на входе в это подобие собора, а как оказалось позже, одного из главных зданий в городе. Каменные змеи обвивали высокие колонны, стремясь ввысь: прямо к перетянутому клейкими тучами небу. Каждая из них, точно живая, застыла в ужасающей шипящей гримасе, пока резная роза умещалась у основания колонны. Дорога, разветвляющаяся на тысячу ей подобных, расходилась в разные стороны, и если бы не стоящий сзади наездник, что сейчас о чем-то разговаривал с другим мужчиной, то Кэйа мог бы потеряться в этих темных, едва ли не мистических сплетах улиц, зданий, идентичных друг другу, и вероятнее всего, после подобного путешествия, живым бы не вернулся. Крепость, окружающая город огромной, неприступной стеной, напоминала ту, что когда-то укрепляла отвесную скалу под их городом. Здание, лишённое ярких оттенков, молчит, смотря витражами окон на гостя темной долины, оказавшегося здесь против своей воли. Наконец, рассмотрев черты лица мужчины, что сейчас разговаривал с представившимся как Пьеро, Альберих вдруг осознал, что не понимает, о чем они говорят. Неизвестный диалект, закрывающий уши, вырывая немой язык, звучит совершенно иначе, нежели знакомый ребенку, отчего становится ещё больше не по себе, и тело инстинктивно жмется к более сильному, в данном случае, к шубе Пьеро, что на долю секунды возвращает свое внимание к мальчику, а потом вновь пускается в трезвонящую речь. Собеседник же, замечая столь быструю смену настроения мальца, переводит мягкий взгляд на него: запуганного недавними событиями, чужого здесь, и безродного на своей родине, мальчика с чудными сапфирами глаз, что были сравнимы с цветом очей его ученика, возросшего тут: в обители мародерства и антиморальных устоев, такого же непорочного юнца, руки которого уже испачканы в крови. Его темные, вьющиеся волосы собраны в низкий хвост, а шуба, цвета вороньего крыла, накинута на плечи, скрепляемая на разрезе груди серебряными цепочками с алыми, застывшими, точно капли крови, камнями. Мех на капюшоне щекотал скулы, и, пребывая в добром расположении духа, незнакомец улыбался краешками губ, как это обычно делают взрослые, чтобы показаться детям более открытыми и дружелюбными. Темная оправа очков держится на носу с небольшой горбинкой, дужки которых сцеплены за цепочку. Его мягкий голос вновь влился в непонятные слова, затягивая Пьеро в диалог. — Дядя, тут холодно. Давай уйдем, — продолжая тянуть мужчину за рукав, Кэйа, ужасно замёрзший и голодный, сейчас начинает капризничать и всячески привлекать внимание обоих взрослых. Брюнет тихо смеётся, смотря на действия мальчика, а Пьеро хмурится, готовый гаркнуть, чтобы он уже успокоился. — Давай руку, — незнакомец протянул ладонь, обтянутую черной перчаткой, говоря на родном языке мальчишки, чтобы не остаться непонятым. Неуверенно протягивая маленькую ручку в ответ, мальчик чувствует тепло, исходящее от перчатки и сразу же пытается прижаться к накидке темноволосого мужчины, желая получить как можно больше драгоценного ресурса. Прощаясь с напарником, Панталоне ведёт ребенка в то самое здание, что на первый взгляд не отличалось теплом и комфортом. Внутри было темно, и лишь тусклый свет факелов, висящих на стенах, едва сглаживал густую темень помещения, выстланного красным ковром от входа до двери, что находилась дальше. Несмотря на высокие, большие окна, дневной свет не попадал сюда, затухая на подоконнике. — Куда мы идём? — гость рассматривает новое место, поднимая глаза на высокий потолок, вырезанный в стиле готики. — В комнату одного мальчика, — его шаги, тихие, широкие, и максимально изящные, изредка отдавались эхом от стен, ведь в основном он шел бесшумно, точно корабль разрезал волну. Бесконечные коридоры и двери кончились на третьем этаже, после двух пролетов столь же роскошных, как и само здание, лестниц. На стенах то и дело попадались картины, резные структуры, уходившие внутрь как углубления. Заветная дверь оказалась темного цвета, с едва заметными царапинами. Открываясь с тихим, протяжным скрипом, дверь показывала полумрак спальни, где на небольшой кровати сидел мальчик, возрастом с Альбериха. Дрогнув от скрипа, юнец резко обернулся к незваным гостям, и хотел уж было вытянуть заточку, но заметив Панталоне, сразу убрал руку от кармана, с типичной осторожностью глядя на нового знакомого, что стоял, не решаясь подойти ближе. Испуг отыгрался дрожью, что была замечена даже в глазах: казалось, будто ты — белый олень, ступающий по тонкому льду, трескающемся при каждом движении ближе к середине озера, и гладь вот-вот провалится вместе с огромной тушей, что не сможет выбраться. И воплощая судьбу несчастного животного в собственных действиях, он осторожно приближался к рыжему мальчишке, что с долей презрения вытягивал каждую жилу в теле Кэйи, но в миг взгляд изменился на противоположный прошлому, и сейчас Чайльд подорвался с кровати, вихрем оказываясь рядом с незнакомцем. Вздрогнув от внезапного движения, мальчик пятится назад, врезаясь в Панталоне, что доселе наблюдал за детьми, не решаясь оставить их один на один. — Чайльд, будь спокойнее. Ты можешь напугать гостя. — Услышав имя хозяина комнатки, Альберих вновь посмотрел на знакомого: дерзость извивалась рядом с ним шипованными ветвями, что вот-вот захлестнут и самого мальчика. — Мое имя ты уже знаешь. Позволь услышать твое? — игнорируя мужчину, рыжий прожигает дыру в юнце, смотря с особым презрением, что было вполне объяснимо по отношению к незнакомцу, ведь кому понравится, если к тебе в комнату ни с того ни с сего войдут и скажут, что появился сосед, с которым вы не знакомы. — Кэйа Альберих, — новичок неуверенно протягивает руку, дабы мальчик пожал её, что и происходит. — Раз все хорошо, то я ухожу, — на этой прекрасной ноте Панталоне удаляется из помещения, оставляя детей одних. Только сейчас Кэйа замечает, что кровати две, а Чайльд, ранее явно недовольный, сейчас успокоился и в полурасслабленном томлении ложится к себе на ложе. Холодно. Тут было в разы холоднее, чем зимой в Каэнри-ах, и даже несмотря на то, что они в помещении, здесь все равно очень прохладно, от чего кожа покрывается гусиными цыпками. Ежась в вязаном свитере, мальчик тихо садится рядом с рыжим, и, несмотря на первый испуг, сейчас он спокойно выдыхает, укладываясь под боком у приятеля. — И чего это ты лег ко мне? — мальчик опустил взгляд на лежащего рядом, что жался к телу Тартальи точно железо к магниту. Руки, до этого уложенные под головой, сейчас медленно спустились на синюю макушку. — У вас всегда так холодно? — голосок дрожал, и, ощущая мягкие ласки, схожие с прикосновениями лепестков магнолий к телу, он прижимается еще сильнее, пряча красные щеки за ладошками. — Да. — Подтвердил юнец, замечая перемену в настроении новичка, — и чего ты? Молчание просквозило как открытое нараспашку окно, и вместо слов прозвучало тихое сопение. Ладони соскользнули со щек, открывая за своей завесой смуглое личико с высокими густыми бровями и вздернутым носиком. Кажется, это первый друг Тартальи, и, определенно, впоследствии этот человек станет особенным для него…

***

Пробуждение случилось лишь спустя полдня, и Чайльд уже пребывал в царстве Морфея, прикрытый одеялом вместе с Кэйей. Последний же, чувствуя на себе те же теплые руки и легкость ткани, привстает с кровати, замечая, что за окном темень. Распластавшись по густому небу ещё более вязкой, липкой жижей, луна расплывалась на ониксе небесной тяжести, что подкреплялось шубой облаков. Кровать Альбериха пустовала, и стояла у стены как бедный родственник, забытый на празднике. Если так-то подумать, в лишней мебели нет смысла, ведь она все равно лишь занимает пустое пространство. Взор, павший на спящего, пробежался по густым, торчащим в разные стороны, волосам. Убирая с лица щекочущую шевелюру, мальчишка осторожно проводит пальцем по таким же осенне-огненным бровям, вырисовывавшие на белом, как снег за окном, лице, образ, поцелованный жаром. Губы слегка приоткрыты и с них срываются тихие, едва слышные, как дуновения летнего ветра, вздохи. Ряд рыжих ресниц окаймлял картину глаз в свою раму, и их небесный блеск, горящий в полумраке и редеющий глубокой синью при дне, сейчас прикрыт за тонкими веками. Резко очи распахнулись, и Чайльд заулыбался: задор играл в детском характере, и был точно прыгающий по дороге мяч. — Прости-прости, — видя легкое удивление на лице приятеля, мальчик обнимает его за руку, − ты что-то хотел, поэтому встал? − Нет, просто проснулся. За окном так красиво, − Гость посмотрел на кварцевый снег, а после, на небо, и вновь обратил свое внимание к Тарталье, запрыгивая под одеяло в попытке спрятаться от извечного холода, селившегося здесь вместо мышей. Синие волосы, длиною чуть ниже плеч, распластались по подушке васильковой бахромой, которую начал перебирать Аякс, разделяя пряди, собирая их вновь. − В наших краях редко можно встретить такую внешность, или, кажется, я вообще никогда не видел ничего такого. Ты красивый, − детский лепет рыжего смущал юнца, едва освоившегося тут. Легкий румянец лип на щеки крыльями цветочных бабочек, и, замечая реакцию знакомого, хозяин комнаты сразу стал тискать его за щеки. − Э-э-эй, − протягивает мальчишка, неосознанно прижимаясь к теплому телу рыжика, − не надо. − Надо. – Заключил Тарталья. Внезапно новый сон стал овладевать обоими мальчиками, и проваливаясь в мир мечтаний, они засыпают… Это только начало долгой истории о жизни гостя в чужой стране, и впереди простилается темная дорога, ведущая глубоко во мрак.