монах в красном переплёте

их руки складываются в подобие замка, соприкаясь кожа с кожей так трепетно и осторожно, словно сила в рвущейся наружу вольной птице, хранящей под перьями тепло, которое просачивалось сквозь сиящую кожу густой склизкой грязью. джисон даже сквозь прикрытые веки отчетливо видит, как дергается у парня губа от волнения, как он все еще тонет в огромном море сомнений и совести. поэтому хан не выдерживает: тянет к себе за плечи, впечатывая трепещущей грудью в свою. он не хочет делать глупостей, но от минхо пахнет теплом и уютом, и у хана голова кружится, мозг грозится выпрыгнуть из черепной коробки с тихим чужим шепотом из под опущенной головы в холодные обнаженные ключицы: – пожалуйста, джисон, – голос минхо надрывный, жалобный. он скулит ему в кожу, впиваясь ногтями в чужие лопатки, и у хана разрывается сердце, ломается, – я не могу. джисон сам знает, что тот не сможет. то, как ему удалось вытащить минхо из того душного помещения с орущими в микрофоны одноклассниками, не поддавалось объяснению. единственное, что было правдой - то, как их двоих тянуло друг к другу. и если минхо пытался это отрицать, ужасно и мучительно долго, то джисон не скрывал своей заинтересованности, сбивая мальчишку с правильного пути. и даже сейчас, находясь так близко, что можно было сосчитать все поры на красивом носу парня с испуганными глазами, джисон совсем не боится: он готов идти до конца. но ломать минхо - последнее, чего он хочет. поэтому он отстраняется, мучительно долго, не выпуская чужой руки из своей. она немного шершавая и теплая, дрожит, как осиновый лист, отзываясь взаимной дрожью по всем фалангам. хан мечтательно рассматривает их сцепленную ладонь и улыбается. минхо опускает голову вниз и шепчет себе под нос застенчиво: – отпусти, дурак, а если нас увидят? увидят. когда-нибудь их обязательно увидят, и тогда минхо сломается окончательно. их первая встреча побудила джисона запустить обратный отсчёт бомбы замедленного действия. он помнил их первую встречу. в класс тогда несмело заходит невысокий парень с зачесанными назад волосами, его пальцы нервно сжимают в руках какую-то книгу, а длинные ресницы дрожат от волнения: интуитивно боится, смотрит в потолок и на стены, чтобы не встречаться с рыбьими глазешками десятков людей. а джисон не мог отвести взгляд. – ли минхо, он перевелся к нам из православной школы – протянула учительница, расплываясь в своей фирменной широкой улыбке и сжимая чужое плечо. ли минхо. джисон проглатывает с удовольствием, не церемонясь разложить на языке имя мальчика в скромных выглаженных брюках. имя красивое, незамысловатое, идеально подходит. джисон моргает несколько раз, прикасается языком к сухому уголку рта. тут же красивый парень с таким же красивым и мелодичным голосом кланяется слишком низко для обычного приветствия: ещё немного и пробьет пол своей головешкой. рыбьи глаза все ещё пожирали тёмную макушку. его волосы в этот момент немного приподнялись из под лака, открывая вид на пушистые пряди. он сел за соседнюю парту справа от джисона, медленно раскладывая книги на поверхности стола, выдавая свою дрожь в пальцах. и эта медлительность не нервировала, наоборот, позволяла рассмотреть все тяжёлые кольца и мелкие шрамы на тыльной стороне правой ладони. взгляд зацепился за обшарпанную библию на самом краю стола и за серебряный крестик на шее, блеснувший цепочкой на мгновение из под хлопковой рубашки. парень будто почувствовал, что его в наглую разглядывают, и джисону пришлось подавиться воздухом, в панике резко отводя взгляд. минуту спустя хан вновь бросил робкий взгляд на новенького, и улыбнулся одним уголком рта: у того очаровательно покраснели кончики ушей. джисон не знал, чем зацепил его ли минхо. ему не удавалось узнать его ближе долгое время после, потому что тот совсем не шёл на контакт и всегда был один. совсем не от мира сего, он проводил все свободное время за блокнотом с идеально заточенным карандашом за ухом, сгорбившись в самом тёмном углу класса. гул друзей вокруг мешал джисону спокойно наблюдать, как аккуратно хмурятся брови минхо, пока тот рассматривает что-то в блокноте, будто недовольный результатом, как перечеркивает в ярости всю страницу, а затем, будто в искуплении, прикладывает корешок тетради ко лбу, прикрывая глаза и шепча беззвучно множество нескладных слов. хан в этот момент быстро отводил взгляд, будто считал, что поймал ли на чем-то неприличном и интимном. интересно, что там изображено у него в блокноте... – чувак, – чей-то кулак прилетает в плечо, и хан вскрикивает, бросая уничтожающий взгляд на сидящего на парте чанбина, который, не переставая, долбил мыском ботинка по соседнему стулу, – ты чего в облаках витаешь? – новенький такой странный, да? – подаёт голос феликс, лопая пузырь из жвачки, не отрывая взгляд от приставки в своих руках. джисона не в первый раз пугает его осведомленность: – я слышал, он всегда молится перед тем, как пообедать в столовой, вот умора. и чанбин вместе с веснушчатым разражаются громким смехом, отскакивающим от скучных серых стен класса с грязными окнами. джисон проглатывает что-то желчное, хмуро и осуждающе смотрит на друзей с отчетливым желанием проблеваться от их реплик, подавившись огромной собственной костью. – с вашей стороны это грубо – насмехаться над верой. – ты же атеист, – чанбин отвешивает ему щелбан, и джисон встает, перехватывая чужие руки, чтобы со зловещей ухмылкой отомстить подлецу. но стул, который резко двинулся назад при подъеме, врезается в чье-то проходящее мимо тело, будто бы разрубая кость, и три пары глаз тут же оборачиваются на кряхтящий от боли звук. и джисон зависает: его сжирает вина и ещё что-то, когда он встречается взглядом с тёмным воздушным шоколадом в белых-белых глазницах, но тут же съезжает в привычную залаченную макушку и стопорится, а на уши уже противно гогочат со стороны: – смотри, куда прешь. – надоедливые удары по стулу чужим ботинком складываются в мелодию. джисон обеспокоенно следит за тем, как минхо – треморными руками за бедро, щурясь и пряча лицо за челкой, пытаясь поскорее вырваться из серых стен. он игнорирует грубиянов, и джисону бы заступиться, но тот молча стоит, так и вцепившись рукой в чанбиново плечо, сжимая ткань до побелевших костяшек. минхо даже не оборачивается.

***

– ты это... – джисон неловко мнется у грязного подоконника в туалете на третьем этаже, и у того почему-то непривычно липко потеют ладони, – в порядке? нога не болит? минхо озадаченно выглядывает из-за толстой книги, бросая взгляд шоколадных глаз на взъерошенную выжженую макушку с явным вопросом и крутящимся на языке лезвием от страха. он натягивает книгу по самый нос, скатываясь по подоконнику вниз с характерным звуком насколько ему позволяла та территория, которую парень очистил салфетками, испугавшись гнили. – извини за моих друзей, они иногда бывают неадекватами. – джисон пытается выдавить что-то наподобие улыбки и ковыряет пальцем облупившуюся зеленую краску на стене. – с ногой все нормально. – почти шелестит минхо, и джисон почти охает от чужого мелодичного голоса. ладно, это отличный момент. – я хан джисон. тишина. минхо показательно перелистывает страницу, джисон недовольно фыркает, но не оставляет попыток. – ты занимаешься вокалом? у тебя красивый голос. хан опирается локтем на стену, слыша, как трескается под его весом краска, и достаёт из кармана сигареты, чувствуя отчего-то несвойственное волнение. – я пел в церковном хоре. неудивительно. джисон тянет заинтересованное "ммм", щелкая зажигалкой, и в голове рисуются образы минхо в центре церковного хора, как его сладкий ангельский голос разливается по большому помещению. ради такого джисон готов был ходить в церковь. поистине завораживающе. как только хан выпускает первую струйку дыма, ли почти незаметно отодвигается подальше, вжимаясь спиной в оконную раму. – ты не любишь запах сигарет? –джисон виновато и чуть нервозно тушит сигарету о край подоконника, выбрасывая в форточку, и, прокашливаясь, тычет пальцем в корешок книги: – что ты читаешь? минхо тут же захлопывает книгу, выдерживая паузу, будто бы размышляя – можно ли доверять подозрительному однокласснику напротив. – это мастер и маргарита. – минхо отчетливо видит, как джисон смеётся в кулак, и хмурится, – не говори никому об этом. – почему? мы же это в школе проходим, – джисон улыбается сквозь смех, вновь приваливаясь локтем на стену, упираясь ладонью в пухлую щеку. и от этой улыбки минхо будто стал в сто раз меньше, чувствуя едва подкипающий жар кончиками ушей. – родители запрещают читать такую литературу... – и на недоуменную физиономию джисона минхо слишком очевидно закатывает глаза, – там много мистики. хан лепечет тихое "неженки", и смотрит в окно, пока ли тихо собирается и уходит, поправляя собравшиеся в коленях штаны. джисон запоздало понимает: он так просто выкинул последнюю из пачки просто потому что ли не любит запах сигарет.

***

минхо все еще оставался той загадкой, которая тянула к себе. чанбин и феликс недоуменными смешками провожают взглядом спину джисона, который плюхается на стул прямо перед партой минхо, укладывая руки на стол. развязно, свободно, он хочет чувствовать себя, как дома. сделать этот дом собственными руками для минхо. ли пугается за то короткое сладкое мгновение, хватаясь за цепочку на шее, и жуёт губу. – что ты рисуешь? минхо моргает несколько раз (джисон и правда находит это по-своему очаровательным) и с силой закрывает блокнот, пряча в глубине сумку. джисон разочарованно вздыхает. – хэй, я хочу подружиться вообще-то... – мы слишком разные, – его тон кажется наигранно злым: он почти шипит ядовитой змеей, с презрением оглядывая оголенные из-за безрукавки руки джисона. – и ты выглядишь странно. – о, ты думаешь, мне бы пошёл наряд монашки? – джисон ехидно смеется, наклоняя голову вбок и мечтательно ероша свои волосы с отросшими корнями. минхо, кажется, совсем не оскорблен. он приподнимает бровь, будто более игриво, и у джисона внутри обезьянка делает сальто. как у минхо это получается? – найди кого-нибудь другого для своих смешных попыток издеваться. – достаточно чётко и почти по слогам проговаривает минхо и улыбается фальшиво. "издеваться"? нет, джисон этой цели точно не преследовал. он минхо хотел уберечь от чужих глаз и скверных ртов, готовых оставить на нем свои следы от несдержанных комментариев по поводу веры, внешности, образа жизни. откровенность, которая рвётся наружу неконтролируемыми волнами, выбивает из джисона все лёгкие с кровью, заставляя скосить взгляд на библию в чужих руках, сжатых на корешке до побелевших костяшек.

***

момент, в который джисон особенно задумывается о своей порочности, загорается яркой вспышкой, когда кулак жестко режет смуглую скулу напротив, отправляя на землю толчком в живот, оставляя на нем глубокий след от грязной подошвы. минхо отлетает назад нетерпеливым толчком в грудь, сбивая какие-то банки и пакеты в грязном углу, вспарывая себе сердце спиной сгорбленной, обтянутой влажной от пота рубашкой. джисон над ним – внешне крепкой скалой, отгораживая от недоумевающих лиц ублюдков, которые охотно хотели вытрясти из минхо дурь, чтобы позабавить собственные эго. один из них сплевывает кровь на землю, и джисон усмехается победно, запрокидывая голову и щурясь от солнца, благоговейно лижущего его пухлые щеки, выбеливая все пятна. минхо смотрит на зацелованного солнцем мальчика, и внутри что-то настойчиво гудит, пока дрожащие руки замирают над разбросанными по земле книжками. – больно? хей, куда они ударили? у джисона в глазах – искреннее беспокойство вперемешку со звездами, хоть сейчас зачерпни большой ложкой и ешь, как хлопья, не жалея ни капли. но минхо лишь смотрит жадно, не понимает – как глаза джисона могут так нереально светиться? ли проглатывает все слова сквозь щуплые, робкие прикосновения к плечам, остающиеся от непривычки яркими пятнами на обеспокоенной коже сквозь натянутые скромные тряпки. от джисона пахнет опасной поддержкой вместе с лёгким запахом лаванды, и голова минхо явно не была готова к такому удару: это равнялось безумию и помешательству, коих минхо никогда познать не мог, живя в умиротворении с самим собой. джисон готов обнародовать все свои слабости сквозь лёгкие касания кожа к коже, чувствуя чужой пульс отчетливо громко – он набатом бьёт по ушам, сбиваясь со счета, ровно так же, как сбиваются в страхе зрачки минхо, избегающие взгляда джисона. он в опасной близости от огня, боится обжечься, хочет убежать, да не может: заперт в клетке. а джисон не медлит –наступает, словно гепард, готовый к коронному прыжку. он, если бы хотел, тут же стер в порошок свою добычу, съел бы с костями, только вот совсем не тело минхо джисону нужно, он видит глубже, почти насквозь, довольствуясь теми короткими мгновениями на уроках, когда взгляд падал на парту напротив: умиротворенное лицо минхо всегда выражало лишь смирение и спокойствие, чего не скажешь о его ауре вне бетонных стен школы. обычно он нервный и пугливый, почти всегда один, но оттого не отталкивает, а лишь притягивает к себе. джисон ломает голову, склонившись над своим исследовательский проектом. минхо исправно приходит ему во снах яркой нимфой или тёмным дьяволом каждую ночь. джисон устал: он хочет вспороть себе мозг, вытащить оттуда все, чтобы перестать вообще что-либо видеть, ведь картины неумолимо отпечатываются в памяти, а смотреть и дальше на минхо, игнорируя все, что хранит под огромным замком в себе джисон, становится почти невозможно. хан кусает губы, проходится несколько раз по всей квартире, задумчиво почесывая за ухом кошку на подоконнике, подходит к столу и, наконец, берет в руки телефон. на экране высвечивается чужой диалог, почти пустой, лишь пара сообщений от джисона, которые легко можно списать на относящиеся только к учебе: и он снова выдыхает облегчённо. пальцы в нерешительности застывают над клавиатурой, раздумывая, но вскоре быстро печатают сообщения, и телефон бездумно летит на мягкий матрас. джисон устал просто отрицать ту бурю, которая поднимается внутри него от одного лишь упоминания чужого имени в своих мозгах. и пусть это может быть лишь громкое чувство привязанности и желание дружить, джисон должен хоть что-то предпринять. он всегда активно пытается ухватиться за что-то блестящее в его жизни. а минхо блестел лучше всякого бриллианта даже без наличия  солнца. все его надежды медленно крошатся, потому что сообщение так и остаётся непрочитанным и в этот день, и во все последующие за ним. "тебе нравится смотреть на звезды?" джисон даже немного обижается. искренне и почти беззлобно, с истинным любопытством. именно поэтому, когда он видит знакомую макушку среди других школьников в забитой гостиной, вместо удивления из него вылетает фраза: – эй, – джисон тянет парня к себе за рукав, замечая, что тот вместо своей привычной белой рубашки одет в чёрную футболку с ярким принтом, – почему ты не ответил на моё сообщение? минхо сверкает глазами, переводя мутный взгляд на отпечатанное клеймом в голове лицо, долго и задумчиво рассматривая его надутые от разочарования щеки. джисону становится неуютно. сзади доносится чей-то хриплый возглас: – этого парнишку не приглашали, на выход! массивный одноклассник почти вплотную к минхо подходит, заставляя того отшатнуться на добрых несколько метров назад. он почти невесомо цепляется пальцами за рукав джисона в попытке найти защиту. хан даже умиляется на секунду. ли минхо? на вечеринке? на пошлой, грязной вечеринке? откуда тут взялся ангел? – все в порядке, он со мной. – джисон кивает, прежде самому себе, потому что недоволец уже не обращает на них должного внимания. – я должен сказать спасибо? – минхо бросает небрежно, но и этого джисону вполне достаточно. минхо застенчиво ковыряет ботинком ковёр, сдувая со лба пряди из растрепанной копны волос (сегодня он без привычной укладки лаком), и хан замечает блестящий гвоздик в чужой мочке. так непривычно было видеть его в обычной (привычной) для джисона одежде. совсем другой человек. – все хорошо? почему ты здесь? молчание, короткий смешок – ли незаметно проскальзывает мимо него и кротко пожимает плечами напоследок. минхо был загадкой. тем, что не поддавалось разумному объяснению. – ещё один стакан...ещё только один, – джисон бурчит сам себе под нос, провожая взглядом широкую спину минхо, который лишь скромно останавливается в углу и с нескрываемым любопытством наблюдает за импровизированным танцполом. беспокойство захлестывает с головой, топит настойчиво в болоте, потому что минхо вновь переводит взгляд на джисона и улыбается, натягивая уголки губ с дешевым блеском вверх. хан на это лишь неловко чешет затылок. черт, его улыбка – это оружие массового поражения. но минхо явно не должен быть здесь (наверняка), а пока он лишь застенчиво наливает в стакан какую-то жуткую муть. хан не знает почему, но он следит за ли весь вечер, и он совсем не помнит или не хочет вспоминать, как и почему он вываливается вместе с ангелом в угольно черной футболке на свежий воздух, хватает его под воздушную руку и несёт в сторону, подальше от пьяных подростков и своих недоумевающих друзей. он кричит ему что-то на ухо, и они тут же срываются на бег в сторону широкого поля. темнота за считанные секунды обволакивает их тела, облизывая прохладой ночи, и хан вновь тянет минхо за собой вглубь высокой травы. они почти синхронно спотыкаются и падают на землю, почти синхронно раскидывают руки в стороны и смеются: громко, в самое небо, зная, что только оно их услышит, что только оно сохранит их секрет, который теплится на кончиках пальцев случайными прикосновениями к плечам. на небе не видно ни звездочки. – ты сегодня очень красиво выглядишь, – прежде чем джисон успевает подумать, это просто вылетает из его рта, и он выдыхает горячий воздух вверх, расплываясь в улыбке. он знает, что минхо шокированно смотрит на него, и для этого ему даже не нужно поворачиваться, – ты уверен, что у тебя не будет проблем, когда ты вернёшься домой? ли задумчиво молчит, и джисон думает, что снова не получит ответ на свой вопрос, приподнимается на локтях, пока не слышит протяжный вздох сбоку, и холодное касание в области шеи. пальцы неторопливо рисовали что-то на загривке, оставляя ожоги из цветов, пока другая ладонь свободно покоилась на колене, и джисон с интересом следил за смущением, которое заливало абсолютно все лицо минхо. от него несло пьяным разморенным человеком на несколько километров вперед, который неторопливо пытался сложить что-то элементарное у себя в голове. – вообще-то, я не собирался сегодня возвращаться домой. – вкрадчиво, насмешливо, так по-ребячески развязно. джисон давит тихое "хорошо", немного застенчиво отводя взгляд в сторону. что этот ли минхо, черт возьми, творит так бесстыдно с его сердцем? – ты классный. – о, ну спасибо. – нет, ты прям...классный, – на выдохе, и глаза минхо вновь наполняются звездами. – я знаю. – тц. – ли с разочарованием закатывает глаза, – как ты можешь так спокойно это говорить... – а я, что, заставляю твоё сердце трепетать? минхо моргает несколько раз, и его губы тут же стягиваются в одну линию. джисон на это делает наигранно удивлённое лицо, хотя внутри все от беспокойства вновь переворачивается. – хочу быть таким, как ты, – вместо ответа выпаливает ли, и прячет лицо в тени под широким подсолнухом. джисон заметно смеётся от восхищения. – и какой же я? – ты... – минхо перекатывается на живот, сбивая под собой подол футболки, обмазанной в грязи, и вздыхает, – надоедливый и глупый парень. – эй! – джисон тянет того за рукав футболки, и ударяет ладонью по плечу, будучи удивлённо улыбчивым, – это, вообще-то, не комплимент... – нет, но это лучше. ты – это ты, такой, какой есть. со своими недостатками... живой. джисон замирает, чувствуя робкие прикосновения пальцев к своему предплечью и слыша шорох чужой одежды. минхо подобрался слишком близко: он дышит прямо в лицо, чуть скосившись к напряженной левой скуле, ладаном и какими-то сладкими, липкими леденцами. глаза перед ним расширяются мгновенно, не отрывают мутного взгляда от переносицы джисона, который – на выдохе вперёд, прижимаясь холодной кожей лба к чужому. минхо улыбается: его уголки губ загибаются вверх, дрожа непроизвольно от натянутых до боли щёк, а веки опускаются. руки смиренно складываются крестом на чужом животе, контролируя прерывистое дыхание хана. – ты настоящий. а я – нет. боль, которая срывалась с чужого языка, молниями разрезала вдоль кожу по бедрам и выше, вспарывала до костей. но джисон совсем не чувствует её, он благородно – захлебывается и хочет выбросить кассету с заедающими в голове чужими словами, которые готовы устроить в скромном мире джисона целую революцию. у минхо – язык в липовом мёде лакается и ласкается, и дыхание джисона постепенно приходит в норму, и руки перестают так сильно дрожать на напряженном животе. чужой большой палец гладит кожу сквозь ткань толстовки, а минхо все ещё сидит с закрытыми глазами, считая вдохи и выдохи. джисон улавливает лишь шуршание какой-то живности в траве и яркой стрекозой трепещущие ресницы под тенью ночи. минхо – это светящееся чудо. интересно, ли чувствует то же, что чувствует джисон? какую-то неизвестную им обоим платоническую связь. это что-то необъяснимое тянулось между ними длинной красной нитью, в настоящем почти неразрывной, укрепляющей их трепет в груди робкими взглядами и едва уловимым в дыханиях запахом звёзд с туманной пылью раннего утра. жар лица минхо в мгновение пропадает, и джисон почти разочарованно стонет, потому что ли, отстранившись, вновь прячет глаза за тенью подсолнуха.

***

откровенно говоря, эта ночь казалась сказкой. весь тот тайный шёпот остался лишь старым воспоминанием, оседавшим лёгкой пыльцой на неуложенных сальных волосах, на кончиках которых запеклась полевая грязь. с рассветом пропал и туман вместе с запахом несуществующих звёзд, и все вернулось в привычный ритм жизни: минхо вновь надел свою белую рубашку, залачил волосы, так старательно делал вид, что джисон – незнакомец из его тайных снов. минхо хрустит печеньем на подоконнике в оранжерее. джисон замечает его, пока сбегает с физкультуры и перепрыгивает через забор. он робко машет парню, запыхавшись, с громкими ударами сердца в горле от пробежки, он опускает руку минхо на спину, приветственно улыбаясь: а ли лишь резко вздрагивает, сбивая руку, как что-то инородное и пряча боль за горшком с дикими цветами. джисон замечает длинную алую полосу из под воротника белой рубашки: она ползет струной по шее и сбивается в жесткой ткани на лопатках. дикий виноград на усыпанной родинками белесой коже кое-как сокрыт серыми отклеивающимися пластырями, которые оставляют зелёные сухие следы на красных рубцах. такое себе сочетание. – минхо? джисон аккуратно разворачивает к себе за плечи, и приседает перед тонкокожим на корточки. большой принц в маленьких руках хана дрожит, сбивает дыхание заметно громким всхлипом и жмурит глаза. джисон хватает за щеки, стирает солёные дорожки с постаревшей от боли кожи, хочет сцеловать их с дрожащих потемневших век, да не может. он слышит гудение сердца в ушах, и по-рыбьи хлопает губами в попытках хоть что-то сказать. "портрет дориана грея" валится в клумбу вместе с контейнером из под печенья, похоронив под собой росток. хан шепчет "дыши", почти касаясь верхней губой длинного носа с одинокой влажной от слезы родинкой на крыле, правда надеясь, что из чужого рта наконец начнёт выходить воздух вместо сдавленного сквозь зубы скулежа. царапая пальцами плечи, минхо беззвучно, но истошно кричит, и хан почти слышит его красивый голос в собственной голове. в воздухе настойчиво витает запах гнилой крови, смешанной со слюной. джисон бережно гладит чужую влажную макушку, прижимает к себе, шепчет: – не реви. ты сильный, уже все глаза выплакал, не надо. минхо сдерженно кивает, а джисон считает и пересчитывает сорванные пластыри, аккуратно собирая их с чужой спины. порез глубокий, надорванный, сочится красным, воспаленная кожа вокруг подсвечивает прозрачную кожу. но хан не поддаётся панике, улыбается в чужое лицо: – цветочный мальчик, долго ты будешь прятаться в оранжереях в попытках убежать от настоящего мира? мальчик рассыпается хризантемами, вновь отталкивает от себя сахарные плечи в страхе. – всегда. минхо – это не библия в старом переплёте, это не службы по воскресеньям и не замаливание грехов, это не скромные рубашки с запахом ладана и пост. минхо – это жестокие побои от отца за то, что не вернулся домой той ночью, за то, что надел свою тайно купленную одежду, за то, что пропустил вечернюю службу. минхо – это самокопание и храброе сердце, это покорность и смирение. джисон видит глубже: вспарывает кожу аккуратно, проникает в самое сердце. он видит улыбку минхо, искреннюю, свободную, с блестящими гвоздиками брекетов, и она в их маленьком тайном мире светит только джисону, принадлежит только джисону. он даёт себе обещание, разрезая голыми коленями землю клумбы в оранжерее, сидя перед лавочкой с занозами и прижимая к своему плечу чужую влажную макушку, пропитанную ладаном и запахом свежего хлеба, что сможет узнать настоящего минхо. сможет увидеть его без фальшивой оболочки. и, наверное, в этот момент он понимает, как сильно любит. как готов собственное сердце вынуть, как готов бросить вызов всему миру, но только чтобы заставить минхо улыбаться.

***

джисон хватает минхо за руки после школы, широко улыбается. он счастлив, и он хочет сделать минхо таким же счастливым. глубокий след на спине уже затянулся новой кожей и родинками, минхо вновь улыбается так же ярко только наедине с джисоном и прячется по углам серых комнат, когда того нет рядом. болезненный диагноз, неизлечимо больное сердце, и укрытие, безопасное место, как таблетки и терапия, только в тёплых ладонях главного хулигана с открытыми бицепсами: их хотелось украсить полевыми цветами, сделать большой букет, потому что джисон очень любит цветы. джисон впускает минхо на чердак вместе со сквозняком. множество лампочек горят разноцветно, отбрасывая лучи на скошенный потолок и простыни, натянутые на подлокотники и стулья. импровизированный дом мечтательно качался в такт сердцу минхо, который, не разувшись, так и замер на последней ступеньке хлипкой лестницы. поддерживающие ладони подталкивают в спину, не давая сделать шаг назад, в пропасть, туда, где ждёт удар головой о холодный пол. – тут только ты и я. – напоминает бесполезно. минхо мечтательно запрокидывает голову вверх, чувствуя, как пол уходит из под ног, а потолок расплывается в море бликов. – это ты сделал? джисон кивает, сдерживая улыбку, потому что минхо светится ярче всех огней в комнате. он откидывается назад, врезаясь головой в мягкую подушку и поднимает руки к небу на простыне: на ней множество созвездий. тревога уходит, её сменяет лишь тягучий мед тепла и уюта. джисон смотрит украдкой на расслабленный профиль минхо, подперев щеку ладонью, на то, как играется красный луч на его родинке на носу, невольно засматривается. – ты пялишься. – минхо разворачивается на подушках лицом к хану, и у того белые бабочки грызут сердце. – снова. – знаю, – джисон пододвигается ближе, шурша одеялами, наполненными цветами, и заставляет минхо вжать шею в плечи: то ли от близости их лиц, то ли от едва уловимого запаха сигарет, – ты красивый. минхо моргает часто – милая привычка – и улыбается одним уголком губ, отвлекаясь на нитку на чужой футболке, подцепляя её треморными пальцами в кольцах. – не говори чепухи. хан вздыхает, набирается смелости на несколько лет вперед, и перехватывает ладонь, играющую с нитками на воротнике. минхо сбивается, кашляет, заставляя себя посмотреть в серьезные глаза напротив. вновь шумит одеяло, ломая изнутри стебли хризантем, потому что джисон придвигается еще ближе, заслоняя звезды над чужим лбом собственной тенью. – думаешь, я вру? – шепотом, тише, чем дождь, моросящий за окнами, – ты очень красивый, минхо, ты самый красивый, как снаружи, так и внутри... – ты не знаешь меня настоящего... – со мной ты все еще фальшивка? – минхо отводит взгляд, и джисону приходится обжечься о чужой подбородок, – посмотри мне в глаза и скажи это. а минхо молчит. мучительно долго ковыряется взглядом в чужих глазах, и у джисона начинает жечь глазницы: он не моргает, пытается запечатлеть каждую эмоцию на лице минхо, и медленно переплетает с ним пальцы, пуская корни дерева под костяшки. – к черту все! – минхо внезапно кричит, пугая джисона, и вновь откидывается на подушки с задранным подбородком и глупой улыбкой, – могу ли я смыть с себя это? "желательно всю оболочку вместе с личностью" остается крутиться на языке. и хан собственноручно смывает толстый слой лака с чужих темных волос, бережно впускает пальцы в пушистые пряди на затылке. цветочный мальчик пахнет его шампунем, сидя на бойлере и размахивая ногами, качает головой в разные стороны, пока джисон приносит ему свою одежду: самую лучшую и чистую. яркая футболка с микки маусом, которую минхо долго-долго разглядывает, лыбясь мельчайшим деталям на растянутой ткани, становится символом его кратковременной свободы и желанной причиной счастья этим вечером. простыни все так же пахнут цветами, когда минхо утыкается в них носом, а джисон - домом, который укрывает в объятиях со спины, крепких и надежных. джисон шепчет на ухо сказку, воспроизводя кассету идеальной жизни в чужой голове, избавляя от переживаний хотя бы на эту короткую ночь, потому что те на утро - с новой силой, и подтверждением этому – лишь смятые цветы в простынях на воздушном матрасе, оставленная кассета на сваленном стуле в углу. домик из одеял безвозвратно рассыпается одним неаккуратным движением от переполняющей злости.

***

– хочешь, мы сбежим вместе? джисон ловит ли в их секретном месте по умолчанию: грязном туалете на третьем этаже. парень обеспокоенно заглядывает в чужие темные глаза и ужасается: они налились кровью, склизким болотом хлюпают ресницами из под густой челки непривычно незачесанных назад волос. но вместо злости на хана обрушивается громкий смех, пускающий мурашки по всему телу. – ну какую же чепуху ты говоришь, джисон, снова, – минхо утыкается лбом в чужое плечо в очередном приступе смеха, но тут же затихает, прикрывая глаза и массируя пальцами чужой цветочный бок, – прости, что ушел утром... – я не обижаюсь, – хан аккуратно касается пальцами чужого подбородка, боясь, что мальчик перед ним вот-вот рассыпется от одного неаккуратного движения, подобно домику из простыней, – тебя снова избивал отец? это все из-за меня? и ответа не нужно было, чтобы понять, что так и есть. вновь сбежать из дома, не предупредив, остаться неизвестно где на ночь. джисон чувствовал себя ужасно, ведь именно он стал причиной поведения минхо, он побудил настоящую личность выйти наружу, показать себя настоящего. но плохо ли это? и смог бы минхо справиться с давлением и бросить вызов тому, что изо дня в день заковывает его в рамки и делает из него бездушную марионетку, не давая права выбора. ли грустно усмехается, пряча покрасневшие глаза в грязном окне, а макушку – в теплом плече. на улице пустая детская площадка с лужами на качелях угнетала. они долго молчат: хан наслаждается размеренным дыханием ли, медленно поглаживая ледяные покрасневшие костяшки парня, а минхо, кажется, пытается собраться с мыслями, чтобы что-то сказать. – не стоило мне оставаться у тебя, – минхо грубо режет фразой, его взгляд вдруг становится абсолютно пустым, и хан бы не признал того мальчика, который всего день назад прижимался к его груди переполненной стеблями спиной в попытках насытиться любимым теплом, – не стоило нам вообще сближаться...это все неправильно и... за дверью шорох бьет по ушным перепонкам, и джисон испуганно моргает, и минхо отшатывается в сторону, выдергивает с силой руку из чужой. он смотрит на собственную ладонь с отвращением, тут же спрыгивает с уже чистого подоконника и даже не поворачивается перед тем, как уйти. у хана сердце в ушах гудит, и глаза слипаются от слез. он давно не плакал, не царапал стену ногтями в припадке тревоги, которая своими шипами впивалась в горло и заставляла вскопать все могилы в собственном животе. а он один. совершенно один в окружении пыли и грязи, плесени прямо под носом. ему на лоб ровным тактом падают все новые капли с протекающей крыши. они ледяные, но ощущаются на коже горячим воском. больно. ничтожно больно и незаслуженно. в голове снова всплывает полный отвращения взгляд минхо, и джисону вновь хочется ударить себя.

***

они не разговаривают несколько недель перед тем, как вновь сталкиваются лбами в тесной комнате с караоке. джисон думает, что судьба - та еще сука, пока потягивает энергетик, не замечая, как тот начинает течь по подбородку. минхо дурачится со своим новым другом, чонином, и джисон наблюдает завистливо, закинув ноги на уже подвыпившего феликса, который тянет какую-то старую песню в микрофон, крича в самое ухо. хан сверлит взглядом скромную улыбку ли, топя в себе боль и обиду за невысказанные слова в тот день в туалете на третьем этаже. или же их нужно было сказать еще раньше: в самое ухо шепотом в домике из простыней или же под огромной тенью подсолнуха в пьяном бреду? джисону нужно срочно подышать, унять панику, от которой в глазах потемнело. джисон вызывается первым, когда просят принести напитки. его любовь была одета в выглаженную белую рубашку, из карманов которой высыпались толстые стебли, его любовь пахла страхом и гнилым ладаном, его любовь шла по пятам и скромно наблюдала из тени, пока джисон пытался не вырвать все волосы на голове в попытке сдержаться от резкого порыва сжать до хруста сломленное тело. его любовь все еще с отвращением смотрела на него из окна грязного туалета в кошмарных снах. в коридоре темно, и в этой темноте каждое прикосновение чувствуется ярче и жарче, оставаясь ожогами на изрешеченных болью телах. джисон аккуратно притягивает к себе цветочного мальчика за кривые швы жилетки, и выдыхает в ухо, впитывая в себя тепло, исходящее от чужой распаренной кожи. – пожалуйста, джисон, – голос минхо надрывный, жалобный. он скулит ему в кожу, впиваясь ногтями в чужие лопатки, и у хана разрывается сердце, ломается, – я не могу. хан вздыхает, чувствует чужое сердцебиение прямо под своим и поднимает голову вверх, смаргивая неожиданно постыдные слезы. минхо пришел к нему, оттолкнув совсем недавно. их двоих необратимо тянуло друг к другу. и если минхо пытался это отрицать, ужасно и мучительно долго, то джисон не скрывал своей заинтересованности, сбивая мальчишку с правильного пути. и даже сейчас, находясь так близко, что можно было сосчитать все поры на красивом носу парня с испуганными глазами, джисон совсем не боится: он готов идти до конца. но ломать минхо - последнее, чего он хочет. поэтому он отстраняется, мучительно долго, не выпуская чужой руки из своей. она немного шершавая и теплая, дрожит, как осиновый лист, отзываясь взаимной дрожью по всем фалангам. хан мечтательно рассматривает их сцепленную ладонь и улыбается. как глупо, но, кажется, в голову совсем несвоевременно лезут те глупые мечты и желания о долгой и счастливой семейной жизни вместе. – скажи, минхо, – джисон заправляет за ухо цветочную прядь незалаченных пушистых волос и улыбается, – что ты чувствуешь? – что...чувствую я? – ли был сбит с толку и смущен, ковырялся пальцами в нитках собственной жилетки и отвлекался на громкие звуки, исходящие из комнаты с караоке. – да, прямо сейчас, – хан делает шаг вперед, почти наступая на чужие лакированные ботинки. минхо нервно пятится назад. – отвращение? так же, как тогда, когда ты убежал, причинив мне боль. раз, джисон аккуратно сжимает чужую ладонь и улыбается, раскрывая губы, подобно крыльям бабочки, два, в комнате с караоке начинается новая композиция, три, бедро скатывается по округлому подоконнику, затылок мажет по холодной раме, а сердце больно замирает с проросшим стеблем любви прямо насквозь. – когда я делаю так, – джисон наклоняется совсем близко, вдыхая полной грудью любимый цветочный аромат, будто собирая пыльцу с чужого кончика острого носа: у него в глазах черти играют, а минхо жмурится, отказываясь сталкиваться своим воздушным шоколадом в зрачках с чужим взглядом, от которого – с радостью принять собственную смерть, – что ты чувствуешь? ты все еще ненавидишь меня? джисон вновь сталкивается с болью, когда веки напротив расцветают. – я чувствую отвращение к самому себе, – минхо задыхается, хватается за собственный воротник и расстегивает несколько пуговиц, – потому что я чувствую слишком много того, чего никогда не чувствовал... и это неправильно, я не должен чувствовать все это к тебе... – потому что я парень? – джисон удерживает чужие запястья в своих руках, когда минхо истошно кричит внутри и пытается выбраться, – кто сказал тебе, что это неправильно? не слушай своих родителей, если считаешь иначе, ты имеешь право... – ты не прав, – минхо снова жалобно скулит, склонив голову к стене и бездумно вцепившись взглядом в перегоревшую лампу на потолке, – и я запутался...это сломает мне жизнь, но... хан пригибает лоб к коленям, восстанавливая дыхание и пытаясь привести в порядок собственные мысли, в которых – налитые красным губы, изогнутые в гримасе боли. губы, которые необходимо было вскрыть собственными, освободить от лепестков, захороненных заживо. – ты все еще хочешь посмотреть со мной на звезды? – минхо осторожно решается. и джисону, кажется, дают второй шанс.

***

черепица крыши джисона оказалась скользкой и неудобной, но мальчики, упершись ногами в трубу, облокотились поясницами в выступающее покрытие, разрезая тишину громкими звуками сочных яблок. минхо мечтательно запрокидывает голову вверх, касаясь темными отросшими прядями, убранными наполовину в тугой хвост, плеч, ловя ртом отблески очередной звезды на шершавом полотне. – правда красиво? а джисон не смотрит на небо: он трепетно трогает взглядом сияющие пятна на профиле минхо. – да, – джисон вновь перекатывает между чесоточных пальцев яблоко, – красиво... а потом встречается с испуганными глазами ли, в которых снова отражаются звезды вперемешку с воздушным шоколадом. дежавю. их тайная встреча на поле под широкими подсолнухами. только сейчас все небо усыпано звездами. их ночь в домике из одеял. только сейчас звезды настоящие. "тебе нравится смотреть на звезды?" и даже виноватая, слегка глуповато влюбленная улыбка джисона не могла смягчить шок, выступающий на лице мальчика, будто впервые, который сходил медленно, отслаиваясь толстой коркой от густо багровеющих щёк и опадая на черепицу вместе с выпущенным из пальцев яблоком. фрукт тут же катится по откосу и срывается в неизвестное под тяжелый вздох минхо вместе с робким касание кожа к коже: их голые ободранные об лозу дикого винограда на стене дома колени соприкасаются и каются. – могу ли я? – шепотом, пробирающим до костей. его любовь не вмещалась ни в одну из огромных коробок, оставленных пылиться в гараже, но джисон умело мог показать её. она разрывала его изнутри, пытаясь вырваться наружу и схватиться тёплыми лапами за чужую обмороженную ночной цепкой прохладой руку. и минхо не сопротивляется, боится, но даёт любить и любит в ответ, дает второй шанс, ластится ближе, укрываясь объятиями терпкого запаха кофе и носом – в свитер в зацепках на чужом животе. тепло. они долго держатся за руки, пока доедают оставшееся яблоко на двоих, слизывая сок с собственных пальцев, отсчитывают секунды прежде, чем погаснет одинокий фонарь на улице, точно так же, как они отсчитывают до конца их времени вместе. больно и почти до слез минхо жалобно кусает собственные пальцы, стараясь на скатиться вниз со скользкой черепицы, пока джисон успокаивающе осыпает бабочками от соленых губ кожу цветочного мальчика: в дрожащий подбородок, в уголок губ, в переносицу, в висок, сбивается со счета, пока удерживает в голове лимит поцелуев. и вся его любовь не уместилась бы даже в самую большую в мире коробку, зато умело – всего в трех словах: – я люблю тебя. и минхо сначала сдавленно ойкает прямо в губы, нервозно по-детски и смущенно, а потом все же отвечает, обвивает холодными руками чужую шею, даёт распустить цветущий бутон на собственных губах, потому что любит тоже и хочет в будущем посвятить самую длинную, самую тяжелую хоровую песню джисону, заставить его заплакать, зная, что это искусство может быть создано для него. джисон знает, что минхо – это что-то родное и близкое, но одновременно с этим – непостижимо запретное. он не может ухватиться руками крепко, задержаться надолго, не наблюдая, как тает в руках чужая кожа. а минхо ненавидел утро: тогда он возвращался в ад, который вырыл собственными руками в крупных мозолях. и минхо не позволит видеть джисону больше, чем идеальную картинку темной ночи, которая так благоразумно замаливает все грехи, пока джисон крепко держит за руку, пока зацеловывает капли на иссохших от любви щеках, чувствует, что динамит вместо сердца истошно стонет, подпевая церковному хору в голове минхо. и, кажется, боль наконец уходит.

***

в давящей полутьме спальни слегка пахло цветами из простыней. джисон пересчитывает костяшки на чужих пальцах-веревочках, целует каждую, пока пушистая макушка щекочет ключицы, и терпкий запах чистого постельного белья окутывает обнаженные уставшие тела, пока до утра остался всего один ничтожный час. а минхо вдруг тянет вперёд оголенную руку и останавливается в сантиметре от предплечья джисона, надрывно улыбается, признается в самой главной своей тайне: – отец никогда не бил меня. джисон недоумевающе впивается в чужой бок, наблюдая за почти исчезнувшими следами побоев на смуглой коже (кое-где все-таки останутся шрамы на всю жизнь), а минхо иступленно смотрит в потолок, сминая в руках стянутую с тела широкую футболку. – тогда кто? – я, – виновато. причиняющий себе собственноручно боль мальчишка – вот настоящий преступник в этой воображаемой камере жизни. стоило ли джисону догадаться об этом раньше? и признание рассыпается на два мира: один любил и любил, признаваясь, другой – заглушал в себе любовь точными ударами в хрупкую кожу, давясь на выходе тяжелым "사랑". искупление, покаяние – вот чем трактовалось это в собственной библии в голове. – мой отец знал о моей нездоровой любви, поэтому сказал, чтобы я вылечил это. пианино грубо фальшивит, и джисон испуганно чешет руки, разглядывает обнаженную грудь, плечи, живот, на которых когда-то были яркие синяки и длинные сочящиеся красным полосы, джисон слышит в голове крики минхо от боли, когда он, сгибаясь, сам заносил над собой тяжелую руку. жалость. неужели это было выходом? – почему ты молчишь? – минхо скатывается руками по дивану и виновато тычется носом в складку на шее. неужели любовь джисона была чем-то настолько ужасным для минхо? стало бы лучше, если бы её и вовсе не было? – пожалуйста, джисон, – минхо обжигает слезами ледяную шею, вцепляется треморными пальцами в живот, который перестал вздыматься вовсе, – скажи хоть что-нибудь. джисон хочет уснуть и проснуться в лучшем мире: с минхо или без – неважно. увидеть минхо с опущенной головой над иконой вместо того, чтобы каждую ночь возвращаться мыслями к сгорбленной фигуре, которая, зажмуривая до звезд с полотна ночи на скользкой черепице, плачет, наносит удар за ударом крапивой по спине. или вовсе никогда не увидеть минхо, который о существовании мальчишки с кудрявой челкой вовсе не знает. пустые глазницы проваливаются в неведение, пока перед носом – любовь в пропитанных ладаном свитерах грустно качает головой в такт мелодии из соседнего двора, успокаивающе гладит чужие пальцы. бабочка-поцелуй опускается на лоб мертвеца, запечатывая на могильной плите оба имени, сцепленных гнойной яблочной косточкой.

***

сотни глаз прижимали к полу тяжелым прессом, угнетали. узнать, в чем дело, было проще, чем ожидалось: ещё утром феликс и чанбин скинули эту проклятую фотографию джисону. без подписи. и теперь, казалось бы, знает весь мир. все эти любопытные рыбьи глаза, изогнутые в смехе рты и полные отвращения налитые красным щеки – все это смешалось в одну сплошную кашу и преследовало джисона с самого первого шага на порог школы. минхо упорно не отвечал, отключил телефон и не появлялся в этот день в школе. и правда, был бы хан немного трусливее, он бы тоже не пришёл, никогда бы не пришёл. феликс осторожно садится рядом, молчит. хан прикрывает глаза на секунду, траурно вздыхая, и поворачивается к другу, заставляя сквозь забитое стеблями горло сказать чётко, без дрожи в голосе: – если хочешь мне что-то сказать, говори. феликс лишь опускает виновато голову, вспарывая ухоженными ногтями углы коробочки из под сока, и улыбается одним уголком губ, смещая веснушку на щеке чуть выше. – я просто в замешательстве. – он аккуратно сжимает чужое плечо, – ты нам ничего не рассказывал. и мне жаль, что так вышло, – шепотом. джисону не нужна жалость или признание его чувств от своих друзей. джисону даже не нужно правосудие, не хочется найти того ублюдка, который так подло сделал фотографии целующихся влюблённых мальчиков на крыше, когда ещё горел одинокий уличный фонарь. ему плевать, что теперь вся школа видела это, что, возможно, его друзья отвернутся от него. но ему было не плевать на безопасность минхо, ведь казалось, что именно из-за джисона все это произошло. и если они думали, прижавшись друг к другу до перебоев в лёгких, что все неприятности закончились, и минхо наконец перестанет наносить себе увечья в попытках избавить себя от лишних чувств, то теперь, когда минхо даже не может ответить на звонок джисона, теперь, когда его родители точно знают, чем занимался их сын в свободное время, теперь абсолютно ясно, что у этой дешёвой, плохо написанной сказки определённо трагичный конец.

***

минхо был летом, пришедшим прохладным сентябрем. теплым, согревающим в своих объятиях, с россыпью родинок на шее и спине. он был любовью, нежной, трепетной, родной, которую любил джисон, как свою самую любимую композицию. лето закончилось. минхо уехал спустя неделю после происшествия с фотографией. джисон прячет холодный нос в коленях и вслушивается в шум волн, прикрыв глаза. на улице конец ноября, песок холодит участок оголенной кожи на спине из под задранной толстовки. дрожащие пальцы то и дело крутят бумажный красный журавлик, а в голове все еще самыми жёсткими иголками выбит образ минхо. хан тогда изо дня в день борется с осуждением со стороны семьи, незнакомцев из школы, учителей. пытается дозвониться до минхо, ждёт, плачет по ночам, ждёт, храня у себя все вещи, которые насквозь пропахли ладаном, ждёт... хан видит минхо в последний раз спустя пять дней после молчания чужого мобильника. пробравшись днем через чужой забор, юноша ждал, пока из окна наконец покажется растрепанная макушка, цветущие уставшие глаза и привычная полуулыбка, скосившаяся в одну сторону, от которой в груди вновь разливается долгожданное лето. по стеклу стучат несколько раз, и джисон внезапно ловит руками красного журавлика. минхо смотрит грустно, с некой благодарностью, прижавшись лбом к стеклу, а джисон хочет, чтобы тот уже наконец открыл окно, чтобы протянул руки и вновь коснулся, вновь поцеловал, точно так же, как в ту ночь на крыше, точно так же посмотрел, свободно и воодушевленно, как в домике из простыней, чтобы был так же храбр, как в ночь на грязном поле. но ли ничего из этого не делает, лишь прикладывает палец к губам, когда видит, что джисон хочет что-то громко сказать. он медленно качает головой на тихое, сказанное одними губами джисоново "открой", и закусывает губу, видя, как сжимаются чужие пальцы на красном журавлике. их разделяли всего лишь стекло и метр расстояния, но джисону казалось, будто между ними сейчас тысяча километров и жгучий холод. хотя, именно так и случилось. минхо остался хану таинственным незнакомцем из снов, не оставил после себя абсолютно ничего, бесследно исчез, так и не сказал джисону, что любит. джисон не мог знать, любил ли минхо так же сильно, как он, если все же не бросил вызов ради того, что ему было дорого. маленький человек трусливо сбежал, подавляя в себе боль и позор, вернулся в свой кокон. монах в красном переплете – узник, закованный в цепи в собственном монастыре. и это было его конечным предназначением в жизни. лето закончилось вместе с кучей цветов в простынях: они завяли, превратившись в сухую, никому ненужную, траву. хан глухо шмыгает носом и смаргивает влагу на сахарных глазах. небо хмурится, волны бьют о прибрежные скалы все сильнее. новая касается худых мысов джисоновых кроссовок и уносит за собой смятый наполовину красный журавлик. так почему эти же цветы все еще не могут завять в груди джисона?