Santo Diavolo

Чонгука сразу после самоубийства отца отправили жить к бабушке, и, хотя Черён присматривала за тем, чтобы каждое воскресенье он вместе с ней и Чимином ходил в церковь, она никогда не просила его молиться, петь или вставать на колени перед алтарем. Соцработники рассказали старушке об ужасном лете, которое пережил мальчик, пока умирала его мать, и она решила: не надо ничего навязывать, ходит в храм каждое воскресенье — вот и ладно. Зная, что преподобный Ким временами может переусердствовать в попытках привести колеблющихся новоприбывших к Богу, Черён сходила к нему через пару дней после приезда Чонгука и объяснила, что внук придет к вере своим путем, когда будет готов. Висящие на крестах звери и кровь на бревнах втайне впечатлили старого священника — в конце концов, не все ли выдающиеся христиане были фанатиками? — но он пошел старушке навстречу и согласился, что, наверное, это не лучшее средство для ознакомления молодого человека с религией. — Я понимаю, к чему ты клонишь, — сказал Ким. — Незачем превращать его в чудика. Священник сидел на церковных ступенях и чистил карманным ножом желтое подвядшее яблоко. Стояло солнечное сентябрьское утро. На нем был выходной костюм поверх выцветшего полукомбинезона и белой рубашки, истершейся у воротника. В последнее время у него постреливало в груди, и его знакомый должен был свозить его к новому доктору в Сеул, но пока еще не появился. — Это что еще значит, Сунмин? — спросила Эмма. Ким оторвался от яблока и поймал на себе жесткий взгляд женщины. Он не сразу понял, что сказал, и морщинистое лицо залилось краской от смущения. — Прости, Черён, — спохватился он. — Я не об Сокджине, ни в коем случае. Он был хорошим человеком. Одним из лучших. Что там, до сих пор помню день, когда он был спасен. — Ничего, — сказала она. — Незачем умасливать покойников. Уж я-то знаю, каким был мой сын. Просто не приставай к мальчику, а о большем я и не прошу. Чимину же, с другой стороны, религии всегда было мало. С Библией он не расставался, даже таскал с собой в туалет; и каждое утро вставал раньше всех и целый час молился на коленях на рассохшемся деревянном полу рядом с кроватью, где спал. Хотя мальчик не помнил ни одного из родителей, большинство молитв, которые он позволял услышать Черён, были за душу убиенной матери, а большинство немых молитв — о новостях о пропавшем отце. Старушка снова и снова говорила ему, что лучше забыть о нём, но Чимин не мог о нем не думать. Почти каждую ночь засыпал с мыслями о том, как он поднимается на крыльцо в черном костюме с иголочки, и все тут же становится хорошо. Это дарило ему слабое утешение, и он позволял себе надеяться, что с Божьей помощью отец правда однажды вернется, если он еще жив. Несколько раз в неделю, вне зависимости от погоды, он навещал кладбище, усаживался на голую землю у могилы матери и читал вслух Библию.

***

Хотя Чонгук никогда не доставлял серьезных неприятностей, Черён отчетливо видела в нем Сокджина, особенно когда дело доходило до драки. К четырнадцати годам его несколько раз выгоняли из школы за то, что он распускал кулаки. Выбери время, вспоминал он уроки отца и выучил эти уроки крепко: подлавливал очередного врага одиноким и беззащитным в туалете, или на лестнице, или под трибунами в спортзале. Впрочем, по большей части в городе знали, что паренек он отходчивый, и, к его чести, большинство драк, в которые он влезал, начинались из-за Чимина: защищал его от хулиганов, издевающихся над его набожностью и острым личиком. Чимин, хоть и был всего на пару месяцев старше Чонгука, уже выглядел иссушенным — бледная зимняя картофелина, сверх меры пролежавшая на грядке. Он любил его, как родного брата, но иногда было стыдно входить утром в школу и знать, что он робко следует по пятам.

***

Когда бы старушка ни спрашивала его о драках, Чонгук всегда вспоминал отца и давний сырой осенний день, когда они защищали честь матерь на той стоянке. Хотя это и был лучший день, проведенный с Сокджином, Чон никому о нем не рассказывал — хотя, если на то пошло, о скверных днях, которые последовали вскоре, тоже не распространялся. Так что просто отвечал, слыша в уме слабые отзвуки отцовского голоса: — Бабушка, в мире полно сукиных детей. — Боже мой, Чонгуки, почему ты так говоришь? — Да потому, что это правда. — Ну, может, тогда стоит за них помолиться, — предложила она. — От этого же вреда не будет? — В такие времена она жалела, что просила преподобного Кима предоставить мальчику возможность обрести путь к Богу на собственных условиях. Насколько она видела, Чонгук всегда был на грани того, чтобы свернуть в противоположном направлении. Он закатил глаза; она так на все отвечала. — Может, и не будет, — сказал он, — но Чимин уже за нас обоих намолился, и что-то не вижу, чтобы это шло ему на пользу.

***

На восемнадцатый день рождения Чонгука дядя Хосок вручил ему пистолет, завернутый в мягкую ткань, и пыльную коробку патронов. — Это отца твоего, — сказал ему старик. — Немецкий «Люгер». Он его с войны принес. Думаю, он бы хотел, чтобы пистолет достался тебе. Старик не видел пользы в короткоствольном оружии, так что спрятал его в коптилке под половицей сразу после того, как Сокджин уехал. Прикасался к нему, только чтобы время от времени почистить. Увидев восторженное выражение на лице у мальчика, он порадовался, что ни разу не поддался соблазну и не продал пистолет. Они как раз доели ужин, и на подносе посреди стола остался последний кусочек жареного кролика. Хосок все думал, оставить его на завтрак или нет, а потом взял и принялся обгладывать косточку. Чонгук бережно развернул ткань. Единственным оружием, которое его отец держал дома, была винтовка двадцать второго калибра, и Сокджин никогда не разрешал ее трогать и тем более стрелять. Хосок же, напротив, посчитав мальчика уже взрослым дал ему карабин «Ремингтон» под дробь шестнадцатого калибра и сводил в лес на охоту. — В этом доме надо уметь обращаться с оружием, если не хочешь помереть с голодухи, — сказал ему старик. — Но я не хочу ни в кого стрелять, — возразил в тот день Чонгук, когда Хосок остановился и показал наверх: там, в вышине, по веткам прыгали две серые белки. — Ты вроде бы нынче утром ел свиную корейку? — Да. Старик пожал плечами. — Кто-то же убил и разделал свинью, правильно? — Наверно. Тогда Хосок вскинул собственный дробовик и выстрелил. Одна из белок упала на землю, и старик двинулся к ней. — Главное, старайся не раздолбать их в труху, — сказал он через плечо. — А то нечего будет на сковородку положить. От слоя смазки «Люгер» в дрожащем свете керосиновых ламп в обоих концах комнаты сиял как новенький. — Никогда не слышал, чтобы он об этом рассказывал, — сказал Чонгук, поднимая оружие за рукоятку и целясь в окно. — В смысле, о службе. — Мать часто говорила ему, что кое о чем отца лучше не спрашивать, и в первую очередь ему не стоило задавать вопросы о том, что он видел на войне. — Да, знаю, — кивнул Хосок. — Помню, когда он вернулся, я сам хотел послушать про япошек, но каждый раз, как спрашивал, он опять заводил речь про твою мать, — старик доел кролика и выложил кость на тарелку. — Черт, кажись, в то время он даже имени ее не знал. Просто возвращался к себе домой — да и увидел, как она обслуживает столики в какой-то едальне. — «Деревянная ложка», — подсказал Эрвин. — Он как-то раз возил меня туда, когда мама заболела. — По всему видать, он на всякое на островах насмотрелся, — сказал старик. Поискал глазами тряпку, потом вытер руки о комбинезон. — Я так и не узнал, ели они покойников или нет. Чонгук закусил губу и сглотнул комок. — Это лучший подарок в моей жизни. В этот самый момент в кухню с бисквитным кексом в миске вошла бабушка. Посреди кекса горела единственная свечка. За ней следовал Чимин в голубом комбинезоне. В одной руке он держал спичечный коробок, а в другой — рассохшуюся кожаную Библию. — Что это? — спросила старушка, увидев у Чонгука «Люгер». — Это пистолет, мне Сокждин подарил, — сказал Хосок. — Я решил, пришло время передать его мальчику. — Ох, — вздохнула Черён. Поставила кекс на стол и схватилась за подол клетчатого фартука, чтобы утереть слезу. Вид пистолета снова напомнил о сыне и об обещании, которое она не сдержала столько лет назад. На миг все затихли, будто знали, о чем думает старушка. Потом Чимин чиркнул спичкой и пропел: «С днем рождения, Чонгук». Зажог свечку — ту же самую, с которой несколько месяцев назад праздновали его собственный восемнадцатый день рождения. — Толку от него все равно с гулькин нос, — продолжал Хосок, не обращая внимания на кекс и кивая на пистолет. — Нужно стоять в упор, чтоб чего подстрелить. — Давай, Чонгук, — сказал Чимин. — Проще камнем кинуть, — пошутил старик. — Чонгук? — Вот дробовик — другой разговор. — Загадывай желание, пока свеча не сгорела, — поторопила его бабушка. — А это девятимиллиметровые патроны, — заметил Хосок. — В магазине их нету, но они смогут заказать. — Быстрее! — крикнул Чимн. — Ладно-ладно, — сказал парень, укладывая пистолет на ткань. Наклонился и задул крошечное пламя. — И чего ты пожелал? — спросил Чимин. Он надеялся, что желание как-то связано с Господом, но, зная Чона, особенно не обольщался. Каждый вечер он молился, чтобы он проснулся с растущей в сердце любовью к Иисусу Христу. Чимину была ненавистна мысль, что он закончит дни свои в аду. — Ты же знаешь, что спрашивать нельзя, — сказала старушка. — Это ничего, бабушка, — сказал Чонгук. — Я загадал, чтобы отвезти вас всех в Окнюдон и показать, где мы жили. Там было славно, на холме. По крайней мере, пока мама не слегла. — А я никогда не рассказывал, как жил на острове Чеджу? — спросил Хосок. Чонгук взглянул на женщину и Чимина и подмигнул. — Не-а. Что-то не припомню. — Господи, снова-здорово, — пробормотала Черён, пока Чимин, улыбаясь про себя, снимал огарок свечи с кекса и убирал в коробок.