Santo Diavolo

      

***

Ровно в девять часов тем же вечером Хан Бонхо повесил на витрину магазина Мод табличку «Закрыто» и выключил свет. Зашел за стойку и достал со дна холодильника целую упаковку пива, потом вышел через черный ход. В переднем кармане рубашки у него лежал маленький транзисторный приемник. Хан сел на шезлонг, открыл пиво и закурил. Он уже четыре года жил в фургоне за этим бетонным зданием. Сунул руку в карман, включил радио как раз тогда, когда объявили, что бейсбольная команда «YMCA» отстает на три рана в шестом иннинге. Играли на Западном побережье. Бонхо прикинул, что там всего около пяти часов дня. Забавно, как устроено время, подумал он. Задумавшись он мельком посмотрел на холм он увидел, как тонкая фигурка пролезла под колючей проволокой и теперь направляется к нему. Уже почти стемнело, но, когда человек подошел ближе, мужчина понял: это мальчишка Кимов. Он никогда не видел, чтобы тот спускался с холма в одиночку – вроде бы ему не разрешал отец. Но как раз сегодня они похоронили мать, и может, теперь порядки сменились, сердце мужчины оттаяло. Мальчишка был в белой рубашке и новом комбинезоне. – Здоров, – сказал Бонхо, когда Чонгук подошел ближе. Лицо у мальчика было исхудавшим, потным и бледным. Выглядел он плохо, даже очень. Казалось, все лицо и одежда у него вымазаны кровью. Чонгук остановился в паре метров от продавца и выключил фонарик. – Магазин закрыт, – сказал Хан, – но если что надо, могу открыться. – Как можно связаться с полицией? – Ну, либо наделать делов, либо позвонить по телефону. – Можете позвонить? Я никогда не пользовался телефоном. Хан Бонхо выключил радио в кармане. «MLB» все равно раздолбали в пух и прах. – А на что тебе шериф, сынок? – Он умер. – Кто? – Мой папа, – сказал Чонгук. – У тебя же вроде умерла мама? На миг на лице мальчика отразилось замешательство, потом он покачал головой. – Нет, мама умерла три дня назад. Я говорю про папу. Мужчина встал и нашарил в штанах ключи от задней двери магазина. Спросил себя: что, если мальчишка спятил от скорби? Он помнил, как ему самому было тяжело, когда умерла мать. От этого по-настоящему не оправишься, ему ли не знать. До сих пор вспоминал ее каждый день. – Заходи. Наверняка хочешь пить. – У меня нет денег, – признался Чонгук. – Ничего, – ответил старший. – Будешь должен. Они зашли, и продавец откинул крышку металлического холодильника с газировкой. – Какую любишь? Мальчик пожал плечами. – Вот, – сказал Хан. – Я в детстве его любил, – он передал мальчику бутылку и почесал однодневную щетину. – Значит, звать тебя Чонгук, да? – Да, сэр, – сказал мальчик. Положил фонарик на стойку, сделал глубокий глоток, потом еще. – Ладно, так с чего ты взял, что с твоим папой плохо? – Из-за шеи, – сказал Чонгук. – Он себя порезал. – Это у тебя не кровь ли? Мальчик опустил взгляд на рубашку и руки. – Нет, – сказал он. – Это пирог. – Где твой папа? – Около дома, – ответил мальчик. – В лесу. Бонхо залез под стойку за телефонным справочником. – Ну слушай, – сказал он. – Я-то не прочь позвонить за тебя в полицию, но чтоб ты мне мозги не пудрил, понял? Они выдумки не любят, – всего пару дней назад какая то женщина заставила его сообщить в полицию об очередном извращенце, который якобы подглядывал в окно. Пятый раз всего за два месяца. Диспетчер просто повесил трубку. – А зачем мне обманывать? – Ну да, – сказал мужчина. – Пожалуй что незачем. После звонка они с Чонгуком вышли через заднюю дверь, и Хан забрал там пиво. Обошли магазин и сели перед ним на скамейку. Бонхо открыл еще пиво и закурил. Помедлил секунду, потом предложил сигарету из пачки Чонгук. Мальчик покачал головой и сделал еще глоток газировки.

***

Смена Мин Юнги уже почти кончилась, когда по рации поступил вызов. Еще двадцать минут – и он бы забрал свою девушку и направился в свой любимый ресторанчик. Он помирал с голоду. Каждый вечер после работы они с Чеён ехали либо туда. Ему нравилось терпеть весь день без еды, а потом накидываться на чизбургеры, картошку фри и милк-шейки, залакировать все парочкой ледяных бутылок пива по дороге домой, откинувшись на сиденье, пока Чеён дрочит ему в пустой стаканчик из-под «Пепси». Хватка у нее была, как у амишской молочницы. Все лето такие идеальные вечера следовали друг за другом, как на параде. Самое лучшее она приберегала на медовый месяц, что вполне устраивало Мина. В двадцать один год он всего шесть месяцев как вернулся из армии мирного времени и не торопился связывать себя семьей. Хотя Юн пробыл помощником шерифа всего четыре месяца, служба в такой глуши, уже сулила множество преимуществ. Можно грести деньги лопатой, если вести себя осторожней и не зарываться, как его начальник. Нынче фотография круглой дурацкой рожи шерифа красуется на передовице «Мод Газетт» три-четыре раза в неделю, часто без видимой причины. Граждане над ним уже посмеиваются. Юнги планировал стратегию собственной избирательной кампании на пост шерифа. Надо-то только накопать грязи на шерифа перед следующими выборами – и они с блондинкой, как только сыграют свадьбу, переедут в новенький домик. Он слышал, там в каждом по две ванные комнаты.

***

На лавочке перед магазином сидел продавец, пил пиво и болтал с каким-то мальчишкой. Юнги вышел из машины с фонариком. Продавец был унылым задрипанным придурком, хотя помощнику шерифа и казалось, что они примерно одного возраста. Некоторые люди рождаются лишь для того, чтобы их похоронили; мать у Мина была такой, и ему всегда казалось, что потому-то его старик и ушел – хотя тот и сам был не подарок. – Ну, что у нас сейчас? – спросил Юнги. – Надеюсь, никто там опять в окна не подглядывал. Хан наклонился и сплюнул на землю. – Если бы, – вздохнул он, – но нет, это из-за отца этого пацана. Мин навел фонарик на тощего темноволосого мальчишку. – Ну, что такое, сынок? – спросил он. – Он умер, – сказал Чонгук, подняв руку, чтобы заслониться от света. – А они как раз его бедную матушку сегодня схоронили, – вставил Бонхо. – Вот жизнь-то. – Значит, у тебя умер папа, да? – Да, сэр. – Это у тебя кровь на лице? – Нет, – сказал Чонгук. – Нам кто-то принес пирог. – Это же не шутка, а? Ты же знаешь, я тебя посажу в тюрьму, если это шутка. – Почему вы все думаете, что я вру? – спросил Чонгук. Юнги посмотрел на продавца. Бонхо пожал плечами, опрокинул банку пива и осушил залпом. – Они живут на вершине, – сказал он. – Вот малец тебе покажет, – потом встал, рыгнул и пошел за магазин. – У меня, может, будут потом к тебе еще вопросы, – окликнул Юнги. – Вот жизнь-то. И больше мне тебе нечего ответить, – услышал он Бонхо. Мин посадил Чонгука на переднее сиденье и поехал к вершине горы. Наверху свернул на узкую грунтовку среди деревьев, которую показал мальчик. Замедлился и пополз еле-еле. – Никогда не бывал в этих краях, – сказал помощник шерифа. Опустил руку и тихо расстегнул кобуру. – Здесь давно никого не было, – сказал Чонгук. Глядя в окно на темную чащу, он понял, что забыл свой фонарь в магазине. Понадеялся, что успеет вернуться раньше, чем Пак его кому-нибудь сбагрит. Бросил взгляд на ярко освещенную приборную панель. – А вы включите сирену? – Зачем людей пугать? – Да здесь некого пугать. – Значит, здесь ты живешь? – спросил Юнги, когда они подъехали к маленькому квадратному домику. Ни тебе света, вообще никаких признаков жизни, не считая качалки на крыльце. Трава на дворе вымахала по меньшей мере на полметра. Слева стоял старый сарай. Юнги припарковался за проржавевшим пикапом. Типичная деревенщина, подумал он. Кто знает, во что он тут влезет. В пустом желудке булькало, как в сломанном унитазе. Чонгук вышел не отвечая и встал перед машиной, поджидая помощника шерифа. – Сюда, – он повернулся и пошел за угол дома. – Идти далеко? – спросил Юнги. – Не очень. Где-то минут десять. Мин включил фонарь и последовал за мальчиком по краю заросшего поля. Они вошли в лес и прошагали несколько сотен футов по протоптанной тропинке. Мальчик вдруг остановился и показал в темноту перед собой. – Он там. Помощник навел фонарь на человека в белой рубашке и выходных брюках, завалившегося на бревно. Сделал несколько шагов поближе, разглядел порез на шее. Вся рубашка спереди пропиталась кровью. Он принюхался и чуть не блеванул. – Боже мой, сколько он уже тут лежит? Чонгук пожал плечами. – Недолго. Я уснул, потом прихожу – а он тут. Мин сжал ноздри и попытался дышать через рот. – А чем тогда так разит? – Это от них, – сказал Чонгук, показывая на деревья. Юнги поднял фонарь. Вокруг висели животные разной степени разложения, некоторые на ветках, а другие – на высоких деревянных крестах. Высоко на одном из крестов, словно какая-то отвратительная христоподобная фигура, была прибита мертвая собака в кожаном ошейнике. У основания другого лежала голова оленя. Мин нашарил пистолет. – Твою мать, пацан, это что за херня? – спросил он, посветив на как раз тогда, когда тому на плечо шлепнулась белая извивающаяся личинка. Тот стряхнул ее небрежно, как листик или семечко. Юнги попятился, поводя револьвером. – Это молельное бревно, – прошептал Чонгук. – Чего? Молельное бревно? Чонгук кивнул, не сводя глаз с тела отца. – Только оно не помогло.

***