цветок цинсинь

Чайльд не рассчитывал на такой исход, когда принял Форму Духа. Сейчас он, наверное, был похож на картофельное пюре. Его кости ужасно болели, связки на ногах ныли, а сам он был не лучше потрёпанной собаки, выброшенной на улицу. Сил хватило на то, чтобы телепортироваться на одну из вершин Заоблачного предела, где ни одна живая душа не смогла бы наблюдать за его жалким состоянием. Кровь из бока текла слишком сильно. Один из стражей постарался на славу. Тарталья не думал, что сможет в этот момент проклинать Дотторе сильнее, чем когда-либо. Выживший из ума придурок, который не посчитал нужным запечатать фабрику со Стражами Руин, и даже не деактивировал роботов. Как можно было быть настолько гениальным и феерически тупым одновременно– для любого оставалось загадкой. Аякс пытался перевести дух, подпитаться энергией священного места, войти в резонанс со своей гидро-силой и выглядеть получше трупа. Оставалось надеяться, что эта задумка не закончиться позорной кончиной у чёрта на куличиках. Его тело тут вряд ли найдут. Птицы с радостью начнут клевать полуживого человека, чуя приближающийся конец – это будет смерть, которую сложно назвать боевой честью. От своих мыслей Тарталья хрипит, пытаясь приподняться на локтях. Хотя бы для того, чтобы проверить собственные силы. И в этот момент, солнце, которое так ярко ослепляло на вершине горы, затмилось. Взгляд с трудом фокусировался на окружающем мире, превращая мир в круговорот неясных картинок. С пятой попытки разглядеть происходящее, он определил: над ним возвышался парень. Вид у него был недоброжелательный. Мальчик хоть и был щуплым, невысокого роста и выражал вселенскую грусть, но Аякс был уверен – тому ничего не стоит запинать его до смерти. Не вселяло уверенности и копье, которое парень держал в руке, будто готовясь к драке. – Каким идиотом нужно быть, чтобы по собственной воли использовать Глаз Порчи, – говорит парень, окидывая Тарталью презрительным взглядом сверху, будто рассматривает мерзкую букашку. – Мальчик, уйди от сюда. Не видишь, я не настроен на разговоры, – Тарталья шипит, пытаясь принять сидячее положение, однако все его конечности слишком слабы, чтобы выдерживать вес тела. – Мне безразличен твой настрой. Я не потерплю чудовищ вроде тебя на территории священного места, – парень откидывает волосы назад, слегка щурясь от солнечного света. Зелёные пряди переливаются изумрудом в копне сине-фиолетовых тёмных волос. Похоже, что он хранитель этого места. Обычно у адептов и архонтов выделяются прядки волос. Тарталья понял это слишком поздно – уже когда его надул старик Чжун Ли. – Что пристал? Не видишь, у меня глаз бога? – фыркает Тарталья, пытаясь ткнуть на свисающую с пояса безделушку. – Думаешь, что глаз бога безоговорочно дарует спасение и понимание? Что ты посланник богов и тебе прощается всё? Представления смертных такие приземлённые, – парень снова сжимает копье в худой ладони. Тарталья делает глубокий вдох. Главное, не нарваться на неприятности сейчас. Это совсем неподходящее время для мордобоя. В любой другой ситуации он бы сам спровоцировал драку с этим заносчивым индюком. – Я ничего про это не думаю. Иди заниматься своими делами: букеты пособирай или нарвись на схватку со слаймами. У тебя совести нет, – Тарталья морщится от того, как сильно прострелило болью раненный бок. Кровь ещё сильнее окрасила серую рубашку. Если так пойдет и дальше, то он долго не протянет. – Я и занимаюсь своими делами. Мой долг – бороться со злом, нечистью и мерзкими душами, которые отравляют это место своим существованием. Я адепт Сяо – последний из защитников народа Ли Юэ, – парень выпрямляется, окидывая пристальным взглядом территорию вокруг. После его хищные пустые глаза возвращаются к Тарталье, и пилят в нём дыру. Аякса это раздражет: он прошёл слишком тяжёлый жизненный путь, чтобы какой-то пройдоха смотрел на него как на паразита. – А, так ты из этих. Мой тебе совет на жизнь: обзаведись собственными интересами, прежде чем поучать других. Если ты попал в вечное рабство служения архонтам и жителям Ли Юэ, то это лишь твои заботы, – Чайльд знает, что лучше держать язык за зубами, иначе может вспыхнуть конфликт, который очевидно не кончится в его пользу. Но он ничего не может с собой поделать. После Бездны желание устраивать склоки и раздоры стало непреодолимым. Ему казалось, что он намеренно выискивал раздраи, поводы для ссоры и драк. Из-за этого отец и отправил его в Фатуи – характер Чайльда стал невыносимым и сильно беспокоил жителей деревушки. Тарталья и дня не мог прожить без того, чтобы не закатывать шоу и не вносить хаос в скучную жизнь захудалого поселения. Он начал питаться негативом, болью, слезами и жалобами людей. Самую малость такие вещи его веселили и прибавляли сил. – Твоя душа гниёт, оттого ты и не понимаешь важность борьбы с тьмой. Когда-то я тоже стал таким, и дорого поплатился. Теперь я навеки обречён испытывать страдания, – парень стал грустнее, но на этот раз взгляд печальных глаз стал мягче. Он продолжал смотреть в глаза Чайльду, заставляя чувствовать себя некомфортно. Это были глаза, полные печали, тягот и тяжёлых мыслей. Тарталья знал этот взгляд: таким он иногда видел самого себя в зеркале, уставшего от сделок с совестью. – Слушай, ты не поверишь, но я тоже сражаюсь за свой народ. То, что куча зазнавшихся небесных уродцев посчитали себя выше всех, никому не делает хорошей службы. Когда-то и до вас, их псов, это дойдёт. Однако, я гарантирую, что будет уже слишком поздно, –Тарталья пытается выровнять дыхание после пылкой речи. Его сил не хватает на то, чтобы выдавливать слова из рта и дышать одновременно. Сложившаясь ситуация бесит ужасно, чтобы смиренно промолчать. – Я понимаю. Я не понимаю, к чему грязные методы. Ты не сможешь служить народу, если умрёшь, пытаясь стать чудовищем. И не будешь честен с собой, если выберешь жестокие уловки ради всеобщего блага – это противоречит здравому смыслу, – парень неожиданно присаживается рядом, больше не нависая скалой над ослабшим телом напротив. Тарталья вздыхает с облегчением. Так он чувствует себя безопасней. Его боевые рефлексы не дают порой спать по ночам, когда рядом кто-то шевелиться. Так что такой ход значительно успокаивает. Можно будет неожиданно воткнуть парню кинжалы в бок. Так он сможет выиграть время. Однако, Чайльду нечего ответить. Он и сам согласен с утверждением — это то, что долго терзает его промозглыми ночами. Он не жестокий урод, вроде Дотторе, который хочет достигнуть цели любыми методами: похищать детей, пытать пленников и проводить эксперименты. Он чурается пыток, в то время как Синьора никогда от них не отказывалась и считала единственно верным дисциплинарным ходом для провинившихся агентов Фатуи. От такого его тошнило. Чайльд любил бойни, хаос и зов сражения, но ему были отвратительны бесчестные поступки. – Вижу, ты и сам задумался. Мне не хочется убивать тебя, поскольку я вижу в твоей душе остатки света. Ещё не поздно всё исправить, – адепт неожиданно касается окровавленного бока Аякса, и Чайльд чувствует ужасное жжение. Он кричит во всю глотку, хотя для него это совсем неестественно. Обычно он молча переносит боль. Варится в собственном соку, упивается страданиями и болью – оставляет всю гниль для себя самого. Рана стягивается надрывисто, а кости вправляются на место. Это ощущается как ад. Заживление длится вечность, и только после наступает покой. Чайльд не заметил, как обратно упал на землю, корчась в агонии. Боль отступала волнами, разбиваясь об искалеченной тело. – Я видел печать Бездны на твоей душе. К сожалению, я не в силах убрать подобное. Считай, что это твоё личное противостояние тьме внутри себя. Говорят, что люди, помеченные Бездной, обречены стать чудовищами или умереть в муках. Поэтому сражайся с этим каждый день, – парень смотрит на Чайльда пристально, будто пробирается в самое нутро. Тарталья чувствует себя странно, будто с души скинули огромный балласт, который тяготил всё это время – долгие годы затянутой ноши, взваленной на подростковые веснушчатые плечи. Почему-то ему хочется расчувствоваться. Такое желание давно покинуло его, ещё с 14 лет, когда он летел вниз в Бездну. Иногда он мог расчувствоваться от письма Тони, и одна слеза скупо проливалась на пожелтевшие листы. Но в данной ситуации это казалось неуместным. Однако, глаза мокрели, и он с трудом удерживал подступившие слёзы. – Я стараюсь, но ничего не получается. Ничего не получается. Я разрываюсь на две части, и у меня нет ни одного единственно правильного выхода. Я не могу покинуть Фатуи – это несёт опасность для моей семьи. Я не могу не использовать Глаз Порчи, ведь это обязательно для выполнения миссий. Я не могу разочаровать отца. Но я не могу превратиться в что-то ужасное и неразумное. Я не хочу всю оставшуюся жизнь мучиться в агонии. Я просто, – Чайльд не замечает, когда слёзы брызгают из глаз, а голос срывается на хрип. Ему так больно внутри, что сдерживаться становится невозможным. Сяо всматривается в него спокойно, а после кладёт холодную руку на плечо. Парень тихо похлопывает Тарталью по плечу, будто подстраиваясь под странную мелодию. – Иди за тем, что говорит сердце, а не разум. Тогда ты поймешь, какой выбор окажется верным. Если ты предашь себя, то это всегда окажется неверным, – парень неожиданно поднимает руку над его головой, и аккуратно вплетает туда цветок цинсинь. Цинсинь – символ одинокой небесной души, что застряла между враждебными для неё мирами. Так было написано в книгах, которые Чайльд взял почитать у Чжун Ли. Дурацкие сказки, написанные для традиционных стариков. Почему же сердце разбивалось на куски, когда он наблюдал за спокойным, но опустошенным лицом Сяо? Он понимает его? Никто его не понимал. Даже сам Тарталья себя не понимал. – Я обещаю тебе, – тихо прошептал Тарталья. Неожиданно силы начали покидать его, когда Сяо зарылся рукой в спутанные волосы. Тихий шорох растений убаюкивал уставший разум. – Пообещай себе, – донеслось сквозь шум травы и ветра, которым обдувало горы Заоблачного предела. В следующую минуту Чайльд засыпает крепким сном. Закатное солнце касается его медных волос и отдаёт остатки своего тепла. На утро он очнётся, слабо помня события ушедшего дня. Возможно, его бой с самим собой был проигран, но это не значит, что он проиграл войну.