Ветер крепчает

      «Даме в беде». Внутренне меня всю передёргивает — угроза со стороны Аккермана более чем осязаема. В ушах всё ещё звучит эхо выстрела, перекликающееся с далёкими уже воспоминаниями из Подземного города.       Тусклый отблеск лучины подмигивает мне в стеклянном боку бутылки на прилавке, прогнивший в некоторых местах от постоянной сырости подземелья, пол под ногами двух амбалов у меня за спиной поскрипывает, когда они переминаются с ноги на ногу, а грубо ошкуренная столешница под рукой ничуть не помогает успокоиться. Как и пугающе близкая дверь, ведущая на задний двор. «Вы были нам полезны в прошлом…»       Осклизлый шёпот пробирается в сознание, мешая концентрироваться на настоящем. А на чём мне, чёрт возьми, сконцентрироваться здесь и сейчас? На кровавой луже, растекающейся у меня под ногами? На ухмылке Аккермана? На застывших солдатах? На ошмётках чужой плоти на своей одежде? На… Боже. Мысли путаются, а отдельные кусочки мира вокруг крутятся, как в детском калейдоскопе. Мне нужен какой-то якорь. Как тогда. Мне нужен…       «Мама. — Голос совсем уже взрослого сына из воспоминаний настойчиво ввинчивается в мой внутренний хаос. — Когда поддаёшься страху, ты делаешь ошибки, грубые ошибки. И Кенни воспользуется твоей слабостью незамедлительно. Поэтому соберись, сейчас же. Не проиграй этому сукиному сыну».       Эти слова прочищают мне мозги, собирая бессвязные осколки реальности в гадкое, но всё же настоящее. Я глубоко вдыхаю полной грудью, будто бы только что вынырнула после долгого погружения. Точно, мне надо собраться. Потому что снаружи ждёт моя фасолина. И потому что где-то далеко, в безопасности одной из секретных штаб-квартир, Фарлан и Изабель тоже ждут, когда я приду и мы все сможем снова вернуться домой. Картинка счастливых детей и домашнего уюта обволакивает, амортизирует от творящегося прямо передо мной ужаса. Вспоминается наша маленькая каморка на два этажа и счастливые в канун Нового Года малыши. И я собираюсь, закрывая эмоции на засов. Слёзы, ночные кошмары, бессонница… всё это будет потом.       Сейчас же я брезгливо встряхиваю папкой пару раз, счищая с неё — насколько это вообще возможно — то, что осталось от секретаря, и, не глядя больше вниз, делаю последний шаг вперёд, к судейскому подиуму. Под ногой противно хлюпает. Сначала надо выжить. Не меняясь в лице, я протягиваю, а через секунду уже просто грубо впихиваю заляпанную папку в руки замершего, как олень в свете фар, секретаря Верховного Главнокомандующего и, ни слова не говоря, оборачиваюсь лицом к залу. Сильный железистый запах пробирается в мозг, намекая, что внизу, прямо у меня под ногами, всё ещё лежит на редкость неаппетитное зрелище. Снова смотреть на это? Да ни за что.       Ледяные пальцы не с первой попытки нащупывают пряжку на юбке, но ремешок поддаётся быстро. Эффектным, надеюсь, движением, я снимаю верхний слой привычной экипировки. Плотная ткань шуршит по бёдрам, игриво обнажая весь арсенал, скрытый до этого от любопытных глаз. Со стороны Военпола раздаётся тихий присвист, но мне не до того. Надо выжить. Глядя чётко на Аккермана, я походя накрываю труп освободившейся тканью и, не отвлекаясь больше на эту картину, плавно подхожу к единорожьей трибуне, снизу вверх взглянув на лучшего убийцу внутри Стен. Чёрная бровь неспешно приподнимается, а лицо Потрошителя расплывается в шкодливой улыбке. Весь его вид будто бы спрашивает: «Ну и что ты на этот раз задумала, Кучеряха?» Сейчас увидишь, дорогуша.       Я смело протягиваю руку, жестом предлагая передать мне оружие, из которого был произведён выстрел. К левой брови присоединяется и правая. Да-да, просить готовое к использованию оружие у угрожающего тебе незамедлительной расправой убийцы — так себе затея, откровенно попахивающая шизой. Ну а что поделать-то? Я поясняю уже вслух своё чудачество:       — Благодарю за своевременную помощь, сэр. Однако я вынуждена попросить вас передать мне оружие на пару секунд. — Кенни в ответ на это предложение хмурится, ненавязчиво накрывая ладонью кобуру, из-за чего я вынуждена пояснить: — Обещаю, что незамедлительно верну его обратно.       Я делаю манящий жест рукой, и под испытующими взглядами со всех сторон Аккерман медленно, нехотя достаёт свой пистолет — на секунду у меня ёкает сердце, потому что передаёт оружие мне эта гнида дулом вперёд. Заряженным дулом. Но продолжаю я всё так же ровно:       — Видите ли, сэр, в зале суда ношение оружия не запрещено, однако запрещено иметь при себе заряженный, готовый к использованию огнестрел.       Раздаётся щелчок, и сразу же за ним, едва различимое за моими следующими словами, тихое «клик»:       — Ваша модель использует двузарядные картриджи, поэтому одновременно с первым выстрелом, второй заряд уже находится в патроннике. — Я демонстрирую вылетевший мне на ладонь тяжелый, ударного типа снаряд старого, но оттого не менее популярного сейчас на чёрном рынке образца, профессионально перехватываю пистолет за ещё тёплое дуло, передавая его обратно убийце, и поворачиваюсь к залу, чуть повышая голос: — Можем ли мы теперь продолжить? Мне уже жуть как надоел весь этот цирк.       Мой вопрос адресован Закклаю, всё ещё с неясным мне пока выражением разглядывающего прикрытое моей юбкой безобразие. После моих слов он наконец отмирает, вздрагивая, и словно бы тоже возвращается в реальность. Повскакивавшие с мест солдаты один за другим опускаются обратно на стулья, с неприязнью и даже каким-то… омерзением, что ли, окидывая меня с головы до ног. Видимо, роль бессердечной суки даётся мне как никогда раньше хорошо. Меня же лично при этом интересует на редкость банальный вопрос: какого хрена никто даже не пытается предложить, ну не знаю даже, убрать тело, например? И это я-то у них бессердечная.       Дариус громко прочищает горло, привлекая всеобщее внимание:       — Кхм! Благодарю вас… госпожа Селезнёва, за соблюдение протокола. — Он рассеянно принимает клятую папку, сверлит её пару секунд мрачным взглядом, и наконец осторожно откладывает в сторону, на самый край стола. — Полагаю, что за неимением обвиняемого будет довольно глупо с нашей стороны судить уже мёртвого преступника. Госпожа Селезнёва, проследуйте на своё место для продолжения трибунала. Мы переходим к вынесению меры пресечения.       То есть они реально оставят труп просто валяться тут до самого конца? Солдаты, чтоб их. Я поправляю давящую на виски фуражку, ещё больше приминая волосы и пряча за козырьком глаза, и молча, избегая чужих взглядов — особенно безжалостно ярких, цвета летнего неба глаз в первом ряду, — прохожу на своё место около Шита. Только там меня едва заметно, но крайне ощутимо начинает потряхивать прямо на стуле, и оставшаяся часть этого клятого цирка проходит совершенно мимо меня.       Я сама в это влезла. Да, из-за того, что одной белобрысой скотине захотелось заманить моих детей в Разведкорпус. Но взвалить на себя всю ответственность было моим решением. Помнить об этом становится как никогда раньше сложно — на плотной серой ткани у судейского подиума медленно расплываются бордово-коричневые разводы. И это — последствие череды моих выборов. И действий Смита, чёрт бы его побрал.       Всё сливается в неясный шум, оставленный мною на столе патрон в какой-то момент исчезает в чьей-то руке — я даже не смотрю в чьей. Нет сил.       Я уже видела смерти раньше — того совсем юного солдатика за стеной, Андреаса Шульца. Да и в прежней жизни, в работе спасателя, чего только не случалось… Хотя, пожалуй, нет. Такого всё-таки не случалось. Да, бывало, что мы находили мертвецов, было не успевали довезти пострадавших до госпиталя, а если и довозили — что с ними было дальше уже меня «не касалось». И я тогда ещё, по-первости, дурочка наивная, думала, как тяжело мол не знать, выжил ли человек после моей помощи или нет. Дура. Это всё равно было лучше, чем когда люди умирали при транспортировке. Например был один случай с оторванной валуном ногой: мы не успели восполнить недостаток крови, а потом была у меня первая высотная эвакуация с вертушкой, резкий набор и сброс высоты, шок и остановка сердца у пациента. Или ещё вот однажды была пережатая на несколько часов рука, которую мы, по настоянию самого же пациента, попытались спасти — итогом тогда была интоксикация, потому что этот придурок развязал «слишком давивший» жгут, пока мы не смотрели. И всё равно же раз за разом лезла обратно, за «добавкой».       Но вот такого, как сегодня, когда я буквально стала причиной смерти другого человека… Такого со мной, пожалуй, никогда раньше ещё не случалось. Хотя нет, не так. Неужели мне так нравится врать самой себе? Мерзкий голосок тонким сверлышком ввинчивается прямиком в висок: ты же ведь уже убивала, дура. Или, скажешь, умерший сразу же после рождения ребёнок для тебя уже не в счёт?       Я ухожу слишком глубоко в себя, и даже не замечаю момента, когда стулья со стороны Военпола и знати отодвигаются и наши неприятели один за другим начинают покидать зал. Шит встряхивает меня за плечо, но это оказывается не особо результативно: всё, что я успеваю, — так это прочесть по губам Аккермана что-то вроде «жду не дождусь, что ты придумаешь», прежде чем тот растворяется в тени коридоров. Ах да, у меня же сегодня на повестке дня ещё и бой с целым взводом отборных убийц, обученных лично Кенни Хрен-Попадёшь-Аккерманом. И как я могла забыть?..       Наша трибуна ещё некоторое время что-то согласует с Верховным Главнокомандующим. Плохо, отстранённо отмечаю про себя, так бы мы могли смешаться с толпой. Теперь не выйдет.       Я жду, когда нас наконец отпустят и судейский подиум опустеет, и только спустя пару секунд после этого наконец с едва различимым всхлипом прячу лицо в ладонях. Мне надо быть собранной, как никогда раньше надо, но для этого мне нужна хотя бы такая вот короткая пауза.       Пальцы сбивают надвинутую слишком низко фуражку, и она с комичным стуком падает на стол передо мной. Господи боже мой, я же вообще не справляюсь. Совершенно. Вообще ничего, что обычно работает, сейчас не помогает. Как, чёрт побери, я должна дальше действовать? Какой приказ у Аккермановской шайки снаружи? Или, скорее, «заказ»? Чёрт-чёрт-чёрт.       — Мэм, нам надо перейти в комнату. — Шит отрывает мои ладони от лица и тянет за плечо вверх, силком поднимая с такого надёжного стула. — Командор собирается обсудить план действий там, где будет немного потише.       Я в каком-то затуманенном состоянии верчу головой, замечая, что рядовые солдаты, сидевшие выше нас, остаются на своих местах.       — Всех солдат пока что оставляют в зале, — тут же поясняет спец, ловко и привычно поддерживая за плечи мою непослушную сейчас тушку в вертикальном положении. — Пиксис решил в этот раз не рисковать.       Я вяло киваю, аккуратно отступая назад и отказываясь от дальнейшей помощи — всё-таки мне надо держать марку. Вроде как. Надо же? Так, выход, выход… Мой взгляд натыкается на белобрысую макушку всего в паре ступеней от нас. Отлично. Теперь я могу идти ровно за широкой спиной с сине-белой нашивкой, не глядя больше по сторонам. Особенно в сторону других трибун. Или разведчиков.       Мик придерживает широкую дверь, что-то спрашивая, но меня хватает только на то, чтобы на пару мгновений сфокусироваться на его лице. Капитан отряда наблюдения чем-то крайне встревожен: лоб под длинной чёлкой нахмурен, а глаза смотрят остро… как тогда, в лесу за стеной. Но хотя бы в его взгляде нет ненависти — только неясные мне опасения. Понять, что он спрашивает, сейчас всё же выше моих сил. Я просто молча киваю, надеясь, что этого хватит для ответа, и подныриваю у него под рукой, взглядом натыкаясь на кроваво-красный ковёр. Моя нога замирает на мгновение, прежде чем я позволяю ворсу самого отвратительного в мире цвета мягко обхватить подошву ботинка. Я будто бы иду снова по Якутии — ковёр под ногами немного пружинит, а высокий ворс каждый раз, как болото, засасывает ступни, тормозит меня, всё никак не давая добраться по слишком длинному, чёрт побери, коридору до уже печально знакомой комнаты.       Дырявое пальто Аккермана лежит всё там же, на столике. Я оседаю на стул, неловко задевая одну из ножек — столик противно скрипит по паркету, чуть отъезжая вбок, — и нервным броском присоединяю свою фуражку к общему бардаку. Хах, заляпанный кровью и копотью тренч серийного убийцы и моя фуражка с грязно-бурыми пятнами. Ну и натюрморт, конечно, получился.       Но диссоциировать вечно мне никак нельзя — Доту и Смиту надо срочно всё рассказать, чем я, немного успокоившись, и решаю заняться в первую очередь, тихо окликая обоих. Да и это даже излишне — вокруг меня и так собрался высший офицерский состав. На спину ложится чья-то широкая ладонь, то ли в попытке успокоить и поддержать, то ли хотя бы растормошить. Я вздрагиваю, резко оборачиваясь и даже не пытаясь сейчас бороться со своей слабостью, чтобы схватиться за пустые ножны от ножа: Мик в этот раз смотрит сверху вниз участливо, с пониманием. Это, пожалуй, даже хуже, чем неприкрытая ненависть его подчинённых ранее в зале. Я с горечью морщусь и отворачиваюсь, вперившись взглядом в столешницу из какой-то красной и наверняка дорогущей древесины, и просто мерно наконец начинаю рассказывать, что видела на пароме по пути сюда и о чём говорила с Кенни в повозке и дальше, в комнате. Сколько человек плыло, сколько должны быть на крышах, какое у них вооружение. О том, что попросила предупредить Леви я тоже, на всякий случай, упоминаю.       — Вероятнее всего, заказчиком является тот же человек, которого покрывал господин Санес во время суда, — приходит к тому же, что и я, выводу присевший рядом со мной Смит.       Меня сейчас от его голоса почему-то немного корёжит, но всё личное приходится отбросить в сторону. Я тоже думала, что это, скорее всего, Рейсс, вот только… Я не успеваю додумать, потому что Эрвин будто бы читает мои мысли:       — Вот только если бы это и вправду был тот человек, то после той… встречи в перерыве он должен был, вероятнее всего, отозвать своих людей. Значит, либо госпоже Селезнёвой соврали, либо это не он.       — Я тоже об этом подумала. — Я перебираю в уме все возможные варианты, но до конца сосредоточиться у меня всё никак не получается.       Краткие мгновения собранности сменяются дрожью во всём теле, а следом за ними опять следуют спокойствие и даже апатия. Шок. Вероятно, у меня шок, отстранённо думаю я — и вообще не понимаю, как с ним справиться. Но справляться придётся. Я сглатываю ком в горле, прежде чем продолжить свою мысль:       — Чело… Кхм. Тот, кто пообещал мне… устранить отдававшего Санесу приказы аристократа, точно бы позаботился о солдатах снаружи. Если бы знал о них. А это значит, что о них не знали. И поскольку та хрень умеет читать мысли, скорее всего солдат выставили уже после их ухода. Значит, либо тот придурок как-то отдал приказ в обход чёртовой твари, что вряд ли, либо вернее всего второй вариант и заказчик вообще кто-то третий. Аккерман, кстати, тоже склонялся к этой теории, но тогда она показалась мне максимально неправдоподобной.       — Но а как же тогда мы поймём цель тех солдат снаружи, если нам даже их наниматель неизвестен? Может, его и нету? — вмешивается в наш разговор Ханджи. — Может быть, они собираются похитить кого-то из нас, чтобы потом получить что-то взамен? Иммунитет, например?       Стёкла её очков бликуют, скрывая взгляд шоколадных глаз. Сама же девушка до предела напряжена — это видно по собранной стойке и легкому тремору в опирающихся о стол рядом с моей фуражкой пальцах. Я качаю головой. Наверное, Зое сложно думать, что кто-то может попросту хотеть её смерти. Такое, обычно, далеко не сразу приходит на ум, а если и приходит, люди склонны задвигать эти крамольные мыслишки как можно дальше. Я ведь тоже раньше такой была, да?       — Ханджи, они из отдела по устранению неугодных лиц. Ликвидаторы. И иммунитет у них и без ваших тушек стопроцентный. — тихо поправляю я её. — Поэтому нам в первую очередь нужно узнать, кто конкретно из Разведкорпуса под ударом. Про меня-то и так понятно — я в дерьме по самую макушку. И весьма сильно разозлила тех ребят ещё во время нашей с ними совместной поездочки.       Мой взгляд цепляется за рукав собственной рубашки… он тоже весь в крови. И вправду «по самую макушку». Руки теперь просто чешутся снять, сорвать, счистить с себя поскорее ДНК мертвеца. Но я старательно гоню эти мысли, поднимая взгляд на собравшихся и как-то безотчётно растирая пострадавшую сегодня ни за что щёку.       Смит отчего-то хмурится, проходясь по мне цепким, мрачным взглядом, но кивает:       — Алиса права: до тех пор, пока не будет ясно, какой у них приказ, выходить на улицу попросту опасно для любого из нас.       — Но выйти придётся, — с горечью замечаю я. — И тому, кто туда сунется, я откровенно не завидую. Аккерман собирается нашими руками разобраться с… предателями в своём отряде. Но при этом играть он будет на их стороне, чтобы не потерять репутацию.       — И от этой идеи он, разумеется, не отступится, даже если мы не захотим действовать так, как он от нас требует, — понимающе продолжает Смит.       Ну хоть кто-то ещё, кроме нас с Пиксисом, начал видеть разворачивающуюся вокруг нас жопу астрономических масштабов. Я хмыкаю:       — Именно. Там, на выходе, уж будьте уверены, нас уже ожидает местный ковбой, который вместо «привет» предпочтёт сразу же ёбнуть фугасом в голову. Поэтому лучше пойти у него на поводу добровольно. У нас всего один шанс не облажаться, но я пока что даже близко не понимаю, как навязать наши условия в его сраной игре, чтобы выжить.       — Что ж, давайте думать. — заключает Эрвин, облокачиваясь локтями на стол, сплетая пальцы в замок и упираясь в них подбородком. — У нас сейчас есть несомненное преимущество — мы в правительственном здании. А значит, что кто бы ни ждал нас снаружи, внутрь они точно не войдут.       Смит на пару мгновений замирает, прежде чем осторожно высказать свои предположения:       — Судя по тому, что я видел сегодня, Кенни Потрошитель — нечеловечески силён и часто действует на так называемых «охотничьих» инстинктах. Он — серьёзный противник. Тем более с вооружённой поддержкой. Значит, надо разделить его и остальной отряд, и решать полученные задачи по отдельности. Не представляю пока что как, но, похоже, это наш единственный шанс победить.       — «Разделить», говорите? — растерянно переспрашиваю я. В голове крутятся какие-то обрывочные мысли, всё никак не складываясь в стройную картинку.       Пока мы обсуждаем ситуацию, копошившийся где-то у меня за спиной в своём саквояже Шит наконец подступает ко мне, осторожно требуя освободить ему одно плечо.       Я облегчённо выдыхаю, поскорее подскакивая с места и избавляясь и от заляпанной рубашки, и от верха моего спецкостюма под ней, оставаясь в лёгкой и приятно чистой майке. Становится уже гораздо легче, вот честно. Петер что-то колет мне в плечо. И это что-то работает. Прямо-таки пугающе хорошо работает. Кончики пальцев теплеют, а по телу разливается жгучий коктейль уверенности и бодрости. Вот только я знаю, что этот эффект будет крайне недолговечен. Можно сказать, сейчас мне дали последний рывок, за который потом придётся ещё долго расплачиваться.       — Если ты знаешь врага и знаешь себя, тебе не нужно волноваться за исход сотни сражений. Если ты знаешь себя, но не знаешь врага, за каждую достигнутую тобой победу ты расплатишься поражением. Если ты не знаешь ни себя, ни врага, ты будешь проигрывать всегда, — мерно цитирую я, аккуратно складывая грязную одежду так, чтобы завернуть бурые пятна вовнутрь. — Насчёт команды Аккермана всё более-менее понятно. Процентов на девяносто. Но что там с нашими? Сколько их? Какое у них вооружение? Кто главный?       Пиксис, наверное, видит и понимает моё состояние — всё-таки не первый год мы с ним знакомы — и потому ждёт, пока я посмотрю на него, прежде чем описать имеющиеся у нас ресурсы:       — Леви затребовал весь отряд альфа… плюс подчинённых и парочку солдат из Разведкорпуса. Всего двадцать человек. И я поставил его командовать операцией.       Я хмурюсь. Вся эта ситуация до боли напоминает мне о… Вот чёрт.       — Дот… А Нифа… — Я сглатываю. — Нифа тоже там, снаружи?       Друг моментально понимает, о чём я спрашиваю, и на пару с Шитом бледнеет на глазах. Разведчики же вокруг нас непонимающе переглядываются, в упор не понимая, какое отношение подчинённая Ханджи имеет к сложившейся ситуации.       — Значит, всё снова повторяется. — Выдыхаю, устало растирая переносицу. — Чёрт, и почему именно сейчас, а не в пятидесятом? Что ж за проклятие-то на нас такое?       Начальник вдруг хмыкает и тепло усмехается в усы, по-отечески гордо и лукаво успокаивая меня:       — Сейчас всё иначе, Алиса. — Он вдруг меняет тон, перейдя на заговорщический голос бывалого фокусника: — Во время слушания состоялся короткий обмен сообщениями — на основе переданной от тебя информации Леви решил… устроить засаду. Он пришёл к тому же выводу, что и капитан Смит — на правительственное здание ни один из наших противников не посмеет даже подумать забраться. А оно самое высокое в округе.       А до меня доходит, что это значит и что мы можем сделать. Я даже прыскаю от смеха. Ну, меньшего я от фасолины и не ожидала. Значит, в первые же секунды Нифа не погибнет. Уже хорошо.       — Все в отряде вооружены УПМ нового образца, двенадцатизарядными пистолетами и стандартным оборудованием разведчиков… — Дот вдруг отчего-то заминается, прежде чем выдать неожиданное: — А ещё твои спецы зачем-то выдали им пулемёт.       Всё вокруг замирает. Точнее замираю только я, неверяще уставившись в одну точку. Да ладно. Нет, ну это уже какое-то совсем невиданное везение.       — Мои… спецы? — На душе несмело появляется робкая тень надежды.       Я осторожно, чтобы не вспугнуть удачу, перевожу взгляд на нашего медика в поисках ответа. Они что, наделали «безопасных» боеприпасов со снотворным? И Шит согласно кивает, подтверждая мою догадку:       — Мы с Гёсслером всё подготовили.       Я облегченно выдыхаю — значит, никаких «шальных» пуль с нашей стороны не будет и убивать мы никого не собираемся, только брать живьём. А расстановка сил не такая уж и безнадёжная, если честно. Даже «неплохая», можно сказать. Если мы правильно разыграем карты, то перевес сил будет на нашей стороне. И идея Эрвина — про «разделить» — не такая уж и плохая… Хе, да, я могу что-то из этого да навертеть, вот только решение проблемы самого Аккермана, похоже, придётся взять полностью на себя. Хотя бы попробовать.       — Алиса, у тебя уже появился план? — чутко замечает перемену в моём настроении начальство.       Пожимаю плечами. Ну, как такового плана у меня нет — я не Смит, в конце концов, и действую всегда скорее интуитивно, чем продуманно. Но вот наскоро состряпанный на коленке «спасжилет» имеется. И эта идея подложить заранее соломы под задницу пришла мне ещё примерно в тот момент, когда запахло жареным в карете. И позже, когда смотрела на Аккермана в зале суда, окончательно решила, что эта моя затея будет крайне полезна. Но вот идея Смита про «разделяй и властвуй»… Она как-то уж подозрительно хорошо легла в канву моего безумия.       — Конечно. У меня же ведь всегда есть план, для любой ситуации. — Я поднимаюсь с места и достаю из правой кобуры на бедре уже свой основной пистолет, двадцатизарядный, нагло слизанный отделом с пистолета Стечкина, бегло проверяю возвратную пружину, ставлю на место затвор, защелкиваю спусковую скобу, заряжаю магазин, передёргиваю затвор и ставлю всю эту красоту на предохранитель. — Вот только ты же знаешь мои «планы».       — Знаю, — осторожно кивает Дот. — Ты собираешься пойти туда, к Аккерману, не так ли?       — Разумеется. Поиграю в «дикий запад» с лучшим из лучших. — Картинно поигрываю пистолетом, прежде чем убрать его обратно в кобуру и приняться за проверку второго, в который пойдут седативы. — Ты же ведь понимаешь, я не могу позволить Леви столкнуться с Кенни напрямую. Я… мы с тобой оба знаем, как это могло бы быть. Нельзя позволить той чуши произойти в реальности.       Мне страшно не то что произносить, даже слышать эту ересь, которую разве что в бредовом кошмаре можно назвать «планом», но сообщить я всё-таки обязана:       — Я… кое-что сделала. Не уверена, что это сработает — в конце концов, как бы ни старалась, вторым Гёсслером мне не стать. И Кенни никогда не был дураком. Но… — Я сглатываю. — Есть крохотный шанс, что моя задумка выстрелит. Точнее, не выстрелит.       — Правильно ли я понял, что Вы собираетесь лично отвлечь старшего Аккермана на себя? — Смит хмуро поднимается во весь рост, опираясь о стол и снова нависая надо мной. — При всём уважении, Алиса, Вы не можете туда пойти. Позвольте это сделать кому-то из нас: помимо того, что у Вас, судя по докладам Закариаса, отсутствует должная боевая подготовка, сейчас Вы абсолютно не в том состоянии, чтобы…       Вот только игра будущего командора на этот раз подошла к концу:       — Действуй, — перебивает его Дот. — У вас с Леви полный карт-бланш, все разрушения в городе беру под свою ответственность. Что ещё тебе потребуется для твоего плана?       Что и следовало доказать. Разумеется, никто не пустит разведчиков сейчас на улицу, под пули.       — Немножко удачи не помешало бы. — Я грустно усмехаюсь, опустив взгляд в пол.       Ну вот, теперь пути назад нет. А я, увы, совсем не уверена, что мой план не пойдёт по одному месту. А даже если и не пойдёт, то что дальше? На меня накинется целая толпа злых и хорошо обученных убивать солдат? Чёрт. Ладно, ладно, я же языкастая, как-нибудь да выберусь…       — Мне ж главное их дезориентировать, а с остальным уже Леви и сам прекрасно справится. — Я то ли успокаиваю саму себя, то ли продолжаю объяснять свою задумку начальству, и тут вдруг идея приходит сама собой. — Хм. «Дезориентировать», значит, да?       Я хмурюсь, сама не уверенная, что промелькнувшая на задворках мозга мысль и в самом деле там появилась. Но в любом случае, вариантов у меня, так-то, немного, так что лучше иметь в запасе все средства и не использовать их, чем не иметь и быстро сдохнуть. Чуть помедлив, я всё же достаю запасные пистолеты из голенищ сапог и заменяю их двумя креплениями под гранаты. И проверяю, насколько хорошо закреплены дополнительные обоймы. Они мне сегодня ой как пригодятся.       — Так, оружие для дальнего боя есть. Жаль, что ножа нет, — жалуюсь я непонятно кому вслух. — Без него как-то… некомфортно.       Петер сбоку от меня вздрагивает от моего голоса и смачно бьёт себя по лбу:       — А я-то всё думал, что забыл. Секунду! — Врач, кажется, по пояс ныряет в свой саквояж на подоконнике, по итогу доставая мой такой родной подарок от среднего сына. — Вот, Леви просил передать!       Тяжёлая рукоятка знакомо ложится в ладонь. Я подкидываю нож, с лёгкой грустью прослеживая, как мой первый подарок в этом мире прочерчивает красивый пируэт в воздухе, послушно возвращаясь обратно, и убираю клинок на положенное место — в ножны на бедре.       — Спасибо, теперь гораздо лучше. — Я печально улыбаюсь спецу. — Хотя бы секунд тридцать теперь да проживу, если всё же дойдёт до рукопашки.       Уж кто-кто, а я нисколько не обманываюсь по поводу того, что будет происходить дальше. Бойня. И неважно, что с нашей стороны намерения не столь кровожадные, потому что наши противники точно будут всеми силами стараться нас убить. И мы должны быть готовы ответить симметрично. Неужели у меня хватит сил, чтобы кого-то?..       — Вот только Алиса, — прерывает мои мысли Дот, провожая нечитаемым взглядом исчезающую в голенище моего сапога противопехотную ручную гранату. — В одном Эрвин прав: ты не в том состоянии, чтобы пойти туда в одиночку.       Я даже торможу на секунду, комично замерев на одной ноге и не совсем понимая, к чему он клонит.       — Конечно я пойду не одна. — Хмурюсь, выпрямляясь и поправляя шприцы с дополнительными миорелаксантами в патронташе на поясе. — Там ведь будет Леви.       Ну вот, оба пистолета проверила, гранаты, шприцы, нож… Вроде бы всё основное на месте. Значит, надо выдвигаться, пока солдатики из Разведкорпуса не начали проситься наружу.       — Я не об этом, а о твоём плане с Аккерманом. Леви будет занят солдатами, так что тебе нужен кто-то другой, кто защитит тебя в случае опасности. Будет крайне недальновидно с нашей стороны вот так просто тебя сейчас потерять. — Пиксис заступает мне дорогу, не давая и пары шагов от стола сделать, и кивает кому-то за моей спиной. — Офицер Закариас, головой отвечаете за Селезнёву.       Мир вокруг делает очередное сальто. Это что, шутка какая-то? Как-то сразу вспоминается и то, как Аккерман с лёгкостью возил Мика по стене за горло, и тот случай во время операции Алсос, пузыри в бутылке с алкоголем, страх в глазах солдата, когда я взяла в руки нож… Вспоминаю я и больничную палату, бледное лицо только отошедшего от наркоза после операции Мика, и комично маленькую шоколадную конфету на широкой ладони. Два раза Закариас уже избежал смерти от руки Аккермана. А бог любит троицу, как известно.       Я сжимаю руки в кулаки, до предела напрягаясь, будто готовясь к физической атаке. В оригинале Мик дожил до восемьсот пятидесятого года, до этого момента ещё целых семь лет. Семь лет его жизни. Не могу, просто не могу этого позволить.       — Нет. Только через мой труп, — тихо цежу я сквозь зубы. — Думай что хочешь, но Закариас туда со мной не пойдёт. Хватит уже нам напарываться на одни и те же грабли. Я пойду одна.       — Алиса… это не обсуждается, — отрезает командор временно объединенного рода войск. — Подумай сама: ты едва на ногах стоишь, тебе нужен кто-то опытный рядом для прикрытия.       — И ты решил, что из всех находящихся в этом здании солдат, лучше всего для этого подойдёт именно Мик Закариас? — Я комкаю легкую сорочку на груди напротив сердца, невольно растирая ноющий участок. — И как выбирал, если не секрет? По принципу «кого не жалко»?       — Алиса! — Пиксис впервые за долгое время так повышает на меня голос. — Довольно. Участие офицера Закариаса в операции не обсуждается.       Значит он не отступится, что бы я сейчас ни сказала. Но ведь… я как загнанный кролик в ужасе оборачиваюсь на непробиваемо спокойного Закариаса, сейчас сложившего руки на груди и выглядящего весьма недовольным моим… чем, недоверием? О господи, о какой чуши он там думает, интересно?       Перед глазами тут же встаёт и совсем другая картина: счастливо улыбающийся Мик, по-доброму подшучивающий надо мной после очередного падения во время нашей тренировки.       — Алис, ей-богу, ну простая же совсем фигура. — Сильная мозолистая ладонь зависает перед моим носом, приглашая ухватиться за неё. — Давай вставай, у тебя всё получится. Не с пятого, так с сорокового раза точно.       Голова Мика заслоняет солнце, отчего его волосы светлеют на пару тонов, ласково пропуская солнечные лучики дальше. Друг тепло улыбается, помогая мне встать. Ветерок игриво пробегается по плацу, волнами колыша клевер у нас под ногами.       — Давай ещё раз. Показать тебе, как правильно переносить вес?..       Это воспоминание, увы, почти сразу же сменяется совсем другой картиной. Кровавой кашей на полу главного зала в паре десятков метров от нас. И этого более чем достаточно, чтобы я перестала сомневаться.       Я прикрываю глаза. После такого Мик больше никогда не доверится мне. Но ведь это и хорошо же, правда? И он будет жив.       — Ладно. — Киваю, забирая верхнюю часть от своего костюма для УПМ из общего бардака на столе, и берусь за патронташ. — Я всё поняла. Мик, ты уже знаешь, где взять УПМ?       — Да. — Друг спокойно кивает, подходя ближе. — Внизу около запасного южного выхода будет небольшая подсобка — там Анка Рейнбергер оставила снаряжение для нас.       — Ясно… — Я заминаюсь — Господи, как же я не хочу этого делать. — … подержи на секунду, пожалуйста.       Я оборачиваюсь, вкладывая защиту в доверчиво подставленную ладонь. Гнусно, Алиса. Очень гнусно. Но необходимо, если я хочу, чтобы Мик выжил. Другая моя рука быстро скользит по ряду тонких отделений на поясе, украдкой доставая один из шприцев. Мик даже не успевает ничего понять, только — слишком поздно — отдёргивает руку, роняя мою экипировку и с непониманием разглядывая пустой шприц в моей руке. Отшатнуться он уже не может — его сильно ведёт, и я дёргаю за лацкан коричневой униформы на себя. Ещё не хватало, чтобы сильнейший офицер в Разедкорпусе приложился головой о пол из-за моей неосторожности. Тяжёлое тело наваливается в полный вес так, что я даже ухаю от усилия. Удерживать высокого мужчину под сто килограмм сложно, да я и не стремлюсь, аккуратно приземляя друга — а друга ли теперь? — на стул рядом с нами. Пальцы не хотят разжиматься и отпускать чужую форму, как будто бы стоит только мне отпустить и мы навсегда разойдёмся разными путями. Глаза при этом я зажмуриваю крепко, до белых пятен, как в детстве. Хочется плакать. Я медлю, но по итогу, аккуратно разгладив нашивку крыльев свободы, всё же отстраняюсь. Посмотреть в глаза Мику я всё ещё не могу и поспешно отворачиваюсь, заслоняя его от начальства своей не слишком широкой спиной.       — Ну что, ещё кого-то мне в сопровождающие назначишь или кандидатуры таки резко иссякли? — не могу не спросить я с раздражением. — Может, отправишь со мной Ханджи? Или того лучше… Смита?       Эрвин, понятное дело, тут же делает шаг вперёд, пламенно выражая готовность заменить коллегу по генотипу:       — Я пойду.       Хах, ну-ну. Я открыто усмехаюсь, складывая руки на груди и точь-в-точь копируя Мика. Я-то знаю, что будет — Пиксис мог бы пожертвовать «ладьёй», но вот «ферзя» на поле раньше срока ни за что не выпустит, — и молчу, ожидая развязки.       — Капитан Смит… — Дот медлит, но всё же говорит ровно то, чего я и ожидаю: — Сядьте. Вы не покинете пределов этой комнаты до тех пор, пока снаружи не будет безопасно.       Я смеюсь уже в открытую, для верности даже упираясь руками в колени, чтобы не оказаться на полу. Ну разумеется, Мика Закариаса не так жалко потерять, как лучшего стратега и «надежду» человечества. Потом мне точно сильно прилетит за самовольство. Но будет ли это «после» вообще? Да и в конце концов, Дот знал, с кем имеет дело. Слова даются через смех не сразу, но я всё же выдавливаю из себя:       — Простите, Эрвин, охотно верю, что вы были бы не прочь прогуляться со мной хоть в рай, хоть в ад, но видите ли… Кх-х-х, увы, в отличие от нас с Миком, вы и в самом деле «слишком ценны для человечества».       Клянусь, нынешнее выражение лица будущего командора стоило всего. Вообще всего.       — Хааа. Ох, Господи. — Я облегчённо выдыхаю, разгибаясь и потирая уставшие от смеха мышцы пресса, и забираю со стола свою фуражку, начав движение в сторону выхода. — Ну вот, теперь и помирать не страшно. Ладно, мне пора на выход. И, господа офицеры…       Я торможу у двери, оборачиваясь и напрямую встречаясь взглядами с голубыми, сейчас острыми, как нож, глазами:       — Не спешите так на передовую — вам это и так скоро предстоит. — Я грустно улыбаюсь, распахивая настежь дверь в коридор. — Ещё сто раз пожалеть успеете, что вообще во всё это влезли. Гарантирую.

13.6.843 (17 часов 37 минут)

      Ковёр под ногами неприятно приглушает мои шаги, создавая ощущение, будто бы я крадусь, а тяжёлые двери в конце коридора, ведущие наружу, так и вовсе не внушают никакого оптимизма, вызывая стойкие ассоциации с вратами в чистилище — тут прямо у выхода стоит статуя сраного ангела с мечом и двумя ключами. Даже с металлами угадали, суки. Мне в голову лезет отборнейшая чернуха про вырезание букв на лбу, только вот… Только думаю я всё же больше о том, что невольно предала доверие Мика. Интересно, это на какой круг потянет?       Чёрт побери, и главное понимаю, что по-другому он сейчас стоял бы рядом и волей-неволей оказался бы втянут во всё это дерьмо с Аккерманом, прямо как я три года назад. Но это не отменит того факта, что я теперь — предатель. Потому что не доверила защищать свою спину, потому что не смогла положиться на силу и умения друга, потому что… Потому что взялась защищать того, кому моя защита и вовсе не казалась нужной. Чёрт.       Я прислоняюсь лбом к холодному дереву. Надо было объяснить, быть может. Сказать, что я бы не смогла убить Кенни на глазах у друга, что у меня бы просто рука не поднялась творить то, что наверняка придётся, что… Что я боюсь, что в этот раз по моей вине умрёт уже дорогой мне человек.       Фуражка оттягивает руку — я так и не удосужилась её надеть. А ведь надо. Для роли надо. Чёрт. Так, ладно, соберись, Селезнёва. Соберись.       Я делаю глубокий вдох и медленный выдох, мысленно отсчитываю про себя от трёх до нуля. Мраморный ангел рядом нисколько не помогает, глумливо протягивая меч. То ли скульптор был тем ещё приколистом, то ли просто плохо изваял это убожество, но выглядит статуя так, будто готовится с благосклонной, добродушной улыбкой отдать свой меч любому проходящему мимо. Ещё и черты лица у этой ереси до боли знакомые. «Ну же, Алиса, просто подпиши эти бумаги… Обещаю, я обо всём дальше позабочусь. И в особенности о тебе». Чёрт, опять я не о том думаю!       Я поправляю фуражку, отрывая взгляд от статуи. Отхожу на пару шагов. А потом с ноги открываю тяжёлую дверь наружу, прочь от воспоминаний из прошлого. Обычно шумная площадь сейчас безобразно пустынна, окна домов вокруг наглухо закрыты, не слышно ни детских криков, ни лая собак… ничего. Да тут разве что перекати поля не хватает для полного антуража.       Кенни удобно привалился к прилавку пустующего сейчас ларька прямо напротив выхода. Я делаю пару шагов вперёд, давая двери за моей спиной захлопнуться, и глубоко вдыхаю. Ну всё, погнали:       — Эй, Аккерман! — привлекаю я внимание своего визави и продолжаю ещё громче прежнего: — Ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье! А ну, решил ко мне лезть? Ты, засранец вонючий, мать твою! А?!       Кенни даже шляпу приподнимает, с немым удивлением наблюдая мой перформанс. Между нами повисает секундная пауза. Ладно, у меня в голове это звучало лучше, признаю. Но продолжить фарс придётся.       — Решил, что можешь забыть про наш договор и наебать меня? Ублюдок, онанист чёртов, будь ты проклят! Я ведь тебя предупреждала не лезть в мои дела.       Кенни всем телом напрягается. И правильно — я достаю пистолет, продолжая спич:       — Ну иди сюда, скотина, попробуй меня трахнуть. — Кенни не выглядит сильно уверенным, накрывая рукой правильный — если только он их не поменял местами — пистолет, а его глаза мечутся между моей рукой и лицом, как будто бы он пытается разгадать мой план. О, тебе не понравится. А уж мне-то самой как не понравится... — Я тебя сама трахну, тебя и всю твою компашку! Иди сюда, ты, говно, жопа!       Я занимаю стойку, как по учебнику, и поднимаю пистолет. Разумеется, Аккерман выхватывает свой, разумеется, заряженный, разумеется, с разрывными, сука, пулями пистолет раньше, чем я успеваю выстрелить. Ну так я и не надеюсь выиграть в этом соревновании на скорость. Только на удачу.       К моему облегчению, выстрела в мою сторону так и не происходит, хотя на спусковой крючок Аккерман жмёт ещё как. Вместо этого, после секундной паузы, гремит оглушительный взрыв, эхом отскакивающий от домов вокруг. Всего на мгновение я вижу абсолютно чистейшее, детское недоумение на лице у лучшего убийцы внутри стен. Разрывной патрон в нерабочем пистолете — это вам не шутки. Тем более в таком дерьмовом, лёгком пистолете. Аккерман ничего уже не успевает сделать — слишком сосредоточен на том, как разорванный в клочья ствол его же оружия травмирует держащую его руку. А вот я успеваю выстрелить в дезориентированного противника. Дротик с миорелаксантом попадает Кенни точно в плечо здоровой руки, и Потрошитель падает, как подкошенный, заваливаясь на стенку ларька и съезжая по ней вниз. Вот только я совсем не уверена, что и в самом деле попала именно в тело, а не в одну из металлических нагрудных пластин. Поэтому для верности делаю ещё пару выстрелов по ногам, где у него нет защиты. С облегчением наблюдаю, как на чужой одежде проступает кровь. Слава богу. Я уж думала, что мне конец.       Руки трясутся, поэтому пистолет мне приходится опустить, чтобы не выдать себя. Но праздновать ещё рано. Вдох-выдох, и я снова в игре:       — Ну что, салаги, есть ещё у кого желание опробовать своё оружие? — Я противно усмехаюсь и приглашающе развожу руками. — Ну же… Я ведь так старалась там, на корабле. Неужели среди вас не осталось ни одного идиота, готового рискнуть своей жопой и немного меня порадовать?       Солдаты на крышах привстают из укрытий, видимо, чтобы лучше рассмотреть неподвижного Аккермана. И то, что осталось от его пушки. Но не нападают. Разумно. Надеюсь, до них не дойдет тот факт, что с Аккерманом мы малость побольше времени провели, чем с ними.       — Признаю, у вас был неплохой план. — Благосклонно киваю пару раз в подтверждение своей похвалы. — Нет, честно, засада, да с Аккерманом на вашей стороне… всё могло бы и получиться. Но, видите ли…       — Во имя стен, да убейте её уже кто-нибудь, достала! — раздаётся с крыши справа от меня. — Раз огнестрелом пользоваться нельзя, просто прирежем её, и дело с концом.       Да твою мать, Траут, блондинистая ж ты сука. Я слышу сразу два ПУПМ, и, зажав пистолет обеими руками и щёлкнув переводчиком-предохранителем на отметку «АРТ», наглядно демонстрирую, что моё-то оружие не только исправно, но ещё и очередями стрелять умеет. Один придурок на полной скорости впечатывается в стену. А второй… Второй крайне неудачно влетает вверх ногами в ступени передо мной. Пытался в лобовую атаковать. Я морщусь от полного боли хрипа — этот олигофрен же наверняка себе пару рёбер сломал, если не позвоночник. Выстрел из левого пистолета — с седативами — даётся мне просто как никогда раньше. Стоны наконец затихают, давая повод остальным задуматься, а надо ли им со мной связываться: того, что придурок на ступенях дышит, они при всём желании не заметят, надеюсь. А вот то, что у меня магазин сильно побольше их будет — точно заметили.       Я перезаряжаю правый пистолет и точным пинком отодвигаю с дороги чужую ногу, спускаясь по ступеням вниз. При любом другом раскладе я бы держалась как можно ближе к двери и не подставляла бы спину, но сейчас путь назад мне попросту заказан. Ещё не хватало, чтобы кто-то с ПУПМ в пылу сражения бросился за мной следом в длиннющий узкий коридор.       — М-да, ребят… вы, похоже, те ещё двоечники, раз даже самого первого правила своего милого инструктора не смогли запомнить. — Я по-аккермановски усмехаюсь, глядя в сторону так удобно развалившегося на мостовой Кенни. — Всегда будьте готовы, что ваше оружие могут использовать против вас же самих… и используйте чужое в свою пользу.       Со стороны Потрошителя раздаётся серия тихих хрипов. Ему там что, весело, что ли? С-сволочь.       — В общем, резюмирую: вы, дорогие мои, неплохо придумали. Но вот без Аккермана и оружия. — Я повышаю голос специально для сына. — Даже если вас там и сорок семь, вынуждена разочаровать — такого против мафии маловато будет, ребятишки.       Моим словам вторят звуки выстрелов и резкий шум нескольких УПМ. Траут Карвен, как и еще как минимум пара противников в поле моего зрения, с удивлением хватаются кто за грудь, а кто за плечо, кулями падая на черепицу. А солнце от меня заслоняет пара теней, стремительно пронёсшихся над площадью от парламента.       — Валим, валим! Все в рассыпную, — слышу я сбоку и даю пару прицельных выстрелов в том направлении, надеясь сбить хотя бы одного солдата в полёте.       Влезать мне точно не стоило: солдаты разворачиваются уже в мою сторону. Вот только сделать они ничего не успевают: Леви — я точно знаю, что он, — ловко ловит одного из бандитов крюком от УПМ и сталкивает с другим бедолагой в воздухе, стремительно проносясь дальше, в переулок.       Тени воюющих над крышами домов спустя пару мгновений исчезают за пределами моей видимости, но на плащах преследователей я с теплом замечаю родные уже крылья свободы. Дот прав — в этот раз ситуация сильно отличается от оригинала. Пусть с нашей стороны солдат и меньше, но в капкан сейчас угодили именно единорожики, а не наши ребята.       Всё вокруг затихает — битва переносится дальше, за пределы площади. Я же выжидаю пару секунд, крайне внимательно оглядываюсь и прислушиваюсь, прежде чем окончательно выйти на открытую местность. Попасть под перекрёстный огонь мне совсем не хочется. Впрочем, вплотную к своей проблеме номер один я благоразумно не приближаюсь. Внутреннее чувство опасности буквально орёт мне бежать от него куда подальше, и не зря: показавшийся из-под полей шляпы испытующий взгляд по-звериному резок, опасен. Как у пумы, терпеливо выжидающей подходящий момент для атаки.       — Эй, Кучеряха, — хрипло обращается ко мне Кенни. — А неплохо ты это придумала. Тот крысёныш, похоже, многому успел тебя научить.       Я не отвечаю, даже не слушаю, если честно, скрупулёзно выискивая малейший намёк на движение в его теле. Не обманываюсь ни на миг — передо мной тут матёрый Аккерман, полноценный титан в человеческом обличье и крайне раздраконенном расположении духа. И если титаны быстро восстанавливают отрубленные части тела, тогда… что мешает Аккерманам заиметь, скажем, прекрасный метаболизм? Леви вон никакой алкоголь не берёт, например. В таком случае, даже тройная доза миорелаксантов будет работать… недолго она работать будет, в общем.       — Ну и что дальше будешь де… — Я не дослушиваю вопрос, делая ещё парочку выстрелов из правого пистолета — точную дозу для Аккерманов я не знаю, и проверять эмпирическим методом прямо сейчас что-то не тянет. — С-сука! Слыш, Селезнёва, а ты не охренела ли?!       — О, извини. Мне просто очень не хочется сдохнуть прямо на глазах у сына. — Пожимаю в ответ плечами, делая последний шаг и доставая парочку шприцев из патронташа.       Всего на пару мгновений я притормаживаю: Петер говорил, что от слишком высокой дозы может остановиться сердце, а я и так уже много раз выстрелила. Но... но это же Кенни Аккерман, вряд ли его такое проймёт, да?       — А это ещё что за поебота? — более чем справедливо напрягается Кенни.       Точнее, пытается напрячься, слава богу, — но голос у него ну очень встревоженный. Я бы тоже обосралась, если бы в меня не пойми чем тыкали. Колю сразу парочку для отстрастки, попутно поясняя:       — То же самое, что и в дротиках. Если в течение минуты почувствуешь, что не можешь дышать — дай знать. — Я выкидываю использованные уже шприцы в жёсткий карман на поясе. — Мне прекрасно известно, что против тебя мне ни в силе, ни в скорости не выиграть. Так что это моя фора.       — М-м-м, умная Кучеряха. — мрачно усмехается Кенни. — И что дальше, побежишь, как крыса, к своему ёбырю-разведчику, пока я тут валяюсь?       Хотелось бы… Но, увы, сейчас это не вариант.       — Нет, пока не могу. Понимаешь ли, я здесь вообще-то по твою душу.       Отрицательно качаю головой и поднимаюсь на ноги, походя доставая гранату. Отхожу на пару шагов. Окей, на пару десятков шагов.       — Знал бы ты, как сильно я устала. А ты всё подкидываешь и подкидываешь мне дерьма на лопате, на пару с твоим недохозяином. Хватит. Так что про нарушенный контракт я не шутила, — устало поясняю, поудобнее перехватывая гранату.       — Слыш… Ты чё это удумала, а? — Кенни пристально следит за перемещениями деревянной ручки в моих ладонях, хотя тон у него по-прежнему вполне игривый. — Отвлечение внимания неплохое вышло, но вот эту чушь ты брось.       Я вопросительно приподнимаю брови. И противопехотную гранату тоже. С намёком, мол, вот эту чушь мне бросить?       Как ни странно, это работает: веселье во взгляде штормовых предупреждений напротив малость притухает. Хорошо.       — Кенни, если бы не твоя выходка в зале, думаешь, я была бы сейчас на этой площади? Думаешь, там, в здании, нет ни одного солдата, который смог бы справиться с ролью самоуверенного придурка? Есть, и все они куда лучше меня в бою, — говорю спокойно, насколько мне сейчас позволяют пошаливающие нервы.       — О, хочешь сказать, что решила почтить нас с ребятами своим присутсвием лишь из-за моей скромной персоны? — Расплывается в глумливой ухмылке Потрошитель. — Ну на-адо же, какая честь!       Так, ладно, пора заканчивать этот цирк.       — Не только. Ещё мне нужно, чтобы никто из разведчиков в парламенте сегодня не пострадал. Но да, меня порядком достало то, что ты постоянно вмешиваешься в мои дела. — Я устало потираю глаза. — Как ты всё понять не можешь — твои действия были не просто излишними, а могли напрочь спутать нам все карты. Ты вообще понимаешь, что Закклай мог бы инициировать полноценное расследование, решив, что мы… Что ты что-то скрываешь от собрания? И как бы мы тогда всё это?.. А, чёрт, не важно. Вечно я забываю, что иногда пытаться решить вопрос диалогом бесполезно.       Где-то вдали слышны пара взрывов и сразу же за ними выстрелы, но это всё далеко. А здесь, здесь мне придётся сделать самое сложное в порученной мне Пиксисом работе:       — Так или иначе, но ты нарушил наш договор, Кенни, — прямо говорю. — Вероятно, ты воспринял как слабость то, что я оставляла тебя до этого в живых. Напрасно. Единственная причина, почему ты здесь и до сих пор дышишь, а не кормишь червей где-то в канаве на севере Розы, заключается в том, что ты, увы, — ценный для нас актив.       — Чё ты там вякнула? Какой ещё, в жопу, «актив»? — напрягается Кенни.       — Не знаю уж какой ты там «в жопу актив», не наблюдала, слава богу, — хмыкаю я в ответ. — Но в ведении боя и эффективности устранения целей тебе, если не считать Леви, сейчас равных нет.       — Вот оно что? — Кенни отчего-то расплывается в мрачной улыбке. — Так вот почему твой лысый папик так активно пихает тебя туда, где твоей нежной попке совсем не место. Есть что-то, о чём вы не можете попросить того крысёныша. Что-то, для чего нужна наша с ним сила.       Я прикрываю глаза.       — Да. — Врать бесполезно, передо мной ведь Аккерман. — Я уже говорила тебе, что совсем скоро разумные титаны — такие, как твой Ури, — постучатся к нам снаружи и разрушат так старательно оберегаемую им утопию.       — И ты хочешь, чтобы я их ушатал? — понимающе тянет Кенни. — Ну это дорого тебе обойдётся, Кучеряха. Уж не знаю, по карману ли тебе вообще такое.       Я морщусь. Да будь моя воля, ни за что бы не связалась с тобой, придурок, мне наше общение и так уже слишком дорого обходится. Но говорю я, разумеется, совсем не это:       — Не переживай, мне наше сотрудничество разве что ещё больше измотает нервы. А вот для тебя, пожалуй, отказ от него будет прям-таки непомерно дорогим.       — М-да? Ну и что ты сделаешь? Неужели подорвёшь меня, если не соглашусь? — Кенни, в меру возможностей, начинает тихо, но крайне мерзко ржать. — Да тебе пороху не хватит, малышка. Завязывай уже разыгрывать из себя не пойми что и…       — Я не играю, для этого уже слишком поздно. — прерываю его, — У нас осталось всего два года. Сейчас мы готовимся к войне и ищем любые средства для нашей победы. Если нужно будет устроить революцию и свергнуть власть — я так и сделаю. Могу даже лично на баррикады залезть, если потребуется. Надо будет показательно разрушить одни из внешних ворот, чтобы заранее сплотить человечество перед угрозой? Сделаем и это тоже, если не будет других вариантов. Поэтому твоя жизнь — самая малая цена, которую я готова заплатить за нашу победу. Ничтожно малая, учитывая, что тебя даже человеком-то иногда назвать сложно.       В конце концов, даже если Аккермана там и не будет — мы что-нибудь придумаем. Наверное. Но нельзя продолжать позволять ему и дальше творить что вздумается, когда война уже у нас на носу.       — О-о-о, как грозно! — продолжает глумиться Потрошитель, но градус веселья у него как-то падает, и следующие слова серийный убийца произносит вдумчиво, предупреждающе: — На словах ты, может, и смелая. А на деле духу-то тебе, Кучеряха, хватит замочить меня чуть ли не на глазах у того крысёныша? Что, лишишь своего «сынулю» единственного живого кровного родственника?       Я почти вздрагиваю. Почти. Но вместо желанного страха Кенни получает от меня лишь безразличное отчаяние. Это когда, например, трасса вместо ледника вдруг оказывается ледопадом, а с тобой в связке идут трое новичков, и до первого лагеря всего метров триста, а до базового — километр.       — Уж лучше это буду я, чем он сам позже, — горько признаю я самый очевидный, но от того не менее бесчеловечный довод в пользу того, что сейчас творю. — И так гарантировано не пострадают дорогие ему люди.       Кенни хмыкает, цепко оглядывая меня. Возникает ощущение, будто бы это он на меня сейчас сверху вниз смотрит, а не наоборот.       — Я же вижу, как тебя штормит после смерти какого-то левого секретаришки, чего уж говорить про мою? Ха-ха-ха, за это-то ты мне и нравишься. Ты не из того теста, малышка.       На мгновение мне хочется ненадолго отложить гранату и просто отмудохать обездвиженного клоуна в ковбойском костюме. Да, бесчестно бить того, кто даже защититься не может. Но вот с другой стороны… Набить самодовольную рожу Аккермана хочется прям до ощущения чесотки на кулаках. Но я не животное, и потому беру себя в руки. Наше дело важнее моих обид и эмоций, мысленно напоминаю я самой же себе.       — И тебе, и мне прекрасно известно, что все люди по своей природе одинаковы. Будь то выпивка, женщины, бог, король… Сила, в твоём случае. Все мы рабы чего-то определённого. И я, как и любой другой человек, пойду на всё, чтобы защитить то, что мне дорого. Поэтому никаких шансов больше не будет, Кенни. Ты либо резко становишься максимально полезным, либо теряешь все преимущества. И жизнь, — холодно предупреждаю я.       Ну же, не заставляй меня это делать, согласись на мои условия, пожалуйста.       — Ух, ну и горячая ты всё же баба! — глумится в ответ эта пакость, наверняка прекрасно зная, что творится у меня в голове. — Вот только и ты, и я оба знаем, что ты никогда не прогнёшься под обстоятельства. Слушай, куколка, а эта хрень у тебя в руке вообще настоящая?       Я мрачнею ещё сильнее. Отступать мне некуда, даже если Аккерман не согласится: он стал слишком опасным — только полный безумец откроет огонь в парламенте, — и если мы хотим победить, его надо устранить, пока он не наделал нам ещё больше проблем. Умом я всё это понимаю. Но... Чёрт побери, как же сильно он прав. Я ведь спасаю людей. Спасаю жизни, а не отнимаю их. Чёрт!       Всё своё отчаяние я запихиваю как можно глубже, бесцветно отвечая:       — Сейчас вместе поглядим. — Жму плечами, отвинчивая крышечку, и максимально проясняю ситуацию. — У тебя семь секунд. Так что выбирай побыстрее.       Неужели мы прошли точку невозврата? Делаю ещё шаг назад, увеличивая расстояние между нами до двадцати метров, и примеряюсь, как буду кидать снаряд.       — Эй-йе-йе-йе-йей… — Вот теперь, когда резко дёргаю за фарфоровый шарик на конце шнура и из широкого отверстия начинает валить лёгкий дымок, я слышу наконец неподдельную панику в голосе Кенни. — Слыш, ты чего, блядь? Это уже не смешно! Завязывай играть и отпусти меня!       Семь. Сбоку от нас я слышу приближающийся шум: выдув газа, крошащийся под железной хваткой гарпуновых захватов камень, сматывающиеся и разматывающиеся снова и снова тросы… И выстрелы, много выстрелов. Причём кумулятивных, чтоб их! Надеюсь, они не решатся использовать ту срань, что я видела у них на корабле.       — А уж я-то в следующий раз не подведу и постараюсь набить твою черепушку отборнейшим дерьмом! Как тебе такое предложение, а? А?!       Шесть. Впервые в жизни мне так сильно хочется оправдать ожидания серийного убийцы. В голове на повторе всё верещит сиреной мысль, что будь у меня хоть немного больше времени, я бы нашла другой выход, нашла бы способ убедить Кенни.       — Ну ты чего?! Не моя вина, что у меня такая хорошая фантазия на развлечения!       Но все свои шансы я уже упустила. Он не сдастся. Чёрт. Я замахиваюсь, готовясь кинуть гранату. Пять. Радиус поражения у наших гранат около десяти-пятнадцати метров, значит долетит она как раз вовремя… Четыре.       — Ладно, чёрт! — вдруг резко меняет свою тактику Аккерман. — Я согласен! Согласен!!!       Три. У меня всего мгновение, чтобы что-то решить. Фитиль у этой гранаты так просто не потушишь, и чеку обратно не вставишь. Хочу я того или нет — она взорвётся, вопрос только — где. Слева слышатся звуки сразу нескольких маневровых устройств. К нам на полной скорости, спинами вперёд, летят сразу трое из шайки Кенни. Отстреливаясь. Два. А следом двое наших. И я решаюсь и выкрикиваю, набрав весь доступный воздух в лёгкие:       — Граната, всем вниз! — Одновременно с предупреждением подкидываю гранату как можно выше вверх, прямо над собой, и плашмя падаю на землю, прикрывая голову руками.       Взрыв гремит мощный — такой, что из ближайших зданий, включая правительственное, выбивает окна на верхних этажах. Острые стеклянные осколки, падая, больно секут кожу. Но куда больше меня выворачивает от резкого запаха жжёной плоти рядом.       Мимо проносятся два метеора в полуметре от земли. Свои? Или враги, которые смогли увернуться?..       В ушах шумит. Я привстаю, заторможенно оглядываясь и пытаясь оценить ущерб. Меня едва не выворачивает наизнанку — рядом валяется чья-то оторванная рука, обожжённая, с осколками белой кости и моментально запёкшейся кровью. А чуть дальше — пара корчащихся от боли солдат. Чужих. Почти у всех них лишь лёгкие ожоги, слава богу. Но вот тот, что подлетел ближе всех… Руку ему уже никогда не вернуть. О боже. Это, это я сделала?.. Пока я осознаю новую реальность, рядом со мной приземляются преследовавшие до этого троицу солдаты, в одном из которых я с облегчением узнаю сына.       Над нами снова разрывается канонада выстрелов, взрывов, чьих-то криков и чётких приказов. Леви, быстро окинув меня оценивающим взглядом, коротко кивает Рико в сторону здания парламента и сразу же срывается дальше, а вот меня за шкирку дёргают вверх.       — Мэм, вы как? — Брженская помогает мне подняться на ноги и тут же цыкает на стонущие вокруг нас тела. — Вечно у вас планы максимально нелогичные и плохо совместимые с жизнью.       — Ну что поделать, — слабо улыбаюсь я в ответ, стараясь игнорировать происходящее вокруг и тошнотворный запах жжёной плоти. — Какой у нас приказ?       — Нужно уйти с открытого пространства, — инструктирует Рико, за локоть потянув меня в сторону парламента. — Офицер Аккерман приказал доверить вам артиллерийскую поддержку отряда.       — Арт… ты про пулемёт, что ли? — не могу не спросить я.       — Так точно. — Платиновая блондинка кивает, поправляя очки. — Из всех нас только у вас есть нужные навыки.       — Ну да… оружие-то совсем новое, у вас ещё нет полномочий его использовать. — Я чешу затылок, старательно не глядя по сторонам. — Ладно, поднимай меня наверх, заодно объясню сейчас основные моменты.       — Эй, Селезнёва, — окликает меня хриплый голос из-за спины. — Так и оставишь меня здесь?       Я оборачиваюсь, как под гипнозом, и встречаюсь взглядом со знакомыми штормовыми предупреждениями. Должна ли я?.. Нет, точно не во время боя.       — А с чего бы мне о тебе переживать? — раздражённо выплёвываю я. — Моя задача — найти способ заставить тебя сотрудничать с нами. Но это не значит, что я буду заботиться о твоей шкуре. Уж чего-чего, а этого от меня можешь не ждать.       — О как. — Кенни мрачно усмехается. — А ты сильно изменилась, Кучеряха.       Меня передёргивает. Но вместо дальнейшей перепалки я достаю пистолет и всаживаю ещё несколько дротиков в и так обездвиженного серийника. Что бы он ни сказал дальше, я понимаю, что на самом деле Кенни просто всеми силами пытается в отместку задержать меня на площади, где что я, что Рико — лёгкие мишени.       — Ах ты ж падла! — выдыхает явно не ожидавший этого Кенни.       — Ага. Никуда не уходи, пожалуйста, сладкий, — мило прошу я его, пряча пистолет обратно в кобуру. — Мне нужно будет, чтобы кое-кто со стороны подтвердил твою готовность сотрудничать. Но он пока что занят.       Подъём на узкую, но высоченную башенку у нас с Рико получается резкий и немного хаотичный — нам приходится увернуться от парочки солдат, прежде чем мы наконец оказываемся наверху.       — Что прикажете, мэм? — тут же вытягиваются по струнке Ян Дитрих, Митаби Ярнах и Рико.       — Здание самое высокое в городе, пока что очень немногие пытались сюда попасть, — быстро отчитывается Ян, попутно открывая один из ящиков. — Но если нас возьмут в кольцо — нам не сбежать.       — Поняла. — Я быстро окидываю задумчивым взглядом имеющийся арсенал, и тут…       Ба. Да это же… Я несмело поднимаю один из тяжеленных ранцев за лямку. Единорожкам пизда.       — Против нас сорок восемь человек. Сорок семь, если не считать Аккермана. Я не знаю, скольких уже успели обезвредить, но остатки точно решат в какой-то момент свалить подальше… Нам надо выманить их обратно. Вот что: надевайте каждый по огнемёту. Забудьте про огнестрел — ваша задача не дать им перебраться через крышу, а для этого хватит и предупреждающего греческого огня. — Я же быстро раскладываю пулемёт и устанавливаю его на сошку. — Предлагаю позлить этих уродов. Как вам идея?       — Полностью согласен, — с готовностью кивает Ян, и Митаби его поддерживает: — Нужно ловить этих гадов «тёпленькими»!       Рико же медлит с ответом и внимательно следит за тем, как я вдумчиво изучаю снаряды с прикольными резиновыми шариками вместо пуль, пристёгиваю первый короб и заряжаю пулемёт для стрельбы, но её слова довольно сильно отличаются от мнения коллег:       — Я уверена, что так нас здесь убьют раньше, чем мы успеем это понять — пространства вокруг слишком мало для полноценного сражения. И зачем нам ловить всех? — Брженская, несмотря на более чем справедливую критику, послушно надевает ранец от огнемёта. — Наша задача — обеспечить безопасный выход для солдат объединённого рода войск. И поддержать зачищающие город отряды, максимально быстро избавившись от большинства неприятелей. То, что предложили вы, — попросту нецелесообразно.       — В целом, ты права. Тех, кого не уберём мы — найдёт уже сам Аккерман. И он, в отличие от нас, рассусоливать не будет, — соглашаюсь я с ней. — Но по-моему надо действовать максимально провокационно и быстро, пока у них мозги не заработали и они не перегруппировались. Что мешает тем, кто сейчас затаится минут на десять-пятнадцать, перегруппироваться и атаковать нас немного позже, когда мы решим, что уже победили?       — Не могу знать, мэм. — Рико качает головой. — Я не стратег и лишь подчиняюсь приказам. Вам следует обратиться к командору Пиксису.       Тц. Ну разумеется. Вот сейчас я по-настоящему начинаю жалеть, что со мной нет ни одного ветерана из Разведкорпуса. Они, в отличие даже от элиты Гарнизона, умеют принимать мгновенные решения и подстраиваться под ситуацию. Я медлю. Как бы поступил Эрвин Смит? Нет, сейчас я точно не смогу думать, как он. Хорошо, хорошо, тогда… как бы я поступила не в перестрелке, а, скажем, в горах, как лидер связки? Убрала бы все опасности и сделала трассу максимально удобной для прохождения следующих групп.       Я поджимаю губы и решаюсь:       — Действуем по моему плану. Громко сообщайте нашим ребятам внизу о любых неприятелях, которых заметите. — Я снимаю пулемёт с предохранителя и принудительно передёргиваю затвор. — И не стесняйтесь критиковать стиль боя противника.       — Есть! — раздаётся с трёх других концов крыши.       Дальнейшие пять минут превращаются для нас в крохотный ад на земле. Огнемёты идут в ход не раз и не два, но, тем не менее, раздраконенные нашими выкриками, отчаявшиеся и попросту временно дезориентированные враги слетаются на нашу приманку, как бабочки на огонь. Ха-ха. Очень смешно, дура.       В любом случае, когда число наших пойманных бандитов переваливает за сорок пять, Леви решает, что нам уже достаточно безопасно спуститься вниз, к его группе, пакующей преступников в наручники. Из парламента даже выпускают Шита — похоже, Пиксис и остальное высшее руководство сейчас организуют солдат в зале.       Я же замираю рядом с Кенни и молча, с пистолетами наготове, ожидаю, не появится ли ещё кто-то по наши души, пока врач оказывает первую помощь пострадавшим. Времени уже должно быть чуть позже шести, и даже тёплый июльский день постепенно идёт на убыль. Температура немного падает, и, после всех тех огнемётов на башне, сейчас я ёжусь от холода, стоя тут в пусть и относительно чистой, но всё же слишком тонкой сорочке. А ещё мои бодрость и собранность постепенно превращаются в тыкву, так что меня, до кучи, ещё и потряхивает. Интересно, куда, чёрт возьми, подевались оставшиеся двое?.. Очень надеюсь, что они не побежали за той пакостью у них на корабле.       Леви ненадолго освобождается, когда подъезжают повозки с гербами Гарнизона — видимо, в них упакуют наших противников. Он пару секунд вертит головой по сторонам, пока его взгляд наконец не останавливается на мне. Ой-ёй. Я даже немного пячусь, пока сын молча, но быстро рассекает толпу на площади. Выглядит он сейчас не просто злым, а взбешённым. Я даже ничего сказать не успеваю:       — Ты совсем с ума сошла? Что это за цирк ты тут устроила, а? Подставилась так, что могли убить! — Леви практически шипит, схватив меня за плечи и как следует встряхивая. — У тебя вообще есть инстинкт самосохранения, идиотка?       Ну, что могу сказать? Заслужила. Я мягко накрываю его руки и, собравшись, тихо отвечаю, глядя в родные штормовые предупреждения:       — Леви… я знаю, ты зол. — Ещё бы он не был, то, что я сделала, — было верхом безрассудства. — Я и в самом деле не должна была так подставляться.       — «Но»? — Сын на это нисколько не ведётся, раздражённо приподнимая бровь.       — Но в восемьсот сороковом мы с Дотом кое о чём договорились. — Я искоса кидаю взгляд на Кенни. — И он подкинул мне дополнительную работу. И то, что я делала сегодня, — было частью того, о чём мы с ним договорились. Плюс никто из ваших ребят не погиб, так что всё это было не зря.       Моё солнце хмурится, желваки у него на скулах проступают чётче. Но сорочку мою он отпускает, с горечью спрашивая:       — Как долго… Сколько ещё ты будешь так подставляться?       Ох, фасолина. Я не выдерживаю и подныриваю у сына под рукой, крепко обнимая. Шепчу едва слышно:       — Сегодня всё должно закончиться. Как только твой дядя примет решение, пойдёт он на сделку с Пиксисом или нет, мне будет, кхм, гораздо проще дальше работать.       Леви обнимает меня чуть крепче.       — Чья на тебе кровь? — едва слышно спрашивает сын, будто боясь услышать ответ.       Я медлю, хватаясь за его форменную куртку покрепче, а потом всё же говорю правду:       — Кенни убил Томаса Ливена в паре шагов от меня, тем самым едва не развалив всё дело.       Сын цепенеет. Всё его тело разом напрягается, даже мышцы на спине под моими руками каменеют. А потом моё солнце отпускает меня и, коротко кивнув, крайне недобро тянет:       — Вот оно что… Ну давай послушаем, что он тебе скажет.       — Спасибо, ёжик. — Я устало улыбаюсь, тоже разворачиваясь лицом к серийнику.       Кенни, прислонившийся к обломкам ларька, удивлённо фыркает.       — «Ёжик»? — Он противно посмеивается, а потом вдруг резко тормозит. — Погоди… Ёжик? Это он — ёжик?!       Миорелаксанты, похоже, всё ещё действуют, по крайней мере сидит старший Аккерман всё в той же нелепой и наверняка не самой удобной позе.       — Ну, тебя с твоим отрядом мы же таки поимели. — Едва удерживая серьёзную мину, пожимаю в ответ плечами. — Говори только со мной, Кенни. И без глупостей. Так что, мы договорились или как?       Потрошитель сейчас выглядит по-настоящему сбитым с толку. Его глаза мечутся по площади и по верхним этажам зданий, и это ещё больше пугает на фоне его обездвиженного тела.       — Эй, Селезнёва, — облизав губы, спрашивает он, — ты правда собиралась меня ёбнуть?       Я хмурюсь, искоса взглянув на Леви. Кенни сто процентов специально сейчас спрашивает это при нём. Но отвечаю честно и жёстко:       — С восемьсот сорокового ничего не изменилось, Аккерман. Ты начал мешать — я приняла меры. И готова продолжить шоу, если в тебе всё ещё недостаточно здравого смысла.       Потрошитель пробегается по мне долгим, сканирующим взглядом, и я отвечаю на незаданный вопрос, чуть поворачивая ногу и демонстрируя торчащую из-за края голенища ручку от гранаты. Мол, могу повторить всё то же самое ещё разок, но с другим исходом. Кенни понимающе хмыкает.       — Ладно, Селезнёва, умеешь ты уговаривать. Буду работать с тобой. — Он лукаво поднимает свой взгляд вверх и смотрит куда-то вбок, добавляя с интересом: — Так кого же тебе и твоему лысому папику надо шлёпнуть?       Вот ведь скотина. Леви вздрагивает от вопроса Кенни, но молчит, лишь обменявшись со мной взглядами. Я морщусь — фуражка начинает слишком уж сильно давить на виски — и отвечаю уклончиво:       — Все детали обсудим позже. В этом октябре моё начальство планирует провести крупномасштабную тренировку, чтобы оценить наши ресурсы на данный момент и разработать полноценный план по обороне. — И советы от Кенни, увы, могут быть нам крайне полезны. — Я пришлю тебе дату и место.       Его раненная рука и количество крови вокруг всё никак не дают мне покоя, поэтому я встаю на одно колено рядом с Потрошителем, достаю переносную аптечку и быстро, но предельно аккуратно оказываю первую помощь.       — Тебе повезло, все пальцы на месте, сухожилия и мышцы не задеты, только достаточно глубокий ожог и простой перелом без смещения у запястья… В общем, ничего критичного, до свадьбы заживёт.       — До какой свадьбы, блаженная? — огрызается Кенни, внимательно следя за тем, что я делаю с его конечностью.       — Это выражение такое. На нормальном человеке при должном уходе всё заживёт через два-три месяца. Про Аккерманов не в курсе, уж извини, — Леви никогда костей не ломал.       Старший Аккерман в ответ на мой пассаж лишь хмыкает, и я замираю: а при нём что… ломал? В груди ощутимо щемит, стоит только представить себе совсем ещё мелкого фасолину, баюкающего свою маленькую ручку и недоверчиво глядящего на всех вокруг исподлобья.       — В общем, я оставлю тебе мазь с антибиотиком и чистые повязки. Меняй бинты один-два раза в сутки, пока кожа не начнёт заживать, а потом — раз в два-три дня. Если повязки намокнут — тоже сразу меняй.       — Вот это уже больше на тебя похоже, малыш. Какая ты всё-таки заботливая. — Голос Аккермана сейчас буквально сочится ядом. — Может, ещё и задницу мне подтирать будешь, пока рука не заживёт, м?! Возьмёшь на себя ответственность?!!       Я игнорирую эту бурю эмоций. Вместо ответа я лишь педантично собираю лекарства обратно, размышляя, стоит ли мне давить до победного или это уже будет чересчур.       — Кенни. — Всё-таки решаюсь. — Не делай больше очевидных глупостей, которые могут тебя скомпрометировать. Ты важен для нашей победы, но если слишком заиграешься, твои проёбы попросту перевесят твою ценность и тогда в проигрыше будут все. Пожалуйста. Я в курсе того, что происходит на рынке, как и много чего ещё. Адреса разные, например, знаю: Цветочную улицу 17, переулок Стражей 6, Тисовую улицу 4, площадь Героев Основания 23… Мне продолжать дальше или ты и так уже всё понял?       На перечисленных адресах у центральной военной полиции расположены явочные квартиры и склады оружия и прочей техники. Но ещё там, по какой-то "странной" причине, нередко хранятся крупные партии наркоты, и такой кооператив с крышей в виде Аккермана уже порядком напрягает. И привлекает ненужное внимание.       Кенни пару секунд сверлит меня пристальным, недоверчивым взглядом, но только усмехается в ответ:       — Знаешь, а я сейчас впервые в жизни абсолютно солидарен с портовыми торгашами. — Он уважительно хмыкает. Сволочь. — Ладно, Кучеряха. Я приберусь.       Ну, по крайней мере, мы друг друга поняли. Я киваю и поднимаюсь на ноги, отступая назад на пару шагов, к Леви. Мой сын коротко кивает, подтверждая:       — Он не врал. — Леви хмурится — Митаби зовёт его что-то проверить — и, не скрывая недовольства, добавляет: — Но и ответы его мне не понравились. Дома нам нужно будет поговорить.       Сказав это, он бросает ещё один долгий взгляд на Кенни. У меня внутри всё сжимается, столько боли и одиночества сейчас во взгляде сына. Хочется обнять его, утешить, рассказать, что в конце концов в свои последние мгновения Кенни бы выбрал его… Но сейчас не время и не место. И Кенни Потрошитель даже не смотрит в сторону идущего к группе солдат Гарнизона мальчика, которого оставил двенадцать лет назад в худшем из всех возможных для жизни мест. Он в принципе за весь наш разговор ни разу не посмотрел на Леви, и от этого мне почему-то хочется плакать.       Я сжимаю сорочку на груди и ёжусь — слишком много всего сегодня случилось. Поскорее бы всё закончилось. Нам ещё нужно опросить отряд Кенни, потом распределить всех солдат по паромам, организовать встречи втянутых во всю эту кабалу с Разведкорпусом семей…       Мне на плечи мягко опускается чей-то форменный китель, разом вырывая из задумчивости. Я вздрагиваю, чувствуя, как ещё не развеевшееся тепло с чужого плеча неожиданно надёжно укутывает меня, и оборачиваюсь, тут же попадая в ловушку глаз цвета Ионического, мать его, моря.       — Вы в порядке? — тихо интересуется Смит, осторожно придерживая меня за плечи.       И это при Аккермане. Уже который раз за день. Ну что сказать? Плакала вся наша конспирация.       — Да какое уж там, — горько усмехаюсь я в ответ, качая головой.       Кенни, наблюдающий за этой сценой, шумно выдыхает и ухмыляется, подтвержая мои предположения:       — Ой-ой-ой, какая сладкая парочка. Кучеряха, этот пацан так тебя опекает… — Он обводит взглядом меня и Смита, добавляя с усмешкой: — Что, небось, не терпится уже уединиться?       Да блин. Мне теперь ещё и на эту тему переживать надо? Я устало вздыхаю и, увы, лишь мысленно прошу Смита хоть немного мне подыграть. Ответом на мой зондирующий взгляд служат... приподнятая бровь и вежливый, непонимающий взгляд. Да ё-маё. Я закатываю глаза и усмехаюсь, «надевая» уже успевшую порядком опостылеть маску:       — Честно? Если тебя так волнует эта тема, то конкретно сегодня мне хотелось «уединиться» с капитаном Смитом как минимум раз семь. Дальше я просто перестала считать. — рука на моём плече дёргается и пальцы сжимаются чуть крепче. — Видишь ли, как я уже неоднократно тебе говорила, конкретно этот блондин обладает потрясающей способностью заёбывать меня просто одним своим присутствием. А уж когда он открывает рот… Желание прикопать его где-нибудь по-тихому превращается прямо-таки в навязчивую идею.       Вот. Тебе же этого хватит, чтобы отстать? Кенни фыркает, но в его глазах мелькает интерес:       — М-да уж, жажда крови из тебя сегодня так и прёт! — Ну спасибо на добром слове. — Вот только в эту твою сказочку я нихрена не поверю, слишком уж ты не любишь насилие. Так что расскажи-ка поподробнее, малыш, чем этот красавчик так успел тебя достать и как бы ты его «прикопала»? Ну же, просвети меня поскорее, девочка-цветочек.       Да блин. Я прищуриваюсь, задумываясь. Вообще, Кенни и здесь кругом прав: сколько бы я ни говорила о своём жгучем желании отправить Эрвина на тот свет, разумеется я бы никогда не смогла претворить это в жизнь. Но сейчас мне надо окончательно доказать Кенни, что мы с ним примерно одного поля ягоды, потому что всё, что он уважает, — это жестокость и сила. И мне придётся подыграть его правилам. Иначе есть нехилая такая возможноть, что он захочет, например, убрать Эрвина, особенно после сегодняшнего представления во время суда. И раз уж Смит не спешит мне пока на помощь... Что ж, в таком случае та навязчивая мысль, посетившая меня три года назад, будет как раз в тему.       — Помнится, когда я ждала возвращения детей из-за стен и позже никак не могла узнать, выжили они или нет, на ум мне пришёл один из самых неплохих планов…       Ну да, мой воспалённый мозг после пыток, бессонницы, голодовки и полного нервного истощения тогда ничего себе идею подкинул. Не вернись Фарлан и Изабель живыми, мне было бы, конечно, просто всё равно, что станет со Смитом. Но в тот момент, в момент болезненного ожидания, мысли о том, что и как я могла бы сделать, посещали меня неоднократно. Что ж, надеюсь, Эрвин всё-таки поймёт мой намёк и не примет этот фарс за чистую монету.       — Для начала, я бы выманила капитана Смита из штаба, благо это не так уж и сложно сделать. — Я умалчиваю, что достаточно было бы всего лишь пустить слух, что в подсобке одной из книжных лавочек к западу от Марии можно найти какую-нибудь запретную книжонку. — А там вколола бы седатив и ночью перевезла за стены.       Эрвин рядом со мной вздрагивает, и придерживавшая меня до этого рука как-то сама собой скатывается с моего плеча. Хах. Что, Смит, уже не так весело, особенно учитывая, что титанам на меня глубоко насрать? Я продолжаю:       — Ночью наши соседи снаружи не активны, так что у меня была бы масса времени, чтобы найти подходящее местечко и привязать капитана покрепче к одному из высоких деревьев. Ну знаешь, как червяка на леску, так, чтобы титаны не смогли сразу достать, но достаточно низко, чтобы они всё же добрались до него со временем.       Я прикрываю глаза, заново проживая те минуты у штаба Разведки, когда ждала, пока вывесят списки. Мне нужно больше эмоций для достоверности, больше ярости и желания навредить, иначе мне просто не поверят.       — А дальше я бы просто дождалась восхода солнца. Так и вижу, как Смит бы метался между надеждой на спасение — ведь титаны до него не достают — и безысходностью, что не может освободиться. Узлы-то я хорошо вяжу.       Хотя, зная Эрвина, он бы скорее как следует поиграл со мной в игры разума, заставил бы себя освободить, подать ему коня и с фанфарами проводить обратно за стены. Но Кенни об этом знать совсем необязательно.       — Кстати, думаю, капитан бы довольно быстро заметил, что твари под ним медленно, но верно учатся залезать всё выше и выше. Они так-то весьма способные ребятишки. Хотя, разумеется, им бы всё равно пришлось как следует постараться, чтобы достать до него. — Я делаю вид, будто и в самом деле прикидываю шансы Смита. На деле же я прикидываю свои шансы добраться-таки сегодня до кровати. — Хм-м, ну да, как минимум ноги бы ему оторвали. А там уж… либо долгая и мучительная смерть от потери крови, либо его бы кто-то всё-таки схомячил.       Кенни молчит несколько секунд, потом усмехается:       — Бля… И это ещё меня называют монстром.       Я пожимаю плечами:       — Моей дочери, Изабель, тогда было всего четырнадцать, в этом возрасте дети только идут в кадеты, а не за стенами скачут. Двое из моих детей имели все шансы не вернуться назад, а Леви был бы травмирован их смертями на всю оставшуюся жизнь. Чёрт, да Иззи до сих пор иногда кошмары из той экспедиции снятся! И вот честное слово, я довольно многое могу понять. Но я, блять, не святая, чтобы прощать такое дерьмище. Так что офицеру Смиту очень, очень повезло, что мои дети вернулись живыми из той экспедиции. — Я делаю паузу, а потом добавляю: — В общем, как видишь, от того плана я пока что отказалась. К моему глубочайшему сожалению, Эрвин Смит крайне важен для нашей победы и для выживания человечества внутри стен. Видишь ли, Кенни, перед тобой не кто иной, как «надежда человечества» во плоти. В личиночной стадии развития, но всё-таки.       Мы с серийным убийцей дружно хмыкаем. Я же наконец перехожу от полуправды к действительности и рассказываю Кенни свою «легенду» о том, почему, несмотря на все не самые хорошие личные чувства в отношении Смита, тем не менее продолжаю с ним контактировать и периодически спасать из таких вот задниц, как сегодня:       — Так что я вынуждена его терпеть. И раз уж я не могу насладиться его смертью, то по крайней мере меньшее, что мне остаётся, — это убедиться, чтобы этот белобрысый чёрт гарантировано дожил до конца войны и увидел все последствия принятых им решений своими собственными глазами. — Я горько усмехаюсь. — Поверь, в чём-то это даже гораздо хуже той простой, в общем-то, смерти, что я только что тебе описала. И злейшему врагу не пожелаешь оказаться на месте тринадцатого командора Разведкорпуса. В конце концов, впереди его ждёт настоящий ад.       Я оборачиваюсь к Эрвину, который всё ещё стоит рядом, пусть и в паре шагов от меня, а не вплотную, как в начале разговора. Интересно, он сейчас играет или и в самом деле поверил в весь этот бред?       — Ну что, капитан Смит, надеюсь, вы счастливы, что всё-таки проживёте очень долгую, насыщенную событиями жизнь? — спрашиваю я с лёгким сарказмом, прямо встречая изумлённый взгляд голубых глаз. — У вас тоже дух захватывает от открывающихся персп?..       Я не договариваю, разом теряя всю свою расхристанную игривость и широко распахивая глаза. За плечом Эрвина, в окне второго этажа, ещё пока говорю всё это, я замечаю движение. Мужчина-блондин вглубине комнаты, кажущийся мне почему-то слишком уж знакомым, указывает пальцем на нас с Эрвином и что-то приказывает двоим солдатам из Военной Полиции. Ага, а вот и оставшиеся потеряшки. Солдаты в ответ качают головами, явно отказываясь выполнять приказ… Я прерываюсь в тот момент, когда блондин выхватывает местное подобие винтовки у одного из солдат. Так, если стрелять будут в меня, то надо срочно валить куда подальше. Он направляет оружие в нашу сторону, достаточно громко крикнув:       — … должен поплатиться за то, что сделал с моим сыном!       И вот тут я наконец понимаю, что этого блондина как раз отлично знаю. Чарльз Санес, местный дон Корлеоне. У меня всего мгновение на то, чтобы понять, что Санес-старший сказал не «должна», а «должен». Значит целится он не в меня, а…       Я катастрофически не успеваю. Предупреждать уже поздно: Эрвин только начинает поворачиваться в сторону резонирующего от стен домов на площади крика, а Санес уже нажимает на спусковой крючок. Леви не успеет никак, он слишком далеко. И я делаю то единственное, что могу: рванувшись вперёд на остатках газа в сапогах, я в последний момент буквально валю Эрвина на землю, закрывая собой самое важное — его голову и торс.       Боль пронзает плечо сбоку — самый худший вариант словить пулю из всех возможных. Кровь стремительно пропитывает одежду, в ушах звенит, а вокруг всё заполняют противно белые мушки.       Последнее, что я успеваю, — это приподняться над Смитом и через боль, на адреналине, ощупать его рубашку. Дыр нет, а тёплая кровь, похоже, здесь только моя.       — Фух, слава Богу… Успела…       Не уверена, думаю я это или говорю, потому что сразу же после этого мир вокруг схлопывается в точку, как старый телевизор, и меня вырубает.