Ветер крепчает

      В носу свербит едкий запах медикаментов, а под щекой похрустывает накрахмаленное постельное бельё. Но эти ощущения длятся недолго, лишь пару секунд, а потом я снова сползаю обратно в никуда, как будто мне не за что ухватиться, чтобы полноценно «вынырнуть». Глухо, как сквозь вату, доносятся голоса вокруг, но ни разобрать слова, ни хотя бы понять, кто говорит, у меня всё никак не выходит. Да и в голове-то полная чехарда. Мысли лениво перескакивают с одной темы на другую, но во что-то целостное не собираются.       Так. Соберись, Селезнёва. Или не соберись, чёрт с ним. Хотя бы попытайся. Последнее, что помню: я говорила с Кенни… Эрвин, в него стреляли, и… я вроде полезла его закрывать. А дальше? Не помню. Голова болит нещадно.       Помню кровь. Мою или нет? Плечо болело, руку сейчас не чувствую. Тело тяжеленное. Компашка Кенни же исключительно разрывными снарядами палила, так что… у меня рука-то вообще осталась? И Смит… Смит-то живой?       В какой-то момент очередного «пробуждения» пальцы здоровой руки нащупывают знакомую до последней царапинки рукоятку ножа, и я, глубоко вдохнув, наконец прихожу в себя. К сожалению. Потому что здесь, в суровой реальности, каждый вдох и выдох, оказывается, ощущаются… чертовски болезненно они ощущаются, если уж без матов. Тугой корсет сдавливает грудь — рёбра я сломала, что ли? В голове — и животе — муторно, и каждое новое действие даётся с большим трудом. Похоже, на все травмы наложилась передозировка от лекарств, и переборщила в этот раз я знатно, если уж меня настолько развезло. И надолго это? Чёрт.       Я пытаюсь сжать в кулак пальцы правой руки, которые сейчас совсем не чувствую, и мир резко выдаёт такой уровень отборнейшего дерьма, что у меня даже дыхание перехватывает от внезапного желания заорать погромче. Потому что правое плечо встречает меня концентрированной, кристаллизовано наичистейшей болью, лавой стекающей куда-то в сторону кисти. Из позитивного: теперь я хотя бы знаю, что обе руки на месте, хотя бы частично, но ч-чёрт вас всех дери в три смены, как же больно!       Мои попытки выровнять дыхание прерывает тихий разговор, на котором я наконец-то, благодаря встряхнувшей похлеще электрического стула боли, могу нормально сконцентрироваться.       —… она скоро проснётся, — доносится до меня знакомый голос. — Это же мама. Она всегда справляется, ты же знаешь.       Фарлан.       Я приподнимаю тяжелые веки, тут же зажмурившись обратно от больно ударившего по глазам света. Солнце беспощадно ввинчивается в комнату через высокое окно. Чёртово лето. Второй раз открыть глаза уже легче, но этого всё ещё недостаточно: шея не хочет поворачиваться в сторону пострадавшего плеча, поэтому смотрю я пока что прищурившись и строго вбок. Тц, вот как знала, что головокружение мне обеспечено. Усилием воли я всё-таки собираю глаза в кучку, а окружающее меня пространство — в цельную картинку.       Так, белёсый потолок с трещинами в углах мне незнаком, как и стены, обшитые до середины тёмными деревянными панелями. Выше обшивки здесь только всё та же потемневшая от времени извёстка с разводами, никаких картин или любых других предметов декора нет, всё по-спартански строго и обшарпано даже для этого времени — в местах, где обшивка протерлась то ли от мебели, то ли ещё от чего, из-под воска проглядывает рыхлая древесина. И около кровати с этой стороны стоит капельница. Не могу разобрать с чем, но похоже на физраствор. Я в какой-то больнице? Почему не дома?       В голове всё ещё шумит, а взгляд рандомно перескакивает с предмета на предмет, не задерживаясь ни на чём конкретном. Мысли путаются. Так… Для начала, ещё раз: где я? Медленно, с остановками на передышку, поворачиваю голову, невольно отвечая на свой вопрос. Мебель в комнате мне, увы, хорошо знакома. Сама составляла для Дота смету на новую взамен этому убожеству, но заказ он так и не дооформил тогда. Нужно было хотя бы внешне показывать недостаток финансирования или что-то вроде того. Около окна стоит небольшой столик, а у изголовья примостилась неуклюжая дубовая тумбочка с поцарапанной столешницей. Сама же кровать узкая, с коваными спинками и жестким матрасом, но постельное бельё свежее, немного похрустывающее под рукой от крахмала. Да и через спинку одного из стульев у стола перекинут китель с нашивкой «крыльев свободы», так что тут уже без вариантов, блин — это определённо штаб Разведкорпуса.       — Ты лучше подумай, что будешь следующие пару дней делать, — прерывает Фарлан мои ленивые наблюдения. — Мне вот надо с ребятами обсчитать пару чертежей для годового отчёта, да и Зое Шита, насколько я знаю, куда-то к себе загребла. Не вечно же тебе между мамой и Хоуп бегать, твои зачёты и практика сами себя не закроют.       — Чёрт, да знаю я, знаю! — до меня наконец доходит — подслушанный обрывок разговора был, как бы, между двумя моими детьми. — Но ты ведь тоже сюда постоянно мотаешься. И не говори, что это потому что старший братик сейчас по уши завален работой и попросил тебя подежурить!       — Конечно нет, дурында, — слышится улыбка в голосе сына. — Я тоже волнуюсь.       Последнее усилие даётся немного проще, и я наконец полноценно поворачиваю голову.       Изабель, нахохлившись, устроилась в изножье моей кровати, с головой укутавшись в плед. Невольно улыбаюсь — слишком уж она сейчас похожа на ту мелкую девчушку, которая первые дни на поверхности везде ходила за Леви хвостиком, не отлипая ни на секунду, и смешно требовала рассказывать ей «самые-самые добрые» сказки на ночь. Хотя разница всё-таки есть: раньше Иззи никогда особо не любила читать, а сейчас вон прижимает к груди какой-то огромный талмуд с торчащими во все стороны пёстрыми закладками. А ещё… сейчас моя доченька спокойно и внимательно слушает Фарлана, да, уткнувшись взглядом куда-то вниз, но зато вообще без ссор и возражений. Да и если подумать, в последнее время у неё всё меньше и меньше детских замашек. Даже жаль немного, что ли.       Фарлан же устроился верхом на стуле напротив неё, уютно умостив руки на спинку и опустив на них подбородок. Похоже, он опять мягко отвлекает Иззи от пустых переживаний о том, что она никак не может изменить, на проблемы поменьше, успокаивающе решаемые. Солнышко моё заботливое, какой же он всё-таки умничка. Наши с ним взгляды наконец встречаются, и сын первым подскакивает. Ножки стула противно скрипят по полу, заодно привлекая внимание и Изабель.       — Кхм. Ну, привет? — Горло пересохло напрочь, и голос поначалу совсем не слушается.       — Мама! — разом растеряв всю «взрослость», Иззи радостно разворачивается ко мне, расцветая на глазах.       Фарлану даже приходится её придержать — дочка, напрочь запутавшись в своём пледе, едва не улетает с кровати по дороге, но всё равно спустя пару мгновений крепко обнимает меня.       Неуклюже отвечаю на объятие, нежно проходясь здоровой рукой по огненным прядкам. Радость моя маленькая. Фарлан, напротив, не спешит к нам присоединиться, а вместо этого высовывается в коридор, вылавливая первого же попавшегося под руку солдата.       — Эй, позовите нашего врача, — твёрдо требует сын, чуть прикрывая дверь и не давая людям снаружи заглянуть в комнату. — Мама очнулась.       — Есть! — на автомате, похоже, вытягивается по струнке солдат громко скрипнув сапогами.       «На автомате» — это потому что потом до него доходит, что что-то тут не так:       — А… Погодите, а как вы вообще здесь?..       — Сейчас у вас есть вопрос поважнее. Приведите доктора Шита. Живо. И оповестите командора, — обрывает его Фарлан, весьма некрасиво захлопывая дверь прямо перед носом у нерасторопного разведчика.       Так, похоже, мои детишки сюда не совсем санкционировано забрались. Солдат за дверью, секунду помедлив, судя по звукам, всё же разворачивается на каблуках и практически бегом покидает коридор. А Фарлан — это что, брезгливость на лице у моего мальчика? — возвращается обратно к своему стулу, тихо бурча под нос что-то про солдафонов и дурацкие правила. Иззи, по-детски хихикая под моей рукой над очередным его пассажем, устраивается поудобнее, и я вздрагиваю от боли в задетом плече, но объятий не разжимаю. Не могу так просто отказаться от возможности подольше пообнимать своё рыжее солнышко. Но дочка всё равно тут же сама ослабляет хватку, чуть отстраняясь и удобнее устраивая мою забинтованную конечность:       — Прости! — виновато шепчет она. — Я просто… мы так волновались!       Фарлан неспеша отставляет стул к столу у окна, поднимает упавшую, оказывается, во время нашей возни книгу с пола и скрещивает руки на груди, почему-то приваливаясь спиной к стене, вместо того чтобы тоже забраться на кровать. И молчит как партизан, буравя нас с Изабель немного усталым взглядом.       — Эй, ну чего ты, ничего страшного ведь не случилось. — Легонько трусь щекой о рыжую макушку, внимательно проходясь взглядом по сыну.       У Фарлана тёмные круги под глазами, смятая, едва ли чистая одежда, и пара пятен от красной туши, какой мы обычно пользуемся для правок. В плечах сына поселилось напряжение, волосы тусклые, вероятно немытые уже как пару дней, а большой палец правой руки сейчас нервозрым, безотчётным движением ковыряет заусенец на большом пальце. О, солнце моё заботливое…       Прямо к моим ботинкам подплывает край кровавой лужи. Грузное тело секретаря абсолютно цело. За исключением головы. Из рванины на шее кокетливо проступает белизна позвоночника… Промахнись Аккерман всего на пару сантиметров или сдвинься тот боров немного в сторону, и на месте секретаря была бы уже я или кто-то из капитанов Разведкорпуса — они как раз на нужной траектории сидели.       Я сглатываю, отгоняя воспоминание подальше, и криво улыбнувшись протягиваю здоровую руку к сыну, приглашая присоединиться к нам:       — Я же не стеклянная, в конце концов. — Если бы мы хоть где-нибудь оступились, хоть на мгновение, никого из нас здесь бы уже не было. Нас бы просто сожрали с потрохами и расформировали к чертям, а меня отдали бы на опыты. Но уж кому-кому, а моим детям точно о таком переживать не нужно. Это, пока что, всё ещё моя прерогатива. — От такой мелочи точно не рассыплюсь. Всё хорошо, Фарлан. Всё обошлось. Правда.       Сын медлит, будто раздумывая, прежде чем наконец сделать шаг вперёд и всё-таки присесть рядом, осторожно обнимая меня. Кожаная обложка книги тихо шоркает по хлопковой ткани, сын глубоко вдыхает и с выдохом расслабляется, смягчается. Немного торчащие по бокам золотистые пряди щекочут мне шею, словно говоря, что да, это реальность, неудобная даже во время таких вот значимых, тёплых моментов, но зато и не сон, от которого в любой момент можно проснуться. И я наконец тоже расслабляюсь. По крайней мере здесь и сейчас всё в порядке, мои самые замечательные дети живы-здоровы и в безопасности.       — Ты-то, может, и «не стеклянная», — подтверждает Фарлан со смешком через пару секунд, отстраняясь и заботливо укладывая меня обратно на подушки. — Но дрыхла в этот раз слишком уж долго. И вообще, мам, пулевое ранение уже не очень тянет на «ничего страшного».       Сердце сжимается. Господи, как же я успела соскучиться по ним за эти дни, по нашей тихой жизни.       — Извините, опять мы влезли не пойми во что. — Я и в самом деле заставила их сильно волноваться. — А вы сами как?..       Я заминаюсь, лишний раз вспоминая, что обещала детям спокойную, беззаботную жизнь. И что в итоге? Они же, в отличие от Леви, вообще не знали, где мы и что происходит. И я вот так просто хочу спросить, как они провели эти дни, лишний раз напомнив о пережитом? Дура, как есть дура.       — Нас с Иззи расквартировали в Тросте, — помогает мне Фарлан. — А как всё закончилось — перевезли сюда. Уже пятый день тут кукуем: тебя прооперировали тринадцатого вечером, а сегодня восемнадцатое.       Вот оно что… Но всё равно странно. Если всё и вправду «закончилось», то какой смысл тогда оставлять нас в штабе?       За окном отчётливо раздаётся баритон Смита. Ему вторит нестройный хор по-детски звонких голосов. Между командами, суть которых из-за расстояния уловить так и не получается, временами слышатся небольшие смешки. Неужели уже привезли новый курс? Не рановато ли?       — Почему нас не отправили домой? — Хмурюсь, указывая на очевидную несостыковку. — С точки зрения безопасности там ведь лучше всего.       Если только Объединённому роду войск в лице Пиксиса не успели в очередной раз подкинуть подожжённого говнеца к порогу, это было бы самым логичным вариантом. Но откуда прилетело-то? Разведчики, конечно во многом благодаря нашим со спецами стараниям, всё-таки изрядно недолюбливают нашу контору, но сейчас вряд ли бы взбунтовались нашему присутствию на их территории. Значит, это скорее всего ответка за мою выходку с паромами. И поскольку мы как бы работаем только напрямую с Дотом и имеем вполне неплохую сеть контактов в торговых и ремесленных гильдиях, тут есть где разгуляться фантазии. Гадство.       — Меня-то зачем спрашивать? — пожимает плечами Фарлан, с горечью выплёвывая. — Ты же знаешь, как принято в армии: простых смертных в известность ни о чём и никогда не ставят. Надо — значит надо, и хоть трава не расти.       Злится. Чёрт, ну конечно он злится, я в этот раз и вправду виновата. Разом вскрылось так много дерьма, которое и вовсе, я надеялась, никогда не всплывёт.       — Извини, опять я облажалась, — признаю очевидное. — Мне правда жаль, солнце моё, что не смогла всего рассказать. И за то, что пришлось вот так выдернуть вас в неизвестность — тоже.       — Эй. — Фарлан тормозит меня, находя здоровую руку в складках одеяла и легонько сжимая ладонь. — Да, я злюсь. Но в первую очередь на Пиксиса, отправившего нас с Иззи куда подальше, в отличие от остальных спецов в отделе. Ну и на тебя немножко тоже, конечно, за то что постоянно так легко с его подачи впрягаешься решать любые проблемы.       — Солнышко… Я бы и рада этого не делать, но ещё пару лет мне придётся так поработать, — честно признаюсь я детям, горько добавляя: — Сейчас у Отдела Разработок попросту нет права на ошибку, мы слишком многого добились, а Пиксис, увы, не всесилен.       — Ты, вообще-то, тоже, — вскользь замечает Фарлан, кивая на моё правое плечо. — Ладно, думаю, я примерно понимаю, что стоит на кону и почему ты во всё с такой охотой влезаешь. Но знаешь, по крайней мере, в отличие от солдафонов, ты рассказываешь всё важное сразу же, как только эта информация становится относительно безопасной для окружающих.       — А вот я не понимаю и злюсь на тебя ещё как, так и знай! — Иззи складывает руки на груди, и теперь один-в-один напоминает нахохлившегося воробушка. — Вот скажи мне, почему когда что-нибудь происходит даже не с нами, а с Разведкорпусом, ты всегда оказываешься где-то поблизости, м? Ещё и травмы за всех подряд теперь отхватываешь.       — Ну… Всё дело в блондинах, наверное, малыш, — неловко отшучиваюсь я в ответ, задумчиво растирая ноющее колено через лёгкое одеяло. — Иначе как ещё объяснить моё тотальное невезение из раза в раз?       Смех болью отзывается в рёбрах, и желание шутить как-то резко само по себе рассасывается. Фарлан хмурится, очевидно не оценив шутку, и на пару секунд переводит взгляд на окно.       — Насколько я понял, в штаб Разведки тебя привезли просто потому, что это было быстрее всего. К госпиталям Митры у Пиксиса, вероятно, доверия не было. До Гарнизона дорога длиннее, а одного Петера бы попросту не хватило, если бы они рискнули тянуть тебя сразу до дома. Так что по сути у нас даже не было выбора: пришлось ехать в Разведкорпус — тут, в конце концов, полно врачей, которые на таких тяжёлых травмах уже руку набили.       Несмотря на боль в рёбрах, я громко хмыкаю над последней фразой, и Фарлан слегка морщится, передёргивая плечами:       — Извини, неудачно выразился. — Теперь и до Изабель доходит шутка: дочка вслед за мной тихо хихикает, но брата не прерывает. — В общем, как бы там ни было, в первый день после операции, когда пресса ещё не слишком разбушевалась, перевозить тебя запретил Шит — всё-таки тебе кость по частям в плече собирали. У тебя там теперь какая-то металлическая пластина всё вместе держит или что-то в этом роде.       — Фарлан прав, мам, — всё-таки влезает Иззи. — Тебе пришлось делать остеосинтез, а после него слишком много рисков появляется: от инфекции до, эм, «отравления металлами»? А, «тяжёлыми металлами», вот! Ну, знаешь, из-за недостаточной чистоты титанового сплава. Петер и так сильно рисковал, мы же только-только запатентовали этот метод, даже отработать его как следует не успели… А! А я, кстати, ассистировала, мам, представляешь? Правда-правда!       Ого. И когда только моя радость успела так поднатореть в медицине? Всего ничего же с начала её обучения прошло!       — Вот как? Ну ничего себе! Какие же вы молодцы! — Гордость за дочку так и грозится перелиться через край, но всё, что я могу себе позволить, — это крепко-крепко прижать малышку к себе одной рукой и ласково похвалить: — Эй, Фарлан, смотри-ка, какая Изабель у нас крутышка!!!       — Ну а то! — с улыбкой присоединяется ко мне сын, взлохматив и без того торчащие во все стороны огненные прядки.       Следующие пару минут мы просто дурачимся, как будто заглянув на пять-шесть лет назад в прошлое.       — Хе-хе-хе! Вот увидите, я стану даже круче Петера! — Дочка радостно смеётся и важничает, с удовольствием принимая похвалу.       И всё же какая она уже взрослая. Хах, а ведь недавно совсем была той ещё мелкой егозой! Тепло улыбаясь, я спрашиваю:       — И какой же режим мне назначили, доктор Магнолия? — что-то подсказывает, что Шит в этот раз запер меня в палате надолго, и от души отсыпал антибиотиков вместо анальгетиков.       — Ты же знаешь, что мне нельзя такое тебе говорить! — тут же обиженно надувается Иззи. — Я пока что только учусь, а обсуждать методы лечения и режим с пациентом могут только лицензированные врачи.       — Ага, ты вдвойне умничка. — Гордо киваю ей в ответ. — Молодец, что не попалась на мою уловку.       — Ну ма-ам! — куда активнее возмущается Изабель, немного отсаживаясь от нас с Фарланом и, возмущённо фыркнув, показательно утыкается в книжку. — Между прочим, я почти сдала третий курс досрочно! И скоро уже начну интернатуру параллельно с последним курсом.       Ого. Я резко торможу, потому что… да потому что Изабель, по её словам, сильно опережает программу так-то. Шит не стал бы зазря её хвалить, скорее даже наоборот, я более чем уверена, что он спрашивает с дочки в два раза строже, чем должен был бы. Именно он же в своё время подтягивал её по школьной программе. У меня тогда просто руки опускались — ну не могу я учить детей, не могу, — а Фарлан и Леви были с визгами отвергнуты в качестве потенциальных репетиторов. А Шит, на удивление, сдюжил, и даже помог ей усвоить местный этикет прямиком из Сины каким-то неведомым мне до сих пор образом. Кстати о Шите…       Я хмурюсь и спрашиваю уже вполне серьёзно:       — Так, погодите. Молниеносный сепсис же развивается всего за пару суток. Всё, что после этого, прогрессирует гораздо дольше, так что, если меня стабилизировали в первые сутки и накачали антибиотиками, то уже вчера мы вполне могли поехать домой.       Фарлан ждёт пару секунд, не ответит ли Иззи, и, тихо вздохнув и взлохматив ещё раз волосы сестры, поясняет:       — Держать нас на территории Разведкорпуса и дальше было решением Пиксиса. — Сын морщится. — С подачи его бровастого зама, но всё-таки. Я думаю, что им, вероятнее всего, может не нравиться шумиха вокруг нас и Разведкорпуса, поднявшаяся несмотря на потуги прессы. Это, конечно, у них самих спросить надо, но вот, смотри.       Сын ненадолго встаёт, чтобы забрать с зачем-то вкоряченного в палату массивного секретера стопку газет и осторожно передать их мне. Держать газеты одной рукой сложно, поэтому я просто раскладываю их как пасьянс между нами, взглядом проходясь по заголовкам и парочке первых разворотов. А, теперь понятно, о чём говорил Фарлан.       — Видишь? Три дня назад буквально все первые полосы и статьи пестрели одним и тем же, хоть и без особых подробностей, а вот потом любые упоминания о случившемся в Митре и вовсе как отрезало, а народ поспешили отвлечь на ежегодную Стохесскую ярмарку, — делает сын примерно те же выводы, что и я.       М-да, окончательную версию стычки ковбоев и отряда Леви осветили, откровенно говоря, плохо: из всего газетного многообразия можно разве что вычленить, что «храбрые солдаты Объединённого рода войск» предотвратили покушение шайки злоумышленников на верховный совет, а элитный отряд Альфа выследил и обезвредил парочку пытавшихся скрыться в городе преступников. И это надо ещё ох как постараться найти, откопав газету для Митровких богатеев — только там события освещаются хотя бы немного подробно. Моё имя во всей этой чехарде, понятное дело, вообще не фигурирует. В основном пресса просто бугуртит по поводу того, что армия совсем обленилась, раз произошла перестрелка не где-нибудь, а прямо около одного из важнейших зданий человечества, да и про ущерб много пишут, но хотя бы никто из гражданских не пострадал. Про ранения и потери с нашей стороны тоже ничего нет, и вот это уже немного нервирует, если честно. Ну не могла такая перестрелка обойтись без жертв, к сожалению.       Да и насчёт того, кем же именно были те нападавшие, все газеты, понятное дело, молчат, ушло называя микс единорожиков и уголовников простым и ёмким термином «диссиденты». Про то, почему разбирались со всем Гарнизон и Разведка, а не Военная Полиция, журналисты тоже не пишут. Хех, ироничненько, конечно. Мне прям даже интересно, какой процент годового бюджета наиэлитнейшего из родов войск пришлось спустить на взятки другу Эрвина.       Так, ладно, очень интересно, конечно, получилось, но всего этого, даже с учётом разрушений, вообще ни разу недостаточно для того, чтобы простые бюргеры решили поднять лично мой отдел на вилы. Мы же тут вообще ни при чём, просто оказались не в том здании не в то время.       — Ну, старания прикрыть любыми способами эту пародию на «Горца» я оценила. Но всё ещё не понимаю, чего от нас можно хотеть. В столичных газетах об отделе ни слова, а в нестоличных — тем более. Так при чём тут мы? — Я спрашиваю осторожно — мне физически сейчас не хватит сил ещё хоть с чем-то разбираться, но хотелось бы хоть приблизительно понять, каких размеров впереди выгребная яма.       — На улицах все гадают, почему злоумышленники напали именно после собрания по поводу экспедиции Разведкорпуса, — хмуро подтверждает мои наихудшие догадки сын. — А ещё, благодаря предыдущим статейкам Смита про экспедицию — к слову, одна там краше другой, мам, — люди интересуются, не связано ли это нападение с тем, что у Разведки появился «свой карманный отдел» или что ты, глава отдела, оказывается, работаешь напрямую на Смита, а не «сотрудничаешь» с Гарнизоном, как заявлялось до этого.       Че-чего? Пару секунд мы молча смотрим друг на друга как последние дураки. А потом до меня доходит. Доходит, что один грёбаный ушлый блондинистый кусок… бровей решил немного поиграть. Во что — вопрос уже другой. Но факт в том, что что бы он ни задумал, мой отдел от этого ох как проиграет.       Я прямо чувствую, как бодрящий холодок пробегает по спине. Если нас, нейтральную, по сути, группку изобретателей, вдруг уличат не просто в работе, а в полноценном сотрудничестве с армией… Да у меня же целая хренова туча контрактов усвистит в мусоропровод! И хрен бы с товарами для охоты и рыбалки, эту сеть я ещё, наверное, смогу как-нибудь восстановить связавшись напрямую со старостами деревень в Марии — не зря же, в конце концов, мы каждый год путешествовали. Но вот что делать с торговцами внутри Сины, ума не приложу. Для торговли там нужно дохрена разрешений, начиная от местного свидетельства о рождении, например. Из всех нас под это подпадает разве что Шит, но наш дерьмодок уж точно не станет заниматься косметикой, нижним бельём и прочими весьма нужными (и крайне прибыльными) «безделушками». А как же церковники?! Про то, что подумает (и, главное, сделает) королевская чета, мне даже думать не хочется. Чёрт!       — Мам, — отрывает меня от полнейшей чернухи Фарлан, видимо, так и не дождавшись какой-то реакции. — Я не знаю всех тонкостей того, как ты связываешься с торговцами и подрядчиками, но все в отделе в один голос сказали, включая Пиксиса, что нам сейчас никак нельзя светиться рядом с Разведкой, если мы не хотим подтвердить слухи. Ты пока что, скорее всего, будешь на постельном режиме, а нам надо готовить годовой отчёт. Так что, вероятно, нам придётся здесь задержаться.       Я сглатываю образовавшийся в горле комок и выдаю самую логичную мысль:       — Валить нам отсюда надо и побыстрее, а не задерживаться. Пока очередной б… блондин какой-нибудь замечательный план не придумал с нашим участием. Или не припахал к чему-то «грандиозному».       Сын качает головой, чуть нахмурившись:       — Пока что не получится. Мы банально не успели: как только газеты заткнули, народ сразу же оживился, и если даже мне удалось вчера достать «Митрасский Вестник» не первой свежести, то и у других жителей Розы с этим проблем не будет. У Пиксиса сейчас, после нападения, и так дел по горло, ему попросту не до нас.       — Ладно, поняла. — Я устало откидываюсь на подушку. — Надеюсь, меня не прирежут во сне какие-нибудь особо рьяные бойцы, пока я вот так тут валяюсь.       Фарлан хмурится и хочет что-то мне ответить, но не успевает: дверь распахивается, и в палату влетает (иначе я это появление охарактеризовать не могу) наш дерьмодок. За ним с подносом в руках уже гораздо спокойнее и тише заворачивает Закариас, угрюмо окинув быстрым взглядом нашу компашку, и сразу же опускает взгляд.       — С возвращением, босс. — Шит, никак не реагируя на мрачную фигуру разведчика у себя за спиной, швыряет на секретер свой уже открытый саквояж и оборачивается на моих детей: — Так, малышня, а ну-ка на выход, пока я не нажаловался вашей матери.       — На что это? — одновременно спрашиваем мы втроём (дети, в отличие от меня, звучат скорее возмущённо, чем взволнованно).       — Мы ничего такого не сделали! — добавляет Изабель, плотнее кутаясь в плед и придвигаясь поближе ко мне.       Книгу свою она при этом прячет за спину и мило краснеет.       Сильнейший помимо моего сына разведчик, нисколько не обращая внимания на очередной балаган, опускает поднос на столик около окна и присаживается на свободный стул. Глаз он в нашу сторону так и не поднимает, так же молча подперев подбородок ладонью и гипнотизируя теперь столешницу. Точнее свой поднос на ней.       — Вы оба знаете, на «что». — Петер недобро щурится, но детей всё же не сдаёт, вместо этого лишь напомнив: — Фарлан, тебя всё ещё ждёт ваш с Майком проект. Изабель… у тебя вообще практика не закрыта. Я рад, что ты готовишься к экзаменам, но без практики комиссия тебя до интернатуры не допустит. И будь добра, пожалуйста, зайди в библиотеку по дороге к себе, местный библиотекарь уже третий день какие-то книжки ищет. Алиса очнулась, я пришёл её осмотреть, и Леви почти освободился. Всё под контролем, так что на выход оба. Живо.       Фарлан и Изабель переглядываются, явно не желая уходить. Дочь придвигается ещё ближе, а сын отступает обратно к моей кровати, но Шит непреклонен — он уже достаёт из саквояжа стетоскоп, всем видом показывая, что медицинские процедуры не терпят зрителей.       — Чёрт, ладно-ладно… — наконец вздыхает Фарлан, поднимая Изабель за локоть с кровати, но оставляет последнее слово за собой: — Но завтра мы снова придём.       — Буду ждать. — Нежно улыбаюсь, не забыв всё же напомнить: — И постарайтесь не ввязаться в очередные неприятности, ладно? Местный контенгент немного нервный, как вы помните.       Оба моих чада дружно хмыкают в ответ. На пороге, тем не менее, дети оборачиваются ещё раз, и я успеваю ободряюще им подмигнуть, прежде чем дверь закроется за ними с тихим щелчком. И в этот момент, собственно, мой «отпуск» и заканчивается.       Голова тут же начинает болеть в два раза сильнее, но это, как обычно, приходится отодвинуть на задний план. Я подбираюсь и, сменив тон на начальственный, отстраняю руки врача, первым же делом вываливая на дерьмодоктора ворох накопившихся вопросов, начав с самого главного:       — Что со Смитом, он жив? — Закариас резко отрывается от созерцания железного клоша, прожигая теперь нас обоих удивлённым взглядом.       Шит в ответ лишь кривится, устало махнув на меня рукой:       — Да что ему будет? Всё в порядке с твоим капитаном, ни одного синяка даже не получил, паскуда. — Я облегчённо выдыхаю — одной проблемой меньше, — и это, похоже, в конец раздраконивает врача. — Твою мать, босс! Когда ж ты уже наконец поменяешь порядок приоритетов, а? Ты о себе-то ничего спросить не хочешь? Про плечо, например? Знаешь, как я пересрал, когда понял, что тебе придётся кость по кусочкам собирать, а?! Или может про рёбра свои спросишь, нет? Чёрт, Алис, да такими темпами…       — Погоди секунду, — спокойно его торможу я, подняв здоровую руку. — Я же жива, руку, как видишь, мне не отгрызли, и кровью стены я не заливаю, так что ты лучше скажи сначала, какие потери с нашей стороны? В газетах так ничего толком не написали. Всех поймали? Что с Кенни? И Фарлан уже вкратце рассказал, что снаружи поднялась какая-то шумиха. Каков план и когда мы собираемся отсюда валить?       Петер почему-то устало закрывает глаза ладонью, пару раз глубоко вдохнув и медленно выдохнув. Ему это, очевидно, не помогает:       — Твою мать, Селезнёва. — Его голос даёт петуха, и мне сразу же становится совестно за то, что я из раза в раз заставляю всех вокруг меня переживать. — Уймись уже, а. Ты не командор, не бровастый капитан, и даже год уже как не офицер при Гарнизоне. В первую очередь сейчас тебе нужно восстановиться, и до тех пор ни о каком «сваливании» не может быть и речи. И это я тебе говорю не как твой сотрудник, а как врач. Ещё минимум неделю ты будешь валяться в постели. Минимум. Насчёт слухов снаружи — оставь разгребать это политическое дерьмо тем, кому положено этим заниматься. Они заслужили, вот честное слово.       М-да, судя по его тону, народу полегло много. Чёрт. Был бы на моём месте отец — он бы наверняка справился лучше. И не подводил бы товарищей из раза в раз. Ну да, Пиксис же знает, на что способен Смит и что творится у меня что с торгашами, что с Кенни. И куда я, в самом деле, опять лезу?       Я уязвлённо поджимаю губы и отвожу взгляд.       — Ладно, извини, ты прав. Скажи хотя бы… сколько солдат выжило с нашей стороны? — тихо спрашиваю я.       — Со стороны Объединённого рода войск потерь не было, — Интересовавший меня ответ всё-таки приходит, но с неожиданной стороны.       Железный поднос тихо шоркает по столу, аккуратно отодвинутый сильной рукой. А мы с Шитом дружно вздрагиваем от тихого баса внезапно заговорившего Закариаса:       — Трое из отряда Ханджи получили пару лёгких ранений, но до Алисы по этой части им как до луны — все уже пару дней как вернулись в строй. — Мик откидывается на спинку стула, но его поза не выглядит расслабленной, скорее отстранённой. — Насколько мне известно, Кенни Потрошитель ушёл с площади сам. Вероятно, именно поэтому Гарнизон позже обнаружил нескольких полицейских на палубе одного из паромов… В не очень живом и целом виде.       Я вздрагиваю. Значит, помимо ехавших ночью на пароме солдат были ещё и другие? И как я о таком не подумала?! Наверняка оставшаяся часть отряда попросту ждала Аккермана уже в городе — в конце концов, им же надо было подготовиться перед своими около-правительственными делишками, что бы они там ни делали. У меня внутри всё холодеет. Да это же просто…       — Пиздец. Я в самом деле и в подмётки не гожусь тринадцатому командору. — Опускаю взгляд на свои побелевшие от хватки на одеяле пальцы, лишь бы не смотреть сейчас на людей, которых я, очевидно, сильно подвела.       Меня начинает ощутимо потряхивать. Потому что процент успеха с таким раскладом у нас был не просто маленьким. Он был милипиздрическим, чёрт побери! Как там было? «Шанс один на миллион»?.       Мне становится не просто дурно, меня накрывает. Угол обзора, пульсируя в такт шуму в ушах, то расширяется, то сужается обратно до узкого «тоннеля», сердце стучит о рёбра как сумасшедшее, а дыхание перехватывает. Я сиплю не своим голосом:       — А ведь они могли бы тоже быть на площади, и тогда ситуация совсем по-другому уже заиграла бы: Леви искал бы ровно сорок семь человек, все расслабились бы. — Я сглатываю, судорожно накрывая левой рукой пострадавшее плечо, ощутимо скребя ногтями ночную рубашку и кожу под ней, и шепотом продолжаю: — Солдаты Разведкорпуса начали бы выходить из парламента и тогда…       Мы бы вообще никого не спасли. Всех капитанов Разведки перестреляли бы, как свиней в загоне. Нас бы просто перестреляли. И всё из-за моего чёртового плана.       — Во имя стен, Алис! Давай завязывай. — Врач резким движением больно припечатывает мою левую ладонь, останавливая. — Да, гением стратегии тебя точно не назовёшь. Но, во-первых, мы уже там не сдохли. А во-вторых, тебе и не надо им быть: у нас для этого есть Пиксис и Эрвин, их с головой хватит, чтобы разрулить все дальнейшие проблемы. А если переживаешь, что кто-то из той единорожьей компашки всё-таки ушёл…       Кожа с тыльной стороны ладони под его рукой теперь тоже немного жжётся. Но на сердце очего-то становится немного легче.       — Ушёл? Хах! Нет, ни в коем случае. Я просто малость в ужасе от осознания, насколько близко мы были к полному п… провалу. И сколько разведчиков могли погибнуть из-за моих просчётов, — рассеянно отмахиваюсь, осторожно забрав руку, и мрачно напоминаю: — Не забывай, от Кенни Потрошителя спастись невозможно, особенно если он захочет убить. А он захочет, после того-то фортеля с опрокидыванием через колено, который эти ребята попытались с ним провернуть.       Что-то мне подсказывает, что с нами они ещё легко отделались: мы брали всех живыми, и казнь у них наверняка была быстрой. Не казнить их попросту не могли — всё-таки вооружённое нападение на парламент никому не прощают, Дариус ими вряд ли занимался, значит либо всех повесили, либо поотрубали головы. Вряд ли конец солдат, найденных на пароме, был столь же безболезненным и быстрым.       — Это… ну тут тебе виднее. — немного смешавшись от моей прямолинейности, поддакивает Петер, тут же меняя тему разговора и закатывая рукава халата. — Так, хватит обмусоливать то, что и без нас есть кому обсудить. Я могу наконец по-нормальному осмотреть тебя?       Немного заторможенно я всё же киваю, добровольно начиная экзекуцию: под тихое прихлёбывание Закариасом чая честно отвечаю на все вопросы и прохожу пару простеньких тестов на спутанность сознания и память, пока Петер привычными движениями проверяет реакцию зрачков, пульс и следом — корсет на рёбрах и повязки на колене и плече. Б-блондин, наверняка же оставил самое болезненное напоследок.       — Поздравляю: на этот раз у тебя две трещины в рёбрах, сквозное пулевое ранение в плечо с дроблением кости, лёгкое сотрясение и ушиб колена, — резюмирует Шит, нисколько не проникнувшись моими тихими матюками в подушку. — И это я уже молчу про мелкие порезы, стекло, которое я из твоей спины вынимал, так и не прошедшие синяки от использования УПМ в экспедиции, и прочие милые прелести. Может, что-нибудь ещё хочешь добавить для коллекции, а, босс? Любой каприз готов исполнить.       Обхохочешься.       — Никогда не думала о своих травмах в таком ключе, но если уж ставить вопрос ребром… Не откажусь от аппендицита, пожалуй. Чего не сделаешь для прогресса? — отшучиваюсь я, ловя его ошалевший взгляд, и ну очень гнусненько добавляю: — Помнится, аппендэктомию тут пока что ещё никто не придумал. Хочешь и тут стать первооткрывателем, а, дерьмодок?       Петер передёргивает плечами и хмурится ещё сильнее:       — Ой, иди лесом с этими своими шуточками, Алис. — Но в его голосе больше усталости, чем злости. — Как себя вообще чувствуешь?       Это он спрашивает уже куда как мягче. Я на мгновение задумываюсь, прежде чем пожать одним плечом:       — Ну, голова сильно болит, а так жить вроде буду. Но меня потряхивает как-то слишком уж сильно: это откат от лекарств или мой организм просто решил наконец самоликвидироваться от греха подальше?       Шит укоризненно качает головой и закатывает глаза на очередную шутку, но я замечаю, как он немного расслабляется. Петер определённо рад, что я не валяюсь овощем.       — Откат действительно есть, поэтому ещё пару дней тебе противопоказано обезболивающее. И снотворное тоже. — Руки у врача тёплые, а голос — спокойный, ровный, убаюкивающий.       — А-а, — понимающе тяну я в ответ. — Ты мне хоть какой-нибудь кляп сооруди тогда как в прошлый раз, что ли. Опять же кошмарами буду всю округу развлекать, как в сорок первом.       Помнится, после Кенни мне примерно полгода понадобилось, чтобы перестать просыпаться от собственных криков.       Мик всё это время больше никак не вмешивается в наш разговор. Он по-прежнему сидит за столом, прихлёбывая чай, и будто бы старается занять как можно меньше места в комнате: чуть сутулится, максимально далеко отодвинувшись от нас к окну. Но… Во время наших с Шитом несмешных, в общем-то, шуток его пальцы иногда чуть крепче сжимаются на ручке чашки. И когда Шит перечисляет мои травмы, Мик опускает взгляд ещё ниже, упрямо фиксируясь на металлическом крае клоша, медленно водит большим пальцем по вмятине на нём, будто проверяя, на месте ли она, и крепче сжимает челюсть, отчего на его скулах резко проступают желваки. А когда речь заходит о моих кошмарах, он едва заметно подаётся вперёд, тут же одёргивая себя и возвращаясь в прежнюю, отстранённую позу.       Я отмечаю эту странную, непривычную для него скованность машинально — старые привычки ещё из детства расцветают ярко и буйно в моей голове, и я невольно думаю, что ему, возможно, просто не по себе находиться со мной в одной комнате после… того, что случилось в парламенте.       — Не обязательно. — Петер отвлекает меня обратно на себя и хмурится чуть сильнее, всё же доставая какую-то аптечную баночку из затемнённого стекла из своего саквояжа. — Вот, это тебе можно.       Лекарство, глухо звякнув, опускается на тумбочку у кровати там, где я смогу дотянуться сама, без чужой помощи.       — Принимай по одной-две таблетки за час перед сном по мере необходимости, это должно тебе немного помочь с нервишками.       — А успокоительное точно можно? — Я подозрительно прищуриваюсь в ответ на столь щедрое предложение врача. — В прошлые разы…       Мы с Закариасом встречаемся взглядами, и я теряюсь в самом начале предложения, как-то разом позабыв, что вообще хотела сказать. Разведчик смотрит… выжидательно, что ли? И всего на мгновение у меня появляется не ощущение даже, робкое желание: может ли вдруг так быть, что я просто накручиваю себя на пустом месте? Конечно же нет.       — В прошлые разы пули в тебя не прилетали и ты не валялась в отключке несколько дней подряд. Но всё равно не злоупотребляй с этим, — отрезает Шит. — В принципе ты права, для твоей печени очень нежелательно принимать сейчас хоть что-то, но если у тебя ещё и нервная система сдаст окончательно, то ты загремишь в мои пациенты не на пару месяцев, а на пожизненное. Хочешь?       — Предложение заманчивое, но я пока что откажусь. — Мне остаётся только хмыкнуть и сдаться.       — Верно мыслишь. Короче, тебе теперь как минимум неделю положен постельный режим. Руку я тебе ортезом зафиксировал, постарайся не вихлять плечом, но пальцами аккуратно двигать начинай уже сейчас. Даже через боль. В идеале тебе бы на пианино заниматься по двадцать-тридцать минут в день, но это позже, когда немного оправишься. А потом ещё как минимум пару месяцев закладывай на восстановление мобильности сустава и наращивание мышц. В общем, спешить тебе некуда, ещё недельку твои рёбра и колено подержат тебя в постели, и пока ты будешь валяться, Пиксис, я надеюсь, как-нибудь разрулит движуху снаружи, — выдаёт инструкции Петер, убирая стетоскоп, и почему-то вдруг тяжело вздыхает. — Если тебе что-то вдруг будет нужно — капитан Закариас остаётся с тобой в палате в качестве няньки, да и Леви скоро должен уже освободиться. Наверное. И ты это… Не психуй только.       — С такой формулировки обычно массовые психозы и начинаются, — отстранённо подкалываю я, но информацию быстренько усваивать готовлюсь, поднимаясь на подушке чуть повыше и сосредотачивая всё своё внимание на доке.       Петер на мою шутку не ведётся, но на Мика на секунду взгляд скашивает, продолжая:       — Я не стал говорить Фарлану и Изабель, почему мы не сваливаем отсюда как-нибудь через задворки, но тебе, как нашему шефу, сказать обязан: на территории отдела сейчас может быть небезопасно. — Шит делает паузу, осторожно подбирая слова. — Ребята из снабжения заметили неподалёку от твоего дома человека, по описанию похожего на одного нашего, эм, знакомого врача с юга.       Чего? Кого они там заметили?       Мне требуется, наверное, примерно минута, чтобы наконец понять, о ком речь. Но даже когда я понимаю… я всё равно не понимаю. Не понимаю, что Гриша Йегер вообще мог у нас забыть. Я перевожу взгляд с расплывающегося лица нашего врача на белую стену.       — Мы всё ещё не в курсе, что ему надо и он ли это вообще, — понятливо отвечает на мои так и не озвученные вопросы Шит и сосредотачивается на замене моей капельницы, говоря уже куда спокойнее: — Возможно, он вычитал что-то в статьях, которые распространял Смит. А может и нет. В общем, Пиксис считает, что на время, пока ничего не ясно, лучше бы нам остаться здесь. Особенно Арлертам. Ребята из гарнизона пока просто установили за территорией постоянную слежку. Полагаю, командор пока так и не придумал, что с этим делать, и ждёт тебя.       Пару секунд я продолжаю пялиться в стену. Голова начинает уже не просто болеть, а раскалываться.       — Ну на хер, — наконец решаю я. — Могу лишь сказать, что Арлертам, наверное, стоит уехать на пару месяцев куда-нибудь в глубинку на север, с нормальной охраной и под вымышленными именами. Но в остальном… Вы как хотите, а я в этом дерьме участвовать не буду. Ни за что.       — Угум, — недоверчиво хмыкает Шит, заканчивая наконец менять пакеты с лекарствами в капельнице, и Закариас ему, между прочим, вторит. Ну блондины, что с них взять. — Посмотрим, на долго ли тебя в этот раз хватит.       А я даже как-то не решаюсь им сказать, что и самом деле… Перегорела, что ли. Встречаться с Гришей в мои планы не просто не входит, а скорее стоит на первом месте в списке «ни за что и никогда». Встреча с Рейссами в парламенте дала более чем полное представление о том, насколько сильно мой отдел может повлиять на развитие событий. И если Рода Рейсса мы просто мирно (пока что) отодвинули в сторону от политики, и то не факт, то вот встреча с Гришей Йегером грозит нам проблемами куда большими — наш с Пиксисом план по Шиганшине, как бы, завязан на него, точнее на его покупку билета на паром. Потому как никакой более точной привязки к датам у нас, увы, нет. Разумеется, мы будем мониторить со стены окрестности Шиганшины летом восемьсот сорок пятого, но этого недостаточно. Совсем недостаточно. Весь наш план пока что шит белыми нитками, и нам позарез нужен кто-то с первоклассными мозгами.       — В общем так, — прерывает мои размышления док. — Это пока что не твоя забота. Лежи, отдыхай, не нагружай сильно ни ноги, ни руки. И постарайся никуда особо не ходить, ладно?       Ну да, судя по тому, как опухло и болит под повязкой моё колено, далеко я точно не уйду. Скорее всего следующие пару дней до сортира я буду добираться либо вприпрыжку, либо ползком. И второе, увы, вероятнее — с трещинами в рёбрах мне тоже шутить не стоит. Да, все эти переломы далеко не худшее, что со мной случалось в прошлом мире, когда я ещё служила в спасательной бригаде на Денали, например, но всё равно определённые рамки накладывают. Ну и я не молодею: всё-таки разница в пятнадцать, а то и все двадцать лет — это вам не шутки, просто так оправиться уже вряд ли получится.       — И вот ещё что. — Шит поворачивается уже к Мику. — Понимаю, что с боссом на эту тему говорить бесполезно, поэтому ещё раз повторюсь. У неё сотрясение. Да, лёгкое. Но в её возрасте шутить с таким уже не стоит, поэтому пожалуйста, как бы она ни изворачивалась, ограничь её контакты. Особенно с Ханджи Зое. Хотя бы в первые три дня, а лучше в первую неделю. Ей сейчас полностью противопоказан стресс, силовые тренировки и прочие глупости в этом духе. Я знаю Алису, она сто процентов уже через час попытается свалить из палаты или найдёт себе другое развлечение, и отдел её в этом только поддержит.       Эй, да за кого он меня принимает, а? Я и сама буду рада перерыву.       — Дай ей выдохнуть, пожалуйста. — Выражение лица нашего врача сейчас… такое взрослое, что ли.       Шит выглядит донельзя озабоченным, и вместе с тем в уголках его глаз виднеется та по-отечески тёплая мягкость, изредко приходящая лишь спустя долгие десятилетия опыта к по-настоящему первоклассным медикам. Так-то и не скажешь, что ему всего двадцать девять. За всю свою жизнь, пожалуй, я видела похожее выражение лица лишь у доктора Кима. Да, точно. Снова и снова, на каждом обходе, изо дня в день. Хах… Похоже, наш дерьмодоктор и в самом деле становится лучшим. Не только учёным медицины, но и врачом.       — Принято, — коротко и по-военному весомо бросает Мик, даже не улыбнувшись в ответ на этот экспромт дока.       А я… Я окончательно расслабляюсь. Может, и в самом деле получится хоть недельку отдохнуть, а?..

18.6.843 (15 часов 36 минут)

      Когда за нашим врачом наконец закрывается дверь, в палате становится удивительно тихо. Тишину разбавляют разве что тихие выкрики да протяжное ржание вдалеке снаружи. Похоже, новички перешли к отработке строя.       Мик поудобнее устраивается на стуле, подпирая ладонью щёку, и, очевидно, первым разговор начинать не хочет от слова совсем. Что ж, справедливо.       Эта тишина между нами неуютная, вязкая. Я ещё раз обвожу взглядом голые стены, капельницу, лениво шуршу газетами, теперь уже вчитываясь не только в статьи, касающиеся Разведкорпуса, но и в любые другие, чтобы видеть общий фон, так сказать. Но надолго меня, понятное дело, не хватает.       Трусливо спрятавшись за очередной макулатурой, я наконец не выдерживаю:       — Опять Пиксис припряг, да? — Мой голос даёт нехилого петуха, под конец и вовсе напоминая крысиный писк, нежели чем нормальную, человеческую речь.       Не понимаю, обращаться ли мне теперь к Мику на ты или на вы. Совсем не понимаю. В голове всё смешивается, будто кто-то внеурочно запустил в мозгу центрифугу. Поэтому я подло избегаю обращения. Вообще. Пусть Мик первым даст мне понять, на какой уровень личного общения он готов. Если он вообще готов, разумеется.       Закариас хмурится, будто бы пытаясь понять вопрос, но продолжает упорно смотреть в окно, так и не подняв на меня взгляда. Справедливо. Я и сама лишь изредка посматриваю на него поверх жёлтых листов прессы, не позволяя себе прямого взгляда. Не заслужила.       Облака медленно плывут по небу, иногда заслоняя по-летнему мягкий солнечный свет, рассеивая тепло в тягучем дневном воздухе лёгким ветерком. На улице жарко, и рукава зелёной рубашки у Мика закатаны до локтей, да и привычных ремней униформы на нём тоже нет.       Наконец, когда привычное самокопание, что в очередной раз полезла, куда не звали, доходит до пика, разведчик отвечает, медленно качнув головой:       — Нет. Как и в прошлый раз, в парламенте, я вызвался сам. Так что поздравляю: с сегодняшнего дня и на ближайшие полтора-два месяца я буду твоей охраной, сиделкой… да вообще кем скажешь. Надеюсь, ты рада столь дивным перспективам?       Я прикусываю губу. Он сейчас говорит о том, что ждал меня по собственной инициативе у парламента? Или у них с Пиксисом заранее была договорённость, и поэтому Дот отдал такой приказ после слушания, а не потому, что «не жалко» было?.. Нет, Алиса, стоп. Не пытайся саму себя обмануть. Дот не всесилен и не мог всего предсказать заранее.       Голову рвёт напополам. Я будто уговариваю себя снова и снова, что поступила правильно, что сделала верный выбор, что мне совсем не о чем жалеть, ведь все выжили.       Но я сожалею.       — Конечно рада. Мик, я…       Я так не хотела, чтобы ты, мой друг, так глупо погиб. Я так не хотела, чтобы тебе было так же страшно, как было мне.       Я так не хотела идти одна на ту клятую площадь.       Слова рвутся наружу, но выхода так и не находят. Как ни крути, не имею я права ничего из этого говорить, сделав тот выбор, который сделала. Я предала нашу дружбу, и никакие слова этого не исправят.       — Нет, — наконец решаю я, переборов себя, и прикрываю глаза. — Не важно. У меня нет никакого права говорить… что бы то ни было. Поэтому просто… — Скорее всего, это последнее, что я вообще когда-нибудь смогу ему сказать как другу. Товарищу. — Спасибо. Спасибо, что подождал тогда у парламента. Что был готов меня прикрыть даже несмотря на мою «конфронтацию» с Разведкой. И что вообще говоришь со мной сейчас.       Я рада, что эта нелепая, вызванная моими неудачными решениями ситуация не угробила тебя окончательно.       Хлопковая простыня под пальцами немного жёсткая, и я всеми силами сосредотачиваюсь на этих ощущениях, а не на боли в груди.       — «Спасибо»? — чуть прищурившись, эхом повторяет Мик, словно пробуя это слово на вкус, и резко скрипнув ножками стула по полу полностью поворачивается в мою сторону, локтями теперь опираясь о колени. — Алис, а можно как-нибудь без вот этого обойтись, а? Мы уже вроде успели прояснить, что по крайней мере передо мной тебе меньжеваться точно нечего. Так что давай-ка ты сейчас засунешь подальше свой комплекс спасателя и просто немного меня послушаешь, хорошо?       Таким… злым я Закариаса ещё ни разу, пожалуй, не видела. Широкие плечи напряжены, мускулатура отчётливо проступает сейчас под хлопком его рубашки, а на обычно спокойном лице я с удивлением вижу гремучую смесь отвращения и усталости.       — Я слишком дорожу нашей с тобой дружбой, чтобы теперь молчать только потому что твой выбор отличался от того, что я ожидал. Во имя стен, ты ж мне как минимум пару раз жизнь спасала. — Несмотря на выражение лица, говорит Мик спокойно, размеренно. — Да, бывает я злюсь. Могу не понять, могу взбеситься. Я и не понимаю, если совсем уж честно. Ты не должна была принимать такое решение в одиночку. И уж тем более столько брать на себя. Но считать тебя предателем или что ещё ты там себе надумала — с этим не ко мне, пожалуйста.       Мужчина опирается лбом о ладони и устало трёт глаза, продолжив:       — Дьявол. А ведь я должен был догадаться, что ты что-то в этом духе выкинешь. В конце концов, я всё ещё отлично помню наш с тобой разговор в моей палате в сорок первом. Да что там, буквально каждое твоё действие с нашей первой встречи намекало, что так ты и поступишь. Так почему же я не предугадал? — Он медлит пару секунд, будто и в самом деле размышляя о причинах. Похоже, не у меня одной в голове каша — никогда бы не заподозрила Мика в подобных самокопаниях. — Ты бы наверное сказала, что это — как её там? — «профдеформация». М-да. Полагаю, что всё дело именно в этом: мы с ребятами слишком давно уже служим и потому отвыкли, что ли, от самой идеи того, что кто-то может не соблюсти прямой приказ высшего руководства.       Мик замолкает на пару долгих минут. Я тоже молчу, всё никак не понимая, что же мне ответить. Но стальной обруч вокруг головы немного разжимается, и дышать становится чуть легче.       — Просто объясни мне одно, — наконец тихо спрашивает… друг. — Ты и в самом деле думаешь, что я бы ничего не смог сделать там, на площади?       Что за абсурд? Секунду я едва сдерживаю недоумённый, нервный смешок, а потом окончательно расслабляюсь, отрицательно покачав головой несмотря на спазмы в правом плече:       — Конечно смог бы, и куда больше меня. Чёрт возьми, Мик, ты ведь сильнейший после Леви разведчик, и я знала об этом с самого начала, задолго до нашей первой встречи. Тот бой наверняка не стал бы проблемой для такого ветерана Разведкорпуса, как ты… будь ты на крышах, как отряд Альфа. — Я накрываю ортез здоровой рукой, легонько растирая жёсткий фиксатор. — Но мне нужно было подставиться, иначе план не сработал бы. А пулям абсолютно плевать на силу человека. От них никто не застрахован.       Кроме, разве что, Аккерманов. Но этого я, разумеется, не говорю. Мы с Пиксисом и так уже подставили Леви по самое не хочу, ни к чему и дальше заострять на этом внимание. Вместо этого я решаю сказать правду:       — Ты бы знал, как сильно я боялась туда идти. Не то что одна, а в принципе. Чёрт побери, да я понятия не имею, насколько же стальными у вас должны быть… нервы, чтобы что-то подобное из разу в раз проворачивать.       Ещё ни разу я не видела здесь разумных титанов в их нечеловеческой форме. Но и простых, «непилотируемых» до сих пор было более чем достаточно, чтобы примерно представить тот ужас, который почувствовала бы, будь я по-настоящему частью этого мира. А эти ребята… Пошли в пятьдесят седьмую точно зная, с чем столкнутся. И всё равно пошли. И делали так снова и снова.       — Понимаешь, то, что я делаю сейчас — лишь малая толика ваших «приключений» из будущего. — Плечо тянет противно пульсирующей болью, и пластина чувствуется даже сквозь слои фиксации. — И я просто хочу, чтобы вы все прожили как можно дольше без этих идиотских авантюр, вот и всё. Хотя бы ещё лет семь-восемь. По нашим меркам, это не так уж и мало, а?       Немало. Если бы только мы смогли выстоять в Шиганшине, то до столкновения с Зиком у всех них будет ещё целых пять лет. Совсем не мало.       — И поэтому в «идиотские авантюры» обязательно надо ввязаться именно тебе? — мрачно интересуется Мик.       Тихо хмыкаю, признавая его правоту — я и в самом деле слишком уж часто лезу решать то, что мне совсем не по силам. Как вот сейчас с Разведкорпусом, например. Да и не только сейчас, если уж честно.

***

      Присевший рядом со мной на бревно Мик пару минут задумчиво наблюдает, как Леви в одиночку беспощадно размазывает команду из пяти спецов по полю в воздушном футболе. Вообще мы тут как бы тестируем новую версию оборудования, но опыт полётов никогда не будет лишним. Я на сегодня, в принципе, уже отстрелялась, и теперь просто лениво вытираю полотенцем потную шею, потихоньку начиная настраиваться на рабочий лад.       Мы с разведчиком синхронно поворачиваем головы вслед за пролетевшим через «ворота» мячом, и вдруг он тихо спрашивает:       — Эти ваши воздушные шары… Это вообще реально сделать?       Я даже не сразу понимаю, что вопрос был обращён ко мне.       — Вполне. — Думаю я в тот момент, увы, совсем не о воздушных шарах. — И основная сложность не в том, чтобы поднять шар в воздух, как вы могли подумать. Это-то я вам хоть сейчас могу показать.       Закариас немного напрягает меня скоростью, с которой он разворачивается ко мне всем корпусом, по-детски изумляясь:       — То есть как это — «хоть сейчас»? — Пшеничного цвета волосы немного растрёпаны, а рубашка после восстановительной тренировки кое-где выбилась из-за пояса.       У мужчины рядом со мной на подбородке сильная щетина, не говоря уже об этих его усиках… Но вот глаза. В тёмно-зелёных глазах напротив отражается ничем неприкрытая, по-детски нетерпеливая жажда знаний.       Да ладно. Что, серьёзно?       Я тяжело вздыхаю, поднимаясь на ноги. Клятое болото, полное любопытства и духа первооткрывателей. Никогда не могла отказать таким глазам.       Бумажный шар медленно взмывает вверх, покачиваясь над нами на ветру.       — Чёрт, и в самом деле всё совсем просто. Так почему тогда никто?.. — А «правая рука» будущего командора-то совсем не дурак.       Разведчик прерывается на половине фразы и пару мгновений хмурится, в конце концов конкретизируя свой вопрос:       — Почему именно вы этим занимаетесь?       Хороший вопрос, капитан. Иногда, в моменты слабости, я и сама себя об этом спрашиваю.       Некоторое время я просто смотрю на него. Где-то далеко, за северо-западным горизонтом, Эрвин Смит всё пытается понять, насколько же мой отдел для него опасен, и плетёт интриги. А здесь… здесь над нами шумят высокие сосны и поистинне летний послеобеденный ветерок мягко играет с детской игрушкой, то пригибая её поближе к нам, то пытаясь вырвать тонкую нитку из грубых пальцев солдата. Здесь я не нахожу ничего лучше, кроме как широко развести руками и неловко улыбнуться.

***

      — Ну кто-то же должен? — И пускай это ни разу не аргумент, но ничего лучше у меня как не было, так до сих пор и не появилось. — Я, по крайней мере, заранее знаю большинство подводных камней.       — Что-то не заметно. — Друг качает в ответ головой.       Молча перевожу взгляд на укрытое одеялом колено. На фиксаторы на руке. М-м, ну да, мне тоже.       — То, что я про них знаю, ещё не значит, что я не буду на них напарываться, — грустно усмехаюсь я, сползая ниже на подушке.       Господи, кто бы ещё знал, как же я устала на них напарываться.       — Иногда лучше немного покорёжить днище, чем разбиться о скалы, — вспоминаю я слова своего отца. Чёрт возьми, а он-то откуда вдруг всплыл у меня в голове?       Мик не находится сразу, что ответить, а потом нас и вовсе прерывает стук в дверь. Закариас, предварительно смешно принюхавшись, отчего-то тяжело вздыхает. Ножки стула тихо скрипят по деревянному полу, мужчина опирается о стол и медленно поднимается со стула. И кого там принесло, что у него такая реакция?       — Добрый день, можно? Я ненадолго. — Наш самый младший после Фарлана спец просовывает в образовавшуюся щель лохматую голову и, быстро просканировав помещение (наверняка на наличие в нём Шита), вваливается внутрь, так и не дождавшись ответа и беспардонно подвинув разведчика в сторону. — Босс, вы как… э-э, как рука?       Мик, смерив нашу парочку странным взглядом, на удивление молчит. Солдат лишь шумно выдыхает, сам закрывает дверь и возвращается обратно к столу, наконец решив поесть принесённый ранее обед. Под клошем у него обнаруживается тарелка с наваристым овощным кремом-супом, судя по запаху. Я сглатываю вязкую слюну и отвожу взгляд. Чёрт, как же хочется есть, а нельзя. Эх, надо бы отпустить его будет хотя бы на пару часов, чтобы не искушал так. Да и скучно же мужику должно быть вот так со мной в палате сидеть.       Мне вот зато сейчас нескучно будет: Дин мило краснеет, не слишком умело делая вид, что доверху набитая документацией коробка (с огромной ярко-красной надписью «СРОЧНО») у него в руках — не для меня, и, покосившись на Закариаса, бочком подступает к моей койке с противоположной от разведчика стороны.       — Жить буду. — Я с интересом наблюдаю за разворачивающимся цирком. — И, как видишь, рука на месте. Извини, мой герой, придётся в этот раз обойтись без изобретения протеза.       — Да мы в принципе и так можем его сделать… Ну, на будущее. Опыт-то уже есть, — сходу отзывается мой заместитель, задумчиво почёсывая макушку. — Тринадцатому-то командору он наверняка скоро пригодится, да и вам, судя по тенденции, тоже может что-то такое понадобиться.       Пф-ф-фт, ну и добрые же у меня ребята работают! А Гёсслер-то таки нахватался от Леви за эти годы! Я от души смеюсь в ответ:       — Ладно, солнце, здесь ты меня уделал. В принципе мы можем сделать этот протез, да. И наверняка в рядах разведки даже найдутся те, кому это будет полезно. Но у нас, если моя память ещё не ушла в запой, и так сроки горят, и годовой отчёт совсем скоро подавать. Так что заканчивай шутить и лучше придумай что-то для моего колена, чтобы я побыстрее снова смогла ходить…       Я осекаюсь. Блин, да он же уже завтра притащит наколенник такими темпами и придётся впрячься в работу. Оценив такую перспективу по достоинству, поспешно добавляю:       — Только ты это, не спеши особо, я совсем не против пару дней поваляться в кровати, как рекомендовал дерьмодок. — Как раз заодно покажем Пиксису, что Дин отлично справляется со всем даже в самых стрессовых ситуациях, хе-хе.       В конце концов, ещё годика два, и я наконец уйду на пенсию. Ребята в отделе уже давно по праву считают Гёсслера моим замом, осталось только окончательно убедить в этом нашего шефа. Ну и самого Дина заодно.       — Разумеется, мэм. Петер меня оскальпирует, если ближайшую неделю я даже подумаю о том, чтобы сунуться к вам с работой. — Гёсслер, к счастью, не торопится выкладывать содержимое коробки на мою койку и вообще держится куда осторожнее, чем обычно. — Тут только то, что без вашей подписи совсем с места не сдвинется. И про отчёт не волнуйтесь, у меня всё схвачено!       Ого. Да ну нет, это уже слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но… Но стопка в руках у Дина и в самом деле невеликих размеров. И это при горящих-то сроках. Чёрт, а можно чтобы так всегда было? Ну пожалуйста.       — И что у тебя там? — неверяще любопытствую я, приподнимая бровь.       — Патенты. — Дин брезгливо морщится, выкладывая передо мной бланки. Да, малыш, я тоже не люблю эту муру, но без них сейчас, увы, никуда. — По миорелаксантам и химическим батареям уже всё готово, но Пиксис попросил нас ускориться с подготовкой к обороне, поэтому мы будем «патентовать» ещё и шарнирный узел укладчика снарядов и систему подачи газа для наших ЗСУ на стенах.       Мда, долго же мы с ними уже ковыряемся. Сама-то идея этих установок не такая уж новая и внезапная: ещё летом восемьсот тридцать третьего года, после моих разговоров про поезда и показ фильма в походе, Фарлан как-то раз обмолвился, что если уж у нас есть рельсы, то странно не подумать о том, чтобы использовать их не только для перевозки грузов, но заодно и убрать главную уязвимость настенной артиллерии — её полную статичность. А дальше всё пошло почти само собой: Дин и без того ковырялся с двигателями в свободное время, и постепенно, с прогрессом, идея начала собираться во что-то более-менее оформленное. Так что если всё удастся, то Колоссальному придётся в этот раз постараться немного подольше. Да и Бронированного есть шанс остановить, если сделать их помощнее. В конце концов, у учёных снаружи же получилось создать противотитановое дальнобойное оружие? Ну вот и мы попробуем.       — Командору шепнули, что бюро скоро опять ужесточит для нас рамки, поэтому патенты на всякий случай теперь будем подавать только вместе с отчётами, чтобы их наверняка приняли на рассмотрение. Но такими темпами, если не успеем всё в этот раз, то потеряем… — Он тормозит, бросив быстрый взгляд на Закариаса, и уже куда лучше подбирая слова договаривает: — Часть возможностей для развития на следующий год и сильно выбьемся из графика.       Я мысленно ставлю Гёсслеру жирный плюсик: умничка, вовремя сообразил, что не стоит пока выдавать некоторые технические моменты Разведкорпусу. Дин, видя моё одобрение, уже куда смелее пододвигает ближе ко мне документы и мой персональный канцелярский набор. Я тянусь к нему левой рукой, мысленно чертыхаясь, но вслух, разумеется, ничего не говорю. Ладно, это не первая твоя сломанная рука, дорогуша. Хорош ныть. Посмотри вон лучше, как сильно за эти годы вырос твой спец.       — Кстати, мэм… — Пока я просматриваю формы, прежде чем их подписать, Дин мнётся рядом, явно прикидывая, с какой стороны лучше подступиться к теме.       Так. Рановато я расслабилась: эти переминания мне прекрасно известны. Дальше меня со ста процентной вероятностью ждёт какая-то шляпа.       — На изготовление основ и креплений для настенных ЗСУ материалов понадобится много. В общем, мы прикинули варианты в связи с последними событиями… и, похоже, нам снова придётся делать сплавы самим.       Фух. А я-то боялась. Я устало киваю, наконец немного коряво подмахивая документы и заверяя своей личной печатью:       — Значит будем делать. Куда ж мы денемся.       И только спустя мгновение до моей больной головы наконец доперает, в какую именно задницу спецы решили нас засунуть: предыдущий-то завод нам пришлось кхм, скоропостижно «обменять» в восемьсот сорок первом. А значит нам придётся строить абсолютно, совершенно, блин, новое предприятие и оформлять под него лицензию на металлургический бизнес. Миленько, миленько. И ни разу не оставит дыру в бюджете, ага.       — Я пока что просто сформировал пакет документов по требованиям гильдий, — поспешно добавляет Дин, замечая моё «прозрение». — Но, если честно, не очень понимаю, кому это вообще отдавать дальше.       А ведь я тоже не понимаю. Уж что-что, а такую кипу документации я сейчас попросту не потяну ни физически, ни морально. И доверить стороннему юристу тоже нельзя эту срань — такие сделки очень любят тишину.       Меня малость перекашивает: настолько беспомощной последний раз я себя не чувствовала даже после застенков Аккермана. Нет, тут уж ближе будет аналогия с… блядь.       Кроме того, мы не состоим в торговой гильдии, и бизнес под свои нужды просто так открыть не сможем, придётся отразить нашу подготовку в отчётах, зарезервировать счета для перевода накоплений, а ещё составить целую кучу договоров. И прежде всего хорошенько подмазать парочку чиновников из канцелярии, чтобы нам вообще разрешили где-то что-то строить.       Здесь же блядское феодальное средневековье, и у монархии практически монополия, мать её, на землю: обычные люди платят в казну, арендуя землю под частное пользование. То есть покупка дома не равняется покупке земли под этим домом (точно так же и фермеры не владеют полями, а платят за пользование), и местный царёк (или приближённый к нему аристократ) в любой момент может решить, что твой дом не вписывается в его понимание о прекрасном и мешает, например, построить очередную королевскую конюшню. Или театр, или парк. Не суть важно. Важно то, что погонят тебя из этого «твоего» дома ссаными тряпками без возмещения ущерба.       Исключение составляют земли в ведомстве армии: слава богу, хоть они, согласовав бюджет, разумеется, сами могут решать что, как и когда строить на вверенной им территории. И кому эти самые земли «передавать», что немаловажно. Вот тут-то и начинается так называемая «серая зона», в которую внедрились торговые гильдии (и я в своё время). Эти ушлые ребята быстро поняли, что территорий у Военной Полиции масса, а вот фантазии на их использование — ноль целых, хрен десятых. Поэтому за очень, очень немалые деньги самые крупные ребята смогли выцыганить себе полную частную собственность на крупные участки земли. Самыми успешными в этом, пожалуй, оказалась торговая гильдия Марлина, урвавшая весьма плодородные земли на востоке Марии и Розы. Мне же, можно сказать, просто повезло — Пиксис накатал для меня дарственную за «так», вкладываясь в будущие успехи моего отдела. И потом даже позволил расшириться, опять-таки отдавая нам в частную собственность замок. Правда, тут он уже был куда осторожнее и передал бывшую территорию Разведкорпуса именно отделу, а не мне лично. Про все наши склады, которыми сейчас целиком и полностью владеет Объединённый род войск, я вообще молчу. По сути, все наши разработки на них находятся целиком и полностью в распоряжении армии.       В общем, чтобы у моего отдела появился полноценный металлургический бизнес, нам нужна богатая сырьём земля — это раз, и частное владение этой землёй — два. Потому что иначе всё добываемое сырьё должно будет получать одобрение на использование, и мы зае… мы очень быстро устанем строчить запросы. Проблема в том, что у Гарнизона таких земель нет, только у Военной Полиции или у кого-нибудь из крупных гильдий. И Полиция после столь бурных демонстраций наших возможностей, ясное дело, пошлёт нас в пешее эротическое и будет в этом совершенно права. Остаются только старые-добрые взятки и мухлёж.       Будь я немного помоложе да погорячее, и в таком состоянии взвалила бы всё на себя. В конце концов, голова болит, но ведь худо-бедно соображает же, верно? Хуеверно, Селезнёва. Хочешь ещё раз напороться на контракт с кабальными условиями и прохлопать их как малыш Дамбо? Не хочешь. Да и вообще, глава отдела ты или кто?       — В последний раз в таком состоянии я наломала тех ещё дров, так что с документами такого уровня пока что помочь не смогу, — чуть помедлив, честно признаюсь я. — Тебе придётся найти кого-то другого из наших себе в помощники, я сейчас абсолютно бесполезна.       — Ну наконец-то ты не лезешь на рожон, дурында.       Мы все дружно вздрагиваем. Голос раздаётся со стороны двери, негромкий, ровный, с той самой привычной мне ещё с самых первых дней в этом мире ленивой ехидцей.       И я наконец-то чувствую, как бурлившее до этого внутри напряжение отступает, и широко, до лёгкой боли в уголках сухих губ улыбаюсь в ответ:       — И тебе день добрый, ёжик. Знал бы ты, как я успела по тебе соскучиться!       — Я тоже мам. — Леви аккуратно обнимает меня, не слишком сильно впрочем прислоняясь ко мне.       Рукава у сына закатаны, на рубашке и форменных штанах видны следы пыли и машинного масла, а под глазами залегли знакомые тени. Вообще вид, мягко говоря, не очень-то похожий на моего вечно опрятного Леви. Ещё и сама одежда немного мятая. Сын будто бы — хотя почему это «будто бы»? — видит моё любопытство:       — Пиксис после собрания отправил меня следить за нашими мелкими «предателями», я только-только сменился на посту. Решил зайти к тебе по дороге в комнату. — Он скользит взглядом по коробке с документами, моей зафиксированной руке, Дину, который всё ещё стоит рядом с койкой, Закариасу… а потом тихо распоряжается: — Так. Мик, вали-ка ты отсюда со своим обедом, маме пока есть нельзя, но наверняка хочется, ни к чему её этим лишний раз беспокоить. Дин, доставай документы, я сейчас вернусь. Мам…       Суровый капитан Аккерман вмиг куда-то растворяется, уступая место моему Леви, мягко заканчивающему:       — Мне нужно буквально пять минут, ладно?       — Конечно, солнышко. — Я осторожно спрашиваю, ещё раз внимательно вглядываясь в родные штормовые предупреждения: — Может, ты сначала пойдёшь поспишь немного, а?       Круги под глазами у сына до боли напоминают мне одновременно о будущем и о прошлом. Это ж как надо было его упахать до такого состояния?!       — Ещё чего. — Леви легонько лохматит мои и без того наверняка стоящие сейчас дыбом космы. — А то я не знаю, как тебя легко уломать на работу?