Не семья, а катастрофа

Сырость каменных стен давила сильнее, чем любая физическая тяжесть. Вода, медленно сочащаяся по стенам и капающая с низких сводов, отбивала монотонный, сводящий с ума ритм. Каждое «кап-кап» отдавалось в висках Ллойда, смешиваясь с гулом в его собственной голове. Гул был его единственным спутником последние недели — гул гнева, разочарования и леденящей пустоты. Они шли молча. Гармадон — на шаг впереди, его темный силуэт поглощал скудный свет, пробивавшийся кое-где через решетки стоков. Ллойд — следом, его взгляд, тяжелый и острый, как отточенный клинок, был прикован к спине отца. Он видел не могущественного Лорда Разрушения, не того мудрого сенсея из смутных детских воспоминаний. Он видел предателя. Причину всех своих бед. — Мы должны проверить этот туннель слева, — голос Гармадона прозвучал приглушенно, нарушая гнетущую тишину. Он не оборачивался. Ллойд не ответил. Он просто свернул в указанном направлении, плечом задевая шершавую стену. Протест. Молчаливое, но ясное: «Я делаю это не потому, что ты сказал». — Ллойд... — Гармадон снова заговорил, и в его голосе прозвучала та самая нота, которую Ллойд ненавидел больше всего. Нота жалости. Или сожаления. Ему было все равно. Это было лицемерие. — Что? — его собственный голос сорвался на резкий, хриплый выкрик, эхом разнесшийся по туннелю. — Чего ты опять хочешь? Прочитать лекцию о силе? О том, что я должен принять свою форму Они? Гармадон наконец остановился и обернулся. В полумраке его красные глаза светились тускло, без привычной адской энергии. Он выглядел... усталым. — Я хотел сказать, что твоя рука кровоточит. Ллойд машинально взглянул на свою левую ладонь. Да, сквозь порванную перчатку проступала алая полоса. След от осколка кристалла во время крушения «Дара Судьбы». Он сжал руку в кулак, чувствуя, как обжигающая боль пронзает нервные окончания. Это было лучше, чем онемение. — Не твоя забота. — Для меня — забота, — тихо произнес Гармадон. Он сделал шаг вперед, и Ллойд инстинктивно отступил, приняв оборонительную стойку. Зеленая энергия, когда-то чистая и светлая, а теперь колючая и ядовитая, вспыхнула вокруг его кулаков, отбрасывая зловещие тени на стены. Гармадон замер. В его глазах мелькнуло что-то, что Ллойд отказался распознавать как боль. — Я вижу, что сделал с тобой, — проговорил темный лорд. Его голос потерял всякую твердость. — Я пытался выжечь из себя все слабое после врскрешения, все человеческое. И у меня... получилось. Я стал сильным. Как она и хотела — «Она». Харуми. Ее имя в устах отца обожгло Ллойда сильнее любой раны. Это она была той «дочерью», которую его отец предпочел ему. Та, ради которой он был готов на все. — Не смей говорить о ней! — прошипел Ллойд. Зеленая энергия сгустилась, готовая к выбросу. — И не смей говорить обо мне! Ты не знаешь, каков я сейчас. И тебя не должно это волновать. Ты своими руками разорвал узы между нами! — — Они не разорваны! — внезапно взорвался Гармадон, и его голос на миг наполнился прежней, всесокрушающей силой. Но тут же снова стих. — Они... растянуты до предела. Искалечены. Но они есть. Я чувствую это каждый раз, когда смотрю на тебя. Я вижу в тебе того мальчика... — Тот мальчика МЕРТВ! — крикнул Ллойд, и его голос сорвался, выдав всю накопленную боль. — Ты его убил! Своим предательством, своей ненавистью! Ты выбрал Тьму и власть, выбрал Харуми, а не меня. И теперь, когда Ниндзяго находится на краю уничтожения, ты пытаешься найти его в обломках? Его давно нет! — отголоски его крика затихли, и в туннеле снова воцарилась тишина, ставшая еще более невыносимой. Гармадон стоял, опустив голову. Его могучие плечи поникли. — Я знаю, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до Ллойда. — Я знаю, что его нет. И я знаю, что вина за это лежит только на мне. Никакая сила, никакая власть не вернет того света, что был в твоей душе. И я... я был слеп, чтобы понять, что это была самая большая сила из всех — Ллойд молчал. Гнев внутри него бушевал, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Что-то щемящее и неуместное. Он ненавидел эти моменты слабости. Ненавидел, потому что они заставляли сомневаться в собственной ненависти. — Наказание... — продолжил Гармадон, поднимая на него взгляд. — Мое наказание — видеть свое отражение в глазах собственного сына и понимать, что это я стою по ту сторону ненависти. Это я стал тем, кого мой ребенок боится и презирает больше всего на свете — он повернулся и медленно пошел дальше по туннелю, его фигура растворялась в темноте. Ллойд не двинулся с места. Он разжал кулак и снова посмотрел на кровь на своей ладони. Она была липкой и теплой. Настоящей. В отличие от всего, что он чувствовал сейчас. «Спасать давно уже нечего», — сказал он себе. Но почему-то слова отца, тихие и полые от отчаяния, звенели в его ушах громче, чем любой боевой клич. И где-то очень глубоко, под толщей льда и гнева, зашевелился тот самый слепой котенок, который все еще верил в слова отца. И этому коту было до невозможности больно.