Не семья, а катастрофа

Тишина, оставшаяся после шагов отца, была тяжелее любой битвы. Она давила на плечи, забиралась в уши, заглушая даже мерный стук сердца. Ллойд стоял не двигаясь, глядя в ту точку, где силуэт Гармадона растворился в серой мгле. Его правая рука все еще была сжата в кулак, алеющая полоса на ладони пульсировала в такт с головной болью. «Твой ребенок боится и презирает тебя…» Слова отца вгрызлись в сознание, как раскаленное лезвие. Ллойд зажмурился, пытаясь вытолкнуть их, но они прилипли к внутренней стороне век, пульсируя вместе с отвращением и… проклятой, липкой жалостью. К самому себе. К нему. Ко всем. — Прекрати, — прошептал он в пустоту. Голос сорвался, превратившись в сиплый, звериный рык. — Просто… прекрати! Он резко развернулся, не в силах больше видеть темноту, поглотившую отца. Его взгляд упал на шершавую, покрытую мхом и слизью стену канализации. Камни, сложенные десятки лет назад, казались идеальной мишенью — твердой, безмолвной и безразличной ко всему, что он чувствовал. Такой же безразличной, какой, по его мнению, должен был стать он сам. Но он не стал. Первый удар вышел неловким, соскользнул по влажному камню, оставляя на костяшках ссадину. Боль была резкой, яркой, отрезвляющей. Ллойд зашипел сквозь зубы, но не остановился. Он снова занес кулак, вкладывая в этот удар всю ненависть — к Оверлорду, к Харуми, к этому грязному подземелью, к своей собственной слабости. — Ты… — глухой удар, от которого задрожала стена. — …выбрал… — еще один, и по руке потекла свежая кровь. — …её! Голос эхом отразился от сводов, искажаясь, становясь диким, чужим. Ллойд не узнавал его. Он бил снова и снова, не разбирая дороги. Вместе с камнями он крушил воспоминания: вот Гармадон учит его искусству «Безмолвного кулака», вот он смеется на тренировке, вот он с гордостью смотрит на своего «Зеленого Ниндзя». А вот та же рука, которая когда-то гладила его по голове, сжимает горло, чтобы уничтожить его по одной лишь прихоти Харуми. — Ублюдок! — выкрикнул Ллойд, и его кулак пробил гнилую кирпичную кладку, войдя в пустоту. Острые осколки рассекли кожу, и теперь уже не просто ссадины, а глубокие порезы покрывали его руки. Он замер, тяжело дыша. Пот стекал по лицу, смешиваясь с капельками конденсата с потолка. Грудь ходила ходуном, в ушах стоял звон — то ли от ударов, то ли от собственного крика, который он не слышал, но чувствовал всем нутром. Разбитые костяшки саднили, но эта боль была почти приятной. Она была реальной. В отличие от той, разрывающей грудь изнутри, у этой был четкий источник — разодранная кожа, сломанные капилляры, грязь, смешанная с его собственной кровью. Он уставился на свои руки: красное на сером, яркое живое на мертвом камне. — Этого… — прохрипел он, опускаясь на колени. Голос сел, сорванный криком. — Этого просто не должно было быть… Тьма вокруг, казалось, сгустилась, обнимая его за плечи. Где-то вдалеке снова раздалось «кап-кап» — вода, беспристрастный свидетель его истерики, продолжала свой монотонный отчет. Ллойд перевел дыхание. Боль в руках пульсировала волнами, заставляя прийти в себя. Он медленно поднял взгляд на стену перед собой. На месте ударов остались темные, влажные вмятины, в которые сочилась вода, разводя потеки крови причудливыми узорами. Они походили на трещины на ледяной глади — те самые, что разошлись по его душе. — Глупо, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула горькая усмешка. — Просто глупо. Он поднялся, пошатываясь, и прислонился спиной к противоположной стене. Мокрый камень холодил спину через плотную ткань кимоно, принося недолгое облегчение. Секундное головокружение заставило закрыть глаза. Внутри, сквозь шум в ушах, он снова услышал тихий, почти умоляющий голос отца: «Я знаю, что его нет…» Но если мальчик мертв, то почему тогда этот гнев пылает так ярко? Зачем он крушит стены, если ничего не осталось? Сквозь завесу боли и усталости в груди снова зашевелилось то самое, маленькое, слепое и нежное, что он пытался убить. Оно не слушалось доводов разума. Оно болело от каждого удара, нанесенного по стене. Оно плакало от бессилия. Ллойд медленно сполз по стене вниз, садясь прямо на мокрый, грязный пол, и сжал голову руками. Он хотел выместить всю свою злость на чем-то внешнем, но в конце концов ранил только себя. И от этого осознания становилось только хуже. — Почему… — прошептал он, не обращаясь ни к кому. — Почему я все еще чувствую эту связь, если ты ее разорвал? Почему… Ответа не было. Только вода, стекающая по камням, и его собственная кровь, медленно смешивающаяся с грязью канализации. Где-то там, впереди, ждал его отец. А здесь, в темноте, сидел он — воин, которому было суждено нести свет, но который в этот момент чувствовал себя самым темным существом во всем Ниндзяго. Он просидел так несколько минут, или, может быть, часов. И когда боль в руках стала невыносимой, он медленно поднялся. Сил на новый крик не осталось. Осталась только пустота — странная, непонятная, но позволяющая хотя бы дышать. Развернувшись, Ллойд побрел вслед за отцом, оставляя за спиной разбитую стену как памятник своей слабости. Или, возможно, своей последней надежды, о которую он так отчаянно разбивал кулаки.