Смерть в маске

      Гермиона забилась в захвате, пытаясь освободиться. Метнулась рукой к сумочке на бедре, но той на месте не оказалось. Тогда вцепилась ногтями в тонкое запястье человека, державшего ее. Томас Гонт встряхнул ее — легко, словно котенка. Зубы клацнули, Гермиона всхлипнула и обессиленно повисла в этих пугающих объятьях, осознав, что силы несоизмеримы.              — Отпусти ее, — Том предупредительно повел палочкой.              Губы мистера Гонта растянулись в издевательской улыбке.              — Удивляешь меня. Какое тебе дело до девчонки? Ты получил что хотел. А теперь можешь оставить ее со мной, почему бы и нет? Если твоя задумка изменить происходящее выгорит, разве это имеет значение? Или… Ты не уверен, что в силах изменить хоть что-то?              — Я не хочу оставлять никого из них с тобой, — выплюнул Том. Обвел взглядом Беллу и Кауса, лежащих на полу, словно сломанные куклы. — Овладел телом собственного сына, серьезно? Решил подобраться ближе в образе семилетнего мальчика?              — Говоришь так, будто тебя трогает подобное. Ты с самого начала знал его судьбу. Не помню ни твоих возражений, ни хотя бы искры интереса в глазах. Сочу-у-увствие, — протянул он издевательски. — Мы оба знаем, что оно нам чуждо, так зачем притворяться? Зачем пытаться казаться лучше, чем ты есть в действительности?              — Дело не в сочувствии, — упрямо качнул головой Том. — Дело в самоуважении. В принципах. В красивом образе самого себя.              — Ты до такого никогда не опустишься?.. — Гонт рассмеялся над ухом Гермионы с каким-то тихим, понятным ему одному весельем. — Выше этого? Ты всегда знал, что тебе предначертано стать великим. Какая разница, как именно?              — От тебя до величия пропасть, — возразил Том. — Ты мог бы изменить мир — с твоей силой, с властью, которой добился. Развивать науку, перестроить общество, оставить свое имя в памяти веков. И что ты выбрал? Порочные развлечения вместо развития, насилие над слабыми вместо победы над достойными противниками.              — Ты еще слишком юн и наивен, — качнул головой Томас. Голос звучал уверенно, убежденно в незыблемости собственной правоты. — Веришь в красоту, в великую цель. Только все это — заблуждение. Методы не имеют никакого значения, если позволяют добиться желаемого. А думать в этой жизни нужно лишь о себе и своих приоритетах. Как только ты задумаешься о других, о том, кто из вас имеет право, — ты мертв. Потеряешь ресурсы, потеряешь жизнь. Те, о ком ты великодушно решил побеспокоиться, не оценят стараний и пнут напоследок. Не-е-ет, думать в этой жизни надо только о себе. И ты знал об этом. Знал, но почему же забыл? Заигрался в друзей, в любовь так сильно, что сам поверил во всю эту сопливую чушь?              Он вновь чувствительно встряхнул Гермиону, и она, затаившая дыхание во время его речи, омерзительно похожей на слова Тома получасом ранее, пискнула от неожиданности.              — Ты не причинишь ей вреда, — нахмурился Том.              — Почему? — в голосе его отца прозвучал смешок. — Может, если бы ты посмотрел, и тебе бы понравилось? Наверняка понравилось бы. Ты бы понял, что именно пытаешься задавить внутри, как ты себя ограничиваешь.              Томас зарылся носом в ее волосы и демонстративно втянул запах. Гермиона, одновременно смущенная до ужаса и возмущенная, вновь начала брыкаться в захвате. Услышала в ответ тихий смех.              — Если ты так уверен, что я ничего не смогу изменить, почему бы тебе не отпустить нас? — Том саркастично вздернул бровь, однако лицо оставалось напряженным.              — Отпустить? Я тебя не держу, — Гонт фальшиво изобразил удивление. — Можешь идти прямо сейчас.              Том замер. Взгляд заметался между отцом и Гермионой. Она затаила дыхание, жадно всматриваясь в его реакцию — на секунду ей показалось, что он сейчас так и поступит. Но Том только поджал губы и наставил палочку на противника увереннее, повернул напряженное запястье в устойчивую позицию.              — Вот как, — отозвался тот с тенью настоящего удивления. — Поразительно. Если бы я плохо тебя знал, то решил бы, что это — игра на публику. Только играть здесь не перед кем. Или, может, ты заметил вот это?              Отпустив шею Гермионы, он схватил ее запястье и поднял в воздух, легко преодолев сопротивление, когда она попыталась выдернуть руку. Болезненно надавил большим пальцем на внутреннюю сторону сухожилия, и она, охнув, разжала кулак. Маховик выскользнул из пальцев и повис на цепочке, намотавшейся на палец.              Глаза Тома расширились в удивлении, а рукой он метнулся к груди, пытаясь нащупать через рубашку подвеску, которой там больше не было.              — Я бы понял, если бы ты изображал беспокойство о ее жизни с целью вернуть маховик, — продолжил рассуждать Томас, с интересом оценивая реакцию сына. — Документы без него бесполезны. Но ты настолько расслабился, что даже не заметил, как она сняла его с твоей шеи. Совершенно размяк, — в голосе прозвучало откровенное отвращение.              Гермиона не понимала, какое отношение артефакт имел к украденным документам. Но для Тома эта связь казалась столь же очевидной, как и для мистера Гонта. Выражение отчаяния просочилось сквозь окаменевшую гримасу на его лице.              — Видимо, ты держал все под контролем с самого начала, — заключил Том. — Почему тогда не остановил раньше?              — Как только я увидел пропитую морду Флетчера, сразу понял твою задумку, — отозвался Томас. — Ты всерьез решил, что такое очевидное отвлечение внимания сработает?              Том на его слова, однако, нахмурился, будто услышал в них какой-то доступный только ему подтекст. Непонимающе тряхнул головой.              — Скажи мне, чем все закончится сегодня? Ты ведь знаешь наперед?              Гермиона с облегчением вздохнула, когда захват с запястья пропал. Опустила руку и перехватила цепочку понадежнее, чтобы не уронить ценный артефакт. Мистер Гонт на секунду замялся, не нашелся сразу, как ответить на этот вопрос. Раздраженно потер висок и поморщился.              — Конечно, тем, что ты обменяешь украденную папку на девчонку с маховиком. Ты в патовой ситуации, не можешь сделать ни одного шага, чтобы избежать этого. В моих руках сейчас все ниточки, не в твоих. Поэтому я предлагаю закончить болтать и поступить именно так. Каждый останется при своем. Потом, когда успокоишься и придешь в себя, мы с тобой все обсудим на холодную голову и найдем взаимовыгодное решение. Сейчас ты неуравновешен. — Он окинул бледного и растрепанного Тома саркастичным взглядом. — Неужели Белла успела тебя приложить как следует? Зря я ее недооценивал.              Гермиона с некоторым облегчением осознала, что он не понял, какой ритуал они собирались провести. Очередных насмешек в адрес неумехи-грязнокровки она бы не вынесла. К Тому явно пришла та же мысль — морщинка меж бровей расправилась, а на лице появился проблеск облегчения. Однако глаза по-прежнему напряженно смотрели на отца.              — Хорошо, — кивнул Том. С явной неохотой вынул из сумки папку, добытую с таким трудом. — Я отдаю тебе это, ты мне — Гермиону. Честный обмен, без фокусов.              — Никаких фокусов, — согласился Томас мягко. — Если ты останешься рядом со мной, меня это устроит. Вижу, что ты нестабилен. И слишком люблю тебя, чтобы отпустить и позволить наломать дров.              — Слишком любишь себя, — с отвращением поправил Том.              Сделал небольшой шаг. Томас Гонт тоже двинулся вперед, подталкивая Гермиону в спину.              Она не знала, что думать, слишком много эмоций бушевало в душе. Одновременно горечь от того, что потребовавший неимоверных усилий план провалился и этот бой они проиграли. Понимание, что из-за их неудачи следующую попытку выполнить будет невозможно — министр обезопасит себя. Столько неприятной правды о Томе и его семье вскрылось за один вечер, и она бродила сейчас в душе, травила, подступала кислотой ко рту.              Но где-то позади маячило смутное воодушевление — судя по всему, Гонт собирался отпустить их. По крайней мере, сейчас. Гермиона немного выдохнула. Его слова о том, что жить ей осталось недолго, до сих пор звенели в ушах. Оказаться в этом чудесном саду в качестве удобрения для розового куста Гермиона совсем не желала и ощущала жуткое, позорное облегчение от того, что он не станет выполнять угрозу сию секунду. Жить хотелось как никогда.              — О, милая, — прошептал он на ухо, пока они с Томом медленно сближались. — Убью тебя вовсе не я. Хотя тут сложный вопрос — все зависит от точки зрения…              Ледяной ужас вернулся, туго сжал горло. Гермиона чуть не упустила момент, когда что-то маленькое прокатилось по полу. Услышала тихий звон, заметила блеск краем глаза.              Гонт замер на полушаге. Чуть отклонившись в сторону, глянул себе под ноги. Она почувствовала, как он резко выдохнул. Тоже скосила глаза вниз и теперь рассмотрела, что на темном дубовом полу, покачиваясь на неровных гранях, успокаивал вращение массивный серебряный медальон. Она видела его в сейфе. Тот самый медальон матери Томаса.              — Какого… — почти неслышно выдохнул тот.              Сделал легкий пас палочкой, но украшение осталось неподвижно лежать на паркете. «Защита от манящих чар», — вспомнила Гермиона слова, которые Том произнес несколько минут назад, а казалось — несколько часов.              Очевидно, Гонт тоже подумал об этом. Взгляд метнулся к Тому, но и тот с удивлением пялился на медальон.              — Ты не имел права его трогать, — раздраженно выплюнул Томас. — Тем более — забирать. Прекрасно знаешь, как он мне дорог, а право им владеть ты еще не заработал. Не дергайся.              Последняя фраза была в ее адрес. Гермиона почувствовала, как хватка пропала с горла, а кончик палочки перешел с шеи на спину, уперся между лопатками. Томас присел с намерением подобрать медальон.              Она не успела понять, что произошло. Когда Томас потянулся к медальону, яркая вспышка ударила снизу, от самого пола. Гермиона испуганно подпрыгнула. Секунды будто застыли, а в ушах зазвенело от близкого всплеска магии. Она только увидела, как Гонт заваливается набок, тяжело падает на паркет. Голова встречается с деревом, но он не делает ни малейшего движения, чтобы предотвратить жесткое столкновение, — глаза закрыты. Рука разжимается, белая палочка замирает на расслабленной ладони.              Она подняла взгляд от тонких пальцев и уставилась на Тома в надежде, что он как-то прояснит произошедшее. Его оклик вырвал ее из оцепенения, и время сорвалось с места, пошло вразнос — сердце грохотало быстрее, чем она успевала воспринимать происходящее.              — Чего встали? Шевелитесь, я не знаю, на сколько хватит сонного заклятия!              Голос Тома почему-то звучал из-за ее спины, а его губы остались неподвижными. Он посмотрел поверх ее плеча, а в глазах появилось ликование.              Гермиона обернулась на звук быстрых шагов и увидела то, что не укладывалось в сознании: еще один Том шел к ней, не сводя палочки с распростертого на полу Томаса. Пинком ноги отбросил оружие в сторону. Сердце пропустило удар. Она медленно повернулась обратно — к сейфу, у которого по-прежнему стоял Том. Тот самый Том, с которым она пришла сюда.              Получается… их двое? На секунду Гермионе показалось, что это у нее двоится в глазах… Или что она сошла с ума. Потом она медленно опустила взгляд на маховик времени в руке, и картинка сложилась. Под расстегнутым воротом изрядно помятой рубашки второго Тома блестела золотая цепочка.              Это казалось совершенным абсурдом. Нельзя встречать свои копии во время путешествий во времени! Может, это какая-то черная магия, отвратительная иллюзия мистера Гонта, и на полу без сознания лежит вовсе не он, а они?              Или это незнакомец под оборотным зельем? Может, хуже. Темная фигура Томаса теперь мерещилась повсюду, его присутствие въелось ядом под кожу, его рука по-прежнему фантомно сжимала горло… И Гермиона никак не могла осознать, что он теперь повержен, а глаза ей не врут. Два Тома выглядели чем-то до ужаса противоестественным и невозможным.              Ее Том — она не сводила с него глаз, чтобы не спутать с тем, вторым, — обернулся к открытому сейфу, вытащил оттуда медальон. Взглянул на свою копию.              — Сколько?              — Часа хватит. Ты опять забыл про Гоменум Ревелио.              Это прозвучало так буднично — он знал наизусть все ошибки, которые Том совершил, потому что сам прошел этот путь.              — Как ты понял, что трюк с медальоном сработает?              — Потому что сработало.              Усмешка расплылась по его губам, и Гермиона некстати вспомнила легенды о доппельгангерах, темных двойниках. Предвестник смерти, олицетворение бессознательных желаний. Холод полоснул по спине от страшной мысли — а может ли у Тома возникнуть теневой двойник? С этой червоточиной, что скрывалась в его душе, с темными порывами, которые он сам тщательно игнорировал… Это казалось реалистичным вариантом, настолько, что первобытный страх начал подниматься тем сильнее, чем ближе подходил к ней он. Такой похожий, но в то же время Гермиона видела блеск безумия в глазах, которого раньше никогда не замечала, циничную ухмылку, напоминавшую его отца. Словно впервые разглядела.              Был ли он Томом? Или это его Тень, его мистер Хайд? Она невольно отступила в сторону.              Тем временем первый Том подошел к ней. Настоящий Том, который ни капли не беспокоился ни о чем странном или опасном. Вытащил маховик из ее ослабевших пальцев.              — Почему не помог раньше, если все это время был здесь? — спросил он у дубликата.              — Знал, что ты выживешь, — рассмеялся тот, и его лицо исказилось от ликования. — Красиво, да? Двойная петля, которая разрывает сама себя. Но мы болтаем слишком долго, тебе пора.              — Почему Томас не знал, что произойдет?              — У тебя есть целый час подумать. Не смотри на меня с таким укором, будто не ожидал. Тем более ты все понял, надо просто решиться.              — И ты решился?              Двойник не ответил. Том набросил цепочку на шею, направил палочку на маховик. Гермиона хотела запротестовать, попросить, чтобы он не бросал ее здесь, не сейчас, когда она вообще не уверена, что за человек рядом с ней. Но второй Том схватил ее за предплечье, и слова застряли в горле. Ненормальная, но последовательная для происходящей нелогичности мысль пришла ей в голову. Она может отследить, действительно это ее Том или нет!              В последний момент, когда вокруг тела Тома начала появляться яркая светящаяся сфера, Гермиона подняла палочку и бросила в него следящее заклинание. Потоки энергии закружились ослепительными полосами, схлопнулись в одну точку, и Том исчез. Плотно сцепив зубы и ожидая всего чего угодно, Гермиона повернулась к двойнику Тома, который стоял рядом, и еще одним взмахом проверила чары. Те оказались на месте, и ее напряженные мышцы расслабились.              Не двойник, не незнакомец, это правда Том, ее Том! Он завершил петлю, провел здесь час, чтобы вмешаться в самый ответственный момент и вернуться к ней. Гермиона не отрываясь смотрела на него. Он улыбнулся, совершенно привычной обаятельной улыбкой, и дернул ее за руку к двери:              — Теперь… бежим! Из сада можно аппарировать.              Она едва успела подобрать сумку, валяющуюся в стороне, и бросила последний взгляд на мужчину на полу. Томас Гонт был так похож на Тома, что на секунду стало страшно.              Когда адреналин схватки начал отступать, Гермиона смогла осмыслить произошедшее. Два Тома. Маховик времени, который был в руке, — тот самый, что она сняла с шеи Тома. Временная петля. Он вернулся на час назад, чтобы помочь самому себе.              Теперь все обретало пугающий смысл. Тот Том, который бежал рядом с ней сейчас, прожил этот час. Он стоял где-то здесь, в этом кабинете, под чарами невидимости, наблюдая, как она пыталась спасти более раннюю версию его самого от змеиного яда. Наблюдал, как они с Беллатрисой готовились к схватке. Ждал нужного момента. А потом подбросил зачарованный медальон под ноги Томасу — тот самый медальон Слизерина, который они видели в сейфе, защищенный от манящих чар. Сонное заклятие сработало, когда министр подобрал фамильную реликвию.              А Том, с которым она провела этот ужасный вечер, — он взял медальон из сейфа, взял у нее маховик и отправился на час назад. Чтобы стать тем самым вторым Томом, который спас их обоих. Временная петля замкнулась сама на себя, и от этого осознания голова шла кругом. Получалось, что Том спас сам себя, потому что его уже спасли? Или наоборот?              Все размышления перечеркнуло одно желание: убраться отсюда как можно быстрее. Мелькающие вокруг мозаики и картины сменились мраморной лестницей. Том тянул ее за руку, а трансфигурированные кроссовки касались каменного пола лишь едва.              Он распахнул тяжелые входные двери — горячий воздух сада дохнул в лицо. Гравий зашуршал под ногами, тяжелый сладкий аромат роз ударил по обонянию. Вспышка полыхнула у них за спиной, просвистела над плечом, но в следующий момент рука Тома резко дернула, а пространство вокруг рассыпалось, когда они упали в воронку аппарации, закрутились за границами бытия.              И через пару мгновений воронка расправилась, сменяя хаотичное мелькание темного и черного на пустую ночную улицу с привычными и милыми сердцу одинаковыми домиками за аккуратными изгородями. Садовый опрыскиватель окатил мелкими каплями разгоряченную кожу, заставив задрожать. Гермиона обхватила себя за плечи, ежась в свете одинокого фонаря.              — Он…              — Не пойдет сюда. Он не тронет тебя, — уверенно ответил Том.              — Все закончилось? Нам надо передать эти документы в Орден!              Мысли метались в голове, которая была не в состоянии принять, что все завершилось. Тело, подстегнутое адреналином, никак не могло успокоить бешеный стук сердца.              Том только улыбнулся. Он выглядел бледным, потрепанным, но это не мешало выражению безграничного счастья и удовлетворения разлиться по лицу.       — С этим я справлюсь. Но еще не все закончилось, осталось последнее. Ты должна стереть мне память.       

***

      — Ч-что?              Гермиона смотрела на него непонимающе, опасливо, словно он окончательно тронулся рассудком. Том досадливо вздохнул. Грейнджер вечно вызывала разброд в сознании. От желания обнять и не отпускать, когда она с блеском выполняла необходимые задачи. До непреодолимого желания придушить ее, когда она проявляла своеволие и действовала наперерез ему.              Сейчас он был счастлив, что Гермиона сорвала ритуал, в который так вцепился его разум, находившийся в смятении под этой бурей эмоций, что внезапно свалилась на Тома. Возможно, достаточно было смешать кровь со змеиным ядом, не подвергая жизнь опасности? Но теперь он никогда об этом не узнает, а о прошлом Том не имел привычки жалеть. Надо подумать о будущем.              И он подумал. Картина последних месяцев наконец сложилась в голове, пока он стоял за занавеской в кабинете весь последний час и безразлично наблюдал за собственным телом, умирающим на полу.              Томас, который не помнил о произошедшем на свадьбе Тонкс и Люпина. То, как он без колебаний позволил привести Гермиону в собственный дом, как спокойно отлучился, чтобы разобраться с Наземникусом. То, что он не помнил про ритуал Клеопатры и предположил, будто потрепанный внешний вид — последствия боя с Беллатрисой. И самое важное — как легко и без колебаний он подобрал проклятый медальон.              Все это однозначно выдавало зияющий провал в памяти, затягивающий чернотой почти все, что произошло за время этого путешествия в прошлое. По крайней мере то, что случилось на протяжении последних месяцев, с тех пор как Том решился изменить события и собственную судьбу, точно отсутствовало, оказалось стерто. Томас восстанавливал картину по кусочкам, ступая наугад, практически как и сам Том. И теперь самый важный вопрос, который он обдумывал в течение часа, — сможет ли он решиться?              Он всегда трепетно относился к своему великолепному уму, который выстраивал безупречные логические цепочки и позволял воспарить над обыденностью. Увидеть окружающий мир во всей красе, недоступной остальным жалким посредственностям. Он восхищался собственным разумом, что с легкостью решал задачи жизни и смерти, нисколько не сомневаясь, не отравляя душу неуместными чувствами. Разрубал закрутившийся узел одним холодным отрешенным ударом.              Том никогда не сомневался, редко рефлексировал, а решение проблемы всегда сияло ярким блеском перед мысленным взором, являлось истиной в последней инстанции. Которую у него хватало смелости взять недрогнувшей рукой, подчинить себе. Поставить мироздание на колени — не этого ли он всегда хотел?              Сможет ли он сейчас для того, чтобы решить беспристрастную математическую задачу и свести сложную многомерную систему к единственному уравнению, совершить такое насилие над самой ценной своей частью, которая ему дороже души — над собственным мозгом? Способен ли выкинуть опыт последних месяцев, который сплелся в тесные нейронные связи, делая Тома именно тем человеком, коим он является теперь? Сможет ли, вернувшись к истокам, не повторить ошибок, не совершить неправильных выборов, пройти новый путь?              Его блестящий ум давал неприятный ответ — прошлое и результаты восприятия, сложившиеся в поведенческие паттерны, формируют настоящую личность. Откатившись назад, он станет тем же человеком, каким был прежде, с наивными мыслями в голове, не выучившимся на собственных ошибках. Умел ли он на них учиться, а не только сдаваться на волю бесконечной злобе в адрес всех, кто мешал исполнить его великолепные планы?              Что-то внутри тихо шептало: не только нейронные цепочки формируют поведение. Они въедаются так глубоко, что становятся сутью, отпечатываются в каждой клеточке мозга и всего тела… Всей души. Если она существовала вполне материально, то должно быть в ней что-то, что является отражением смутных порывов и неосознанных желаний. Даже будучи расплывчатыми, они разъедали эту душу вполне физическим ядом, заставляли дергаться в разных направлениях.              А может, это лишь отрава, от которой надо избавиться? Вернуть себя прежнего?              Шторм внутри не утихал, вызывая противоречивые мысли. И Том поступил привычно, как поступал раньше, до того как начал сомневаться в антитезе собственных логических выводов и подсознательных желаний. Он отставил все душевные метания в сторону, сфокусировался на задаче.              Томас обязан забыть, это уже случилось. Если бы этого не произошло, все обернулось бы много хуже, не дав Тому и призрачного шанса. Это приводило к выводу — чего бы ни хотел он сам, это не играет никакой роли. Выбор, который раскинулся перед ним множеством путей, на самом деле давно совершен. Альтернатив не имелось. Том обязан пойти на этот шаг. Если — что отзывалось протестом в глубине души — не получится изменить предопределенность, он должен дать себе шанс разорвать ее на следующей петле. Пускай он уже будет Томасом Гонтом, когда встретит свое молодое «я», сделает все, чтобы помешать ему изменить свершившееся, — но сейчас Том обязан был заложить эту возможность на будущее.              Буря резко успокоилась, оставив привычный штиль, ровную воду. Том безоблачно улыбнулся, глядя в ошарашенные глаза Гермионы.              — Ты должна стереть мне память, — повторил медленно, словно объяснял ребенку. — Ты понимаешь, что Томас не оставит это просто так?              Он достал папку с документами, разглядывая неровно выбитые на обложке буквы чужого имени. Его имени.              — Орден защитит тебя, — Гермиона замотала головой, глаза заблестели от подступающих слез.              — В этом и проблема, — возразил Том. — Все знания об Ордене, о ваших людях, о ваших методах и планах — они здесь, — он коснулся виска указательным пальцем. — А все, что известно мне, известно и ему.              — Если ты думаешь, что он в любом случае найдет тебя, то можно научиться окклюменции, — ее губы дрожали. — Или можно на время спрятать воспоминания в Омут!              — Не поможет против него, — отрезал Том. — Все мои мысли — его мысли. Вся моя душа перед ним как на ладони. Я не могу позволить ему получить преимущество, должен обезопасить себя, вас… тебя.              — Но есть и другие способы! А ты хочешь… стереть память, стереть меня и все наши отношения! Не думаю, что смогу увидеть твой безразличный взгляд, не после всего…              Она обхватила себя за локти, съежилась, готовая разрыдаться. Том шагнул вперед, мягко положил ладони ей на плечи.              — Я не прошу стереть все. Думаю, достаточно последнего полугода, начиная с первого января. Мы с тобой уже были вместе. Но, Гермиона, — захватив ее за подбородок, он поднял заплаканное лицо. — Даже если бы ты стерла все… Я бы все равно не смог забыть тебя. Ведь ты живешь не в разуме, не в холодной памяти. Ты живешь здесь, — захватив ее ладонь, он положил на свою грудь, давая почувствовать равномерные удары. — При всем желании я бы не смог стереть тебя, это бы означало вырезать себе сердце.              — Мерлин, Том, — слезы побежали по ее щекам. — Я тоже люблю тебя!              — Ты сделаешь, как я прошу? — прошептал Том, притягивая ее к себе.              Худенькое тело вздрагивало под пальцами, пока в голове звенел сосущий вакуум. Ему всегда было так легко врать, почему сейчас он ощущает себя странно опустошенным?              — Ради меня, ради нас. Это никак не повлияет на мои чувства к тебе, обещаю.              Он нащупал ее соленые губы своими, втянул в нежный поцелуй. Постепенно сбивчивое дыхание Гермионы выровнялось. Она прильнула к его груди так сильно, будто хотела просочиться под ребра.              — Все будет хорошо. Верь мне.              Она несмело кивнула, отстраняясь с явной неохотой. Вытянула палочку из сумки. Том медленно дышал, глядя, как кончик поднимается к его лицу. Подавил инстинктивный порыв закрыться, заслониться от нападения, помешать проникновению в собственный разум. Пальцы судорожно сжали папку в одной руке, палочку — в другой. Сделав усилие над собой, он максимально расслабился и открыл сознание. Последнее, что Том услышал, было:       — Обливиэйт.       

***

      Его глаза смотрели в пространство бессмысленно, гораздо более бессмысленно, чем после змеиного яда. Ее палочка подрагивала. Гермиона заставила себя разжать захват и медленно опустила руку, вглядываясь в родное лицо и ожидая, пока Том придет в себя. Она никогда не пробовала чар изменения памяти и сейчас всей душой надеялась, что получилось как надо.              Если ей удалось, то для него минул всего миг с тех пор, как часы в доме Блэков пробили двенадцать, нарушив тишину библиотеки, где они встретили Новый год. Тот самый, который многое изменил, перевернул ее мир с ног на голову, заставил полностью пересмотреть принципы и приоритеты.              Могла ли Гермиона подумать в последний день прошлого года, что будет стоять здесь, на лужайке перед своим домом, стирать память любимому человеку, уничтожая большую часть его воспоминаний о себе? О его великих поступках ради благой цели, о невозможной храбрости, которая толкнула его пойти на предательство собственной семьи.              Том казался сотканным из противоречий. В его душе уживались слизеринская хитрость и готовность идти на подлость ради цели — вместе с безрассудной храбростью и способностью шагнуть наперерез опасности без раздумий. Его магическая сила была невообразима, ум — отточен до сверкающей остроты, и Гермиона последнее время все чаще ловила себя на мысли, что хочется возвести его на пьедестал, с восторгом упасть к его ногам, верить каждому слову, которое слетает с его губ…              Совсем как говорила мадам Гонт про своего мужа.              Это осознание неприятно укололо, заставив задуматься, насколько на самом деле похожи эти двое, Том и Томас. При всей кажущейся разнице, как в возрасте и опыте, так и в жизненных целях, они выглядели до боли схожими, особенно когда находились друг напротив друга. Словно иллюзия в кривом зеркале, что вытаскивает на поверхность всю грязь, утрируя до невозможности. На самом деле не второй Том с маховиком был доппельгангером, темным двойником, как показалось тогда паникующему разуму Гермионы. Если кто и был сумеречным отражением, так это… Томас Гонт.              Она не успела обдумать как следует эту идею — взгляд Тома стал осмысленным. Гермиона с затаенным ужасом всмотрелась в его лицо, пытаясь уловить малейшую реакцию. Призрак узнавания или неузнавания.              Он молча оглядел улицу Чизика вокруг и зеленую траву под ногами. Перевел глаза на папку в руках. Затем поднял их на нее, оценивая растрепанную прическу и пятна крови, которые выделялись почти черным на красном платье. Гермиона зажала рот рукой, пытаясь сдержать рыдания.              — Уже лето. Что произошло? — спросил Том хрипло. Прервал себя и продолжил: — Нет, я понял. Ты стерла мне память. Мы что, вломились в сейф? У нас получилось?              Его взгляд был изучающим. Растерянным. И холодным — ни одной прежней теплой искры не осталось в этом голубом льду, подкрашенном лопнувшими сосудами. Сейчас его глаза напоминали другого человека. Его шепот был его голосом.              Том коснулся маховика сквозь рубашку, проверяя, что тот на месте. Мельком заглянул в папку и сунул ее в сумку. Ту папку, которая никогда не предназначалась Ордену Феникса.              Гермиона зарылась пальцами в волосы и дернула так сильно, что чуть не вырвала прядь. Слезы застилали глаза, размывая его силуэт. Превращая в другого человека. Она сама не поняла, как расслышала тихое слово:              — Прощай.              Том испарился, растворившись в вихре аппарации. Нет, не Том — молодой Томас Гонт. Оставил ее одну посреди улицы бороться с накатывающей истерикой.              Теперь все обретало смысл — и уверенность в собственной неуязвимости, и оговорки про петлю, и едкий смех Беллатрисы. «А ты, конечно, не такой?! Никогда не станешь таким?» — звенело в ушах, перекрывая все звуки медленно пробуждающегося города.              Он никогда не был другим. Сильный захват на горле, вдавленная в шею палочка и издевательский шепот:              «Я бы поразвлекся от души».              Или был? Теплая ладонь в руке и чистые голубые глаза.              «Это бы означало вырезать себе сердце».              Гермиона не разбирала дороги, куда брела по пустынной улице, пока зарево рассвета занималось, окрашивая небо в яркие цвета. В душе словно ветер завывал в безжизненной пустыне. У нее не оставалось сил удивляться могущественному маховику, который был способен переносить на десятилетия. «Жизни не хватит, чтобы вычерпать все», — как она была наивна!              Зияющая воронка засасывала все эмоции, не оставляя ничего, кроме отчаяния. Только один образ сохранился перед мысленным взором. Темный силуэт на книжном стеллаже, вырисованный колеблющимся светом свечи. Теперь этот образ полыхал внутри, выжигая душу.              «Все будет по-другому. Я все исправлю».              Взрывающиеся стекла в доме Люпина. Гигантский пылающий шар вспарывает землю, несется вслед за Дорой в свадебном платье. Бесконечные папки в кабинете Сириуса, откуда тот ее вытолкнул, стоило попытаться заглянуть в документы. Но Гермиона увидела рассыпанные по столешнице фото. С мертвыми девушками.              «Семь. Это была… случайность».              Глаза, которые раньше смотрели с таким участием и нежностью, стали теперь абсолютно пустыми. Все те чувства, весь тот блеск, что появился за эти месяцы — который она замечала, когда Том смотрел на нее, когда беззаботно смеялся над шутками новых друзей или жарко спорил на занятиях с преподавателями, — теперь померк. И Гермиона видела равнодушные глаза не Тома Реддла, а безэмоционального и циничного министра Томаса Гонта. Его лицо взирало на нее с плакатов и газетных статей в течение стольких лет.              «Все мои мысли — его мысли».              И она не узнала, не поняла. До того момента, как собственными руками стерла его память, уничтожая все лучшее, что появилось между ними, появилось в нем за последние месяцы. Если что-то и изменилось, зародилось в его душе, она только что разрушила это. И теперь Гермиона будет виновна в смертях всех людей от его руки, во всех его деяниях — именно она толкнула его обратно во тьму.              «Прощай».       Нет, она не даст этому случиться! Сделает что угодно, лишь бы вернуть прежнего Тома. Она остановилась посреди улицы, глядя на восход и тонкую полоску золота, что появилась над горизонтом, возвещая новый день. А потом подняла палочку и активировала следящие чары, которые накинула на Тома в особняке. Она должна исправить свою ошибку.       

***

      Министерский жетон, который Том когда-то в прошлой жизни забрал у убитого путешественника во времени, жег руку. Зеленое пламя лизнуло ноги призрачным огнем, и Том шагнул в Атриум. Дежурный колдун на входе, оглушенный его Конфундусом, не заметил, кто проскользнул мимо невидимым и бесшумным. В отличие от охранных чар, которые увидели Тома… но узнали.              Он не смотрел на пустые ночные коридоры, по которым шел тем же путем до архива, как шесть (или шестьдесят) лет назад. Звякнул в тишине лифт, объявив этаж. Нужная дверь открылась, стоило коснуться ее рукой, шепнула: «Добро пожаловать, министр Гонт».              Том замер, глядя на уходящие в бесконечность стеллажи, верх которых терялся во тьме над головой. Он казался таким маленьким и незначительным по сравнению с невообразимой массой документов, что хранилась здесь, систематизируя и каталогизируя каждого, кто принадлежал волшебному миру за последние столетия. Рождения и смерти, браки и их расторжения, древа семей, пустившие корни в глубь веков или выродившиеся в захудалую корягу.              Но даже из захиревшего дерева может пробиться новая жизнь. Вдохни в него силу — и мир перевернется.              Только туда ли, куда требуется? Том сделал это однажды, стал лордом Волдемортом. В итоге поверг мир в хаос, пытаясь построить идеальный порядок на костях. Он справился с этим во второй раз, став министром Гонтом. Теперь люди боятся выходить из домов, оглядываются на темный угол, опасаясь затаившихся там теней. Страх крепко держит их за горло, а его — на троне, сложенном из золота поклонения и зыбких песков надежд. Но этого ли Том желал, когда мечтал бросить мир к своим ногам и увидеть безмерное восхищение в глазах окружающих, признание его заслуг, высеченное в мраморе вечной славы?              Он поднял ладонь, и ночная полутьма вспыхнула огнем, когда в воздухе появились пылающие буквы, сложились в ненавистное имя. «Том Марволо Реддл». Возможно, он смотрит на него в последний раз. Перевел взгляд на папку в руках с другим именем, неровно выбитым печатной машинкой.              Том не отдавал мысленного приказа, но буквы в воздухе смешались, повинуясь его смутному желанию. Они скользили друг по другу, лизали завитками пламени, а потом расправились в новую надпись, взметнувшуюся силой и властью:              «Я лорд Волдеморт».              Имя, которое он придумал когда-то в прошлой жизни. Олицетворение его мощи, темной стороны, которой он отдался без остатка. Какое из этих имен настоящее, какое является его сутью? Опасно пылающие посреди пустоты огненные буквы, готовые сожрать в очистительном пламени каждого, кто приблизится? Или холодные чернила на старой папке, которые могут одним движением пера перечеркнуть жизнь любого, кто шагнет под неумолимый каток министерской машины?              Может… на самом деле ничто из этого не было его судьбой? А ненавистное имя, которого он всегда избегал, пытаясь уничтожить в душе все его отзвуки, — те, что казались ему недостойными, низкими… человечными… И было его настоящей сутью?              Повинуясь смутному порыву, Том поднес папку к пылающим во тьме буквам. Так легко разорвать петлю, так легко разрушить предопределенность. Не выбирать никакую из двух дорог, быть самим собой, признать и принять все стороны. Не пытаться отрезать от себя куски, не пытаться перекроить лицо каким бы то ни было способом. Не притворяться тем, кем не являешься. Маска въелась в кожу, влипла намертво так, что отодрать ее можно лишь с мясом… Но разве Том не любил сложные задачи?              Буквы погасли, бессильно растворились в воздухе, не успела бумага их коснуться. Том опустил руку, щурясь — перед глазами плавали яркие пятна, мешавшие разобрать силуэт, который стоял напротив с поднятой палочкой. Постепенно зрение привыкло, а кроваво-красная фигура обрела знакомые очертания.              — Гермиона, — его голос был хриплым и непослушным. — Зачем ты пошла за мной?              — Я… Не могла не пойти, — она тоже с трудом подбирала слова. — Не могла бросить все так. Не после того, через что мы прошли вместе.              — Мы?.. Нет никакого «мы», — Том раздраженно мотнул головой. — Я не тот, за кого ты меня принимаешь.              — Знаю, — голос упал почти до шепота, а губы страдальчески дернулись, но Гермиона удержала себя в руках. — Тома Реддла никогда не существовало. Ты всегда был Томасом Гонтом.              — Наоборот. Это Томас Гонт всегда был Томом Реддлом.              Будучи произнесенными, эти слова окончательно расставили все по местам. Разрубили затянувшийся внутри узел, и напряжение спало — Том наконец узрел истину. Раньше он видел перед собой другого человека, с похожим, но иным лицом, с чуждыми повадками и целями. Как легко было воспринимать его отдельным, притвориться, что это не Том, а какой-то темный двойник, гиперболизировавший до невозможности определенные стороны.              Однако он не мог больше обманывать себя — Томас Гонт все это время был им. Каким бы странным и противоестественным это ни казалось, смотреть на себя со стороны, но сейчас Том ощутил как никогда свою целостность, безоговорочное единение с ним. Воспринимать себя врагом не выходило.              Даже если он запутался и пошел по другой дороге, разве не его долг мягко перенаправить, взять за руку и провести по линии жизни, уходящей за горизонт? Со всей безусловной любовью, которую он сам заслуживает. Быть себе родительской фигурой, взять на себя ответственность и даровать принятие. Имя — буквы на бумаге, а совершенные выборы зависят только от него самого.              — Но ты не он! — возразила Гермиона, и палочка в ее руке дрогнула. — Я знаю вас обоих, и ты не такой! Ты горячий, отзывчивый, доброжелательный. Ты… благородный!              — Я? — Том иронично поднял брови. — Ты видела то, что хотела. То, что я позволял тебе видеть. Я использовал тебя, врал тебе и водил вокруг пальца с самого начала, как согласился пойти на рождественскую вечеринку. Судя по всему, полгода. И ты была настолько наивна, что доверилась не тому человеку, раз помогла добыть документы, которые сделают меня мной.              — Это не так, — она нервно обхватила себя свободной рукой, вцепившись пальцами в ребра в поисках опоры. — Ты не помнишь, но все по-другому! Я видела в твоих глазах, что это взаимно. Ты был самим собой! Нам было хорошо друг с другом!              — Самим собой? — Том расхохотался с нотками истерического веселья в голосе. — Например, когда просил у тебя прощения за так называемую измену, цитируя красивые фразы из книжки, которые ты приняла за чистую монету? Мне было все равно. Я никогда не бываю искренним, разве что с теми, кому предначертано умереть от моей руки. Вот в такие моменты я могу отпустить притворство и контроль. Перед беспристрастным лицом смерти мне нечего скрывать.              — Хочешь сказать, сейчас со мной ты неискренен?              Том поперхнулся словами, а на лице Гермионы появилось слабое торжество — удачный ход в шахматной партии, которого соперник не ждал. Однако он быстро взял себя в руки:              — Это не имеет значения. Я сейчас уйду обратно в прошлое, мне безразлично, знаешь ты правду или нет. Здесь о тебе позаботится Томас, если эта реальность в принципе продолжит существовать.              — Я не позволю тебе уйти! — выкрикнула она, подняв палочку увереннее. — Не после того, как уничтожила все хорошее, что в тебе появилось. Не могу остаться с мыслью, что превратила тебя в монстра!              — Я всегда им был, — Том вдруг почувствовал себя безмерно уставшим. От ночи, явно проведенной на ногах, от нервного напряжения и схлынувшего адреналина, от этого бесполезного спора. Он сам не понимал, зачем его ведет. Достал маховик из-под рубашки — то, что нужно было сделать давно. — Слышу эти слова с детства. Ты лишь одна из длинной вереницы однотипных бездарностей, которые считают меня уродом за отличие от них.              — Это неправда! — горячо возмутилась Гермиона. — Ты не такой, был не таким! И не должен им быть, у тебя другое предназначение — стать выдающимся, неординарным.              — Я стану. Обещаю.              Том улыбнулся легко и беззаботно. Отдал команду маховику, послав магический импульс. Сотни золотых линий пронзили пространство, закручиваясь сферой вокруг. Ветер пронесся по архиву, взметнул растрепанные волосы Гермионы и ее платье, гул завыл в ушах, а воздух зазвенел, пронзаемый немыслимыми энергиями. Темный силуэт размыло за ярким светом, и Том потерял ее из виду, вздохнув с облегчением.              В следующий момент кто-то затмил свет, вспоров яркий кокон. Прищурившись, он разглядел Гермиону, которая в отчаянном прыжке пробила сферу и пыталась теперь дотянуться до него.              Она зависла в воздухе — время застыло. Волосы мягко колыхались у ее лица, а пальцы тянулись к Тому. Замерли в нескольких сантиметрах от его груди — он мог разглядеть аккуратные полумесяцы коротких ногтей. Фигура парила перед ним, сплетая эфемерную невесомость и мраморную неподвижность в причудливый ювелирный сплав, окруженный жидким золотом. Он на секунду залюбовался: прекрасная плеяда, застывшая во времени. Только глаза смотрели неотрывно в его глаза, единственный живой блеск в этой скульптуре из плоти.              А затем ее начало относить назад, выталкивать из пузыря. Том не шевелясь смотрел на отдаляющееся лицо. Волосы качнулись в обратную сторону по инерции, в глубине глаз промелькнуло отчаяние.              Если Гермиону выбросит из бешено несущейся сквозь время магической капсулы, что произойдет? Выживет ли она, будучи выкинута в случайный день из тянущейся вокруг вереницы? Или, потеряв защиту маховика, распадется на атомы в бушующем временном потоке реки? Ответа на этот вопрос у него не находилось, но Том точно знал одно — он больше никогда ее не увидит.              Не раздумывая, что делает, он подался вперед и ухватил Гермиону за протянутую руку, которая оказалась не каменной, а теплой и мягкой. Дернул к себе. Это прикосновение оживило ее, наполнив движением замершие формы, и она буквально врезалась в него, упав в объятия. Том прижимал к себе хрупкую фигурку, ощущая бешеный ритм сердца под ладонью, сбивчивые вдохи.              Одно застывшее мгновение спустя кокон распался, являя позади света темноту. Мозг вновь начал соображать, притормозившие мысли понеслись галопом. Это неправильно, этого не должно было произойти! Том оттолкнул девушку прочь от себя и выхватил палочку.              — Зачем?! — прорычал сквозь зубы.              — Я… — ее губы тряслись от ужаса, пока Гермиона осматривалась в помещении, которое было вроде бы таким же, но при этом едва заметно чуждым, с неуловимо изменившимся объемом и даже запахом. — Я не могла оставить тебя. Не была готова дать тебе уйти.              — Тебя не должно быть здесь! Этого никогда не происходило. Ты разрушаешь всю цепочку событий одним своим присутствием. Хоть понимаешь, где оказалась? Это 1949-й год, задолго до твоего рождения!              Гермиона ошарашенно осмотрелась. Тряхнула головой — весь кошмар произошедшего начал накатывать на нее. Так далеко от дома, от семьи и друзей. Ее родители еще не появились на свет.              — Мы… как-нибудь справимся, — прошептала едва слышно.              — Я говорил, что нет никакого «мы»! — выплюнул Том. — Не вижу ни одного варианта, в котором ты не принесешь мне проблем. Я не могу таскать тебя за собой, взвалив дополнительную обузу, которая будет мешать моим планам по восхождению на законное место. Не могу бросить тебя одну, позволив делать что захочешь, — с твоими знаниями обо мне, о будущем. Избавиться от тебя — вот что было бы правильным! Самый логичный выбор.              Гермиона уставилась на него упрямо, игнорируя нацеленную ей в грудь палочку, а паника на ее лице растворилась.              — Ты не сможешь, — произнесла медленно, пробуя слова на язык. — Ты только что спас мне жизнь, хотя мог вытолкнуть из защитной сферы маховика. Возможно, сейчас я знаю тебя лучше, чем ты — сам себя.              — Ты не знаешь, что я…              — Убил много человек, да-да, слышала, — перебила она. — Для тебя это пустяк, как орешки щелкать. Но ты почему-то до сих пор разговариваешь со мной. Пытаешься убедить не меня, а себя. Потому что на самом деле знаешь, что ты не такой! Не помнишь, но знаешь.              Том почувствовал, как дрогнула рука. Он поднял палочку выше, заставляя себя не колебаться. Всего два слова, шесть слогов, займет меньше секунды произнести заклятие… Но язык прилип к небу.              Что-то было в ее безумных словах, против которых восставала вся подчиняющаяся логике часть его разума, бунтовала и подталкивала хозяина сделать решающий ход. Выиграть эту партию, поставить мат. Только не самому ли себе?              Взгляд скользил по замершей напротив фигурке. Истинная гриффиндорка — красный цвет на ней полыхал победным знаменем. Гермиона дышала тяжело, глядя на него открыто и уверенно. Будто не она ожидала решения, которое может прервать ее жизнь одним резким зигзагом, а он. Ждал, в какую сторону упадет с души тяжелый камень, застывший сейчас на острие иглы.              Вспышка сорвавшегося с палочки заклятия озарила мрачные стеллажи, отразилась в холодном безучастном металле яркими красными бликами. Вспыхнула алым в ее глазах. Потом они закрылись, когда девушка рухнула на пол, потеряв сознание.              Бросив последний взгляд на тело, раскинувшееся на каменных плитах, Том шепнул поисковое заклятие. Шагнул вслед за мерцающим голубым шариком, который сплелся в воздухе. Поворот, еще поворот, буква «Г» на табличке и длинный, уходящий в бесконечность ряд. Ящик, куда нырнул магический проводник, с тихим шелестом выехал сам по себе.              Том пробежался пальцами по папкам, вытащил одну. Аккуратно провел подушечками по фото с первой страницы — по лицу своей матери, по темным волосам. Он узнал Меропу Гонт много позже, чем мечтал, и то лишь через чужие воспоминания и поблекшее фото.              Взмахом палочки стер дату смерти — к официальной дате рождения Томаса Гонта, несколькими годами позже Тома Реддла, она должна числиться живой. Посмотрев в последний раз в ее глаза, испуганно моргавшие при виде колдокамеры, он закрыл папку и опустил обратно в ящик вместе со своей.              Путь назад Том проделал на автомате, доверив телу самому идти по бесконечным проходам. Можно было решить, что он заблудился и пошел по кругу, настолько одинаковые стеллажи давили со всех сторон, — если бы не красная нить Ариадны, которая при приближении стала мятым алым платьем, окропленным кровью.              — Что мне с тобой делать, Грейнджер? — вздохнул устало.              Том сказал ей правду, эти логические рассуждения плавали на поверхности: ей не место здесь. Не место рядом с ним. Пусть насчет обузы он покривил душой — она была самой способной и сообразительной колдуньей из всех, кого он знал. Могла бы стать прекрасной последовательницей, если бы не ее упрямство и своеволие.              Он легко мог представить назойливый голосок над своим ухом, который будет пытаться направить его на путь истинный, привнести в него отсутствующие качества, слепить из него того, кем он не является. Пока он однажды не взорвется от попыток запихнуть его безразмерное эго в узкие рамки повседневности и не прикончит ее. Так почему не сейчас?              Но Гермиона была права — он не смог, и теперь Том наконец признался самому себе. Если бы хотел, убил бы ее сразу или дал умереть, но… Он не хотел.              Вряд ли произошедшее за полгода, вычеркнутые теперь из жизни, могло изменить его и заставить почувствовать то, чего никогда не существовало в душе, на что не были способны связи в его мозгу. Погрузившись внутрь себя, так глубоко, как в жизни не заглядывал, Том понял внезапное изменение. Он испытывал что-то вроде… уважения.              Способен ли он на это, способен ли оценить других людей не как ничтожную серую массу, недостойную его величия, а как существ пусть не на той же, но на близкой ступени развития? Интересных существ, которые разбавляли приятными эмоциями серую скуку бытия. На этот вопрос не получалось дать прямого ответа, но мысль не вызывала протеста в душе.              Стараясь не анализировать, что он делает и почему, вновь поддавшись неоформившимся желаниям, Том присел и подхватил девушку, подсунув руки под миниатюрное тело. Поднять ее было так легко — рядом с кипящей в нем энергией ее вес превратился в бесконечно малую величину.              Маховик мягко скользнул меж их телами. Том неотрывно глядел на бессильно запрокинутое лицо, которое наконец стало спокойным и расслабленным. Подал магический импульс и запустил перемещение. Он потратит всего несколько лишних минут, вернет ее домой. Туда, где Гермионе место, где она проживет долгую и счастливую жизнь. Без него.              Свет ослепил, заставив прикрыть глаза от невыносимой яркости. А потом опутывающие их полосы энергии растворились, закончили безумный танец и распались искрами. Шипя, они падали на каменные плиты, а свечение маховика стало прерывистым, пульсирующим. Коллапсирующая звезда вспыхнула в последний раз, финальным рывком пронзая реальность, и погасла.              Том понял, что произошло, пока обрывки энергетических нитей растворялись в воздухе. Он медленно опустился вместе с бессознательной девушкой на каменный пол. Осторожно расположил ее голову на своих коленях и дотянулся до маховика. Поднял его перед собой, рассматривая застывший за стеклом песок. Нужды в диагностических чарах не было: артефакт умер, истратив весь заряд, который не вычерпаешь за человеческую жизнь, но который его заставили вычерпать. Два миллиона часов, чуть больше двухсот лет. Всего четыре перемещения на такое расстояние.              Том глубоко втянул воздух, но это не помогло. Смех поднимался изнутри пузырьками, царапая горло, вгрызаясь в грудную клетку. Стоило задуматься на мгновение и посчитать, но он доверился чувствам — впервые в жизни. И вот он здесь, застрял навсегда. Это была настолько глупая шутка, что она достойна высечения в граните.              Откинув голову назад, Том расхохотался, отдавшись лопнувшей струне напряжения — безумно, истерично. К чему были все логические планы, если он так безрассудно попался в ловушку собственных эмоций, позволив им низвести себя до остальных — обыденных, глупых в своей непоследовательности людей?              Снова в девяностых. Может, таким образом он изменил реальность? Разрушил ее полностью, стер Томаса Гонта с лица Земли не посредством выверенных действий, не выбором правильной дороги. А спрыгнув с нее в темный лес? Перечеркнув все, что должно было произойти, изъяв одну переменную из уравнения. Ту, без которой оно рассыпалось, превратившись в неопределенность. Себя.              Тяжелая ладонь легла на плечо, и он открыл глаза. Сквозь пелену они не сразу сфокусировались на стоящем за спиной силуэте. Глядя в свое лицо снизу вверх, он все равно никак не мог перестать смеяться, хотя понимал, как заблуждался. С самого начала и до самого конца.              — Было наивно думать, что я так легко избавлюсь от тебя.              Томас Гонт опустился на пол рядом. Он молчал, ожидая, пока истерика исчерпает сама себя. Коснулся волос бессознательной Гермионы. Том чувствовал, как все нутро заволакивает бесконечная усталость, в темных водах которой утонул последний всплеск смеха.              — Значит, ты победил? — спросил он, оценивая сумрачного двойника.              В нем все было по-прежнему: та же бледная кожа, та же изрядно мятая рубашка, что и во время схватки в особняке. Из носа медленно сочилась кровь, стекала по подбородку, растворялась мокрыми каплями на черной ткани.              — Я ничего не изменил, вернулся на ту же петлю? Все опять пойдет, как случилось?              — Ты сделал все почти так, как я и предполагал, — Томас задумчиво перебирал волосы спящей девушки. — Так хотел дотянуться до запретного плода, что сам не понял, как попался на крючок. Желания, напитываясь кровью и эмоциями, со временем берут контроль над хозяином. Их пасть становится водоворотом, который затягивает в жадную воронку с головой раньше, чем ты осознаешь. Так произошло и с тобой — заполучить документы стало твоей идеей фикс. Все мысли и порывы принадлежали одной цели: стать мной.              — В попытке бороться с тобой и с судьбой я прошел тот путь, на который ты меня толкал, — Том медленно перекатил слова на языке. Те отдавали горечью полыни, но не ее забвением. — Зацепился за идею, которую ты вложил в мою голову.              — Получи ты сразу спелое яблоко в руку, начал бы пристально разглядывать, не червивое ли. Раздумывать, достаточно ли голоден. Но когда оно висит на дереве и не дотянуться — становится самым заманчивым, самым желанным, самым вкусным на свете.              — Даже если в действительности оно такое зеленое, что сведет скулы, — тихо закончил Том.              — Поэтому мне пришлось проиграть, чтобы победить, — едва улыбнулся Томас. Уголки его губ, однако, быстро опустились обратно, нивелируя нисходящим изгибом радость, которая должна была прозвучать в его голосе. — И ты сыграл почти по моим нотам.              — Почти? — Том без особого интереса поднял бровь. — Какая разница, если итог один?              — Все зависит от точки зрения. Для меня-прошлого не было никакой разницы. Но она, очевидно, есть для тебя. Или для Гермионы. Ты сохранил ей жизнь и вернул назад.              Томас пропустил ее кудрявую прядь между пальцев. Том завороженно следил за спутанной коричневой проволокой, в которую превратились волосы Грейнджер за эту долгую ночь.              — Значит, ты все-таки убил ее на своей петле? Избавился от угрозы? — нахмурившись, он впился взглядом в лицо старшего двойника, пытаясь отыскать опровержение словам, но не находя его. — Но как?.. Выходит, ты в прошлый раз не вернулся сюда, а остался в сороковых, завершив петлю? Но я вернулся и застрял. Пока не найду путь назад, теперь иной. Как такое возможно, почему ты все помнишь, разве не должен был измениться в соответствии с новой реальностью? Стать мной, а не прежним собой.              — Должен, — Томас провел рукой по подбородку и с отвращением уставился на окрасившиеся бордовым пальцы. — Но, видимо, я слишком много пользовался маховиком и теперь не принадлежу этой реальности до конца. Представляешь, как это больно, когда мир перестраивается вокруг, а ты наблюдаешь, как небеса рушатся на землю? Считаешь биения сердца и думаешь: распылит ли тебя на атомы? Или что-то в мозгу лопнет, не выдержав напряжения от потока дублирующей памяти.              — Дублирующей? То есть ты одновременно — и прежний Томас Гонт, и новая версия, которой стал я? При этом помнишь, что произошло в обеих ветках событий?              — Такая мешанина, что теперь не разобрать, — досадливо фыркнул Томас. — Сам еще не понял, я — это прежний я? Или я — это ты? Кто из нас двоих кого поглотил?              — Что изменилось? — голос Тома сел почти до шепота. — Выходит, я смог что-то изменить?              — Придется узнавать это заново. Но если и изменилось, то несущественно. Многие ключевые моменты я вижу четко и ясно. А что-то менее важное в тумане, расплывается и двоится. Ты слишком высокого мнения о себе и своем благородстве — прошел тот же путь.              — И… скольких людей ты убил, помнишь? Еще считаешь?              Томас Гонт задумался лишь на секунду.              — Я, конечно, прожил долгую жизнь. Но в маразм пока не впал, чтобы не суметь посчитать. Само собой, помню.              Том смотрел в пространство, а на губах расплывалась слабая улыбка удовлетворения. Томас внимательно наблюдал за ним, оценивая и осознавая. Наконец протянул:              — Похоже, тебе удалось что-то изменить. Мы оба проиграли.              — Предпочту думать, что мы оба выиграли, — возразил Том. — И сейчас все пойдет по-другому.              — Я бы не был столь уверен. Ведь теперь ты останешься со мной до тех пор, пока я не восстановлю свою жизнь и не верну себя. Прежнего.