Смерть в маске

      Тихое шипение убаюкивало, точно шепот прибоя, вечного и бесконечного. Неизмеримые объемы воды движутся в первобытном танце: волны разбиваются о скалы с грохотом, взлетают солеными брызгами — и опадают обратно холодным дождем в бурлящую пену. Кажущаяся мягкость воды обладает такой силой, что стирает острые камни в округлую гальку. Может, Гермиона на самом деле спит? Где-нибудь у моря, на шезлонге, поехала с родителями на юг Франции? И все вокруг — лишь дурной сон.              — Гермиона? Что ты делаешь?              Мягкое прикосновение к плечу вырвало ее из оцепенения. Комната, секунду назад размытая и нереальная, резко сжалась — до каменного склепа, до клаустрофобических объятий стен. Шипящий шепот оборвался, как отрезало, его заменила тишина, такая полная и звенящая, что неприятно давила на уши. Светлое пятно, оказавшееся перед лицом, обрело форму — и вот она уставилась в обеспокоенные голубые глаза склонившегося к ней Тома, знакомые до боли и теперь совершенно чужие.              Медленно она перевела взгляд вниз, смутно радуясь тому, что сидит. Ноги сейчас, казалось, потеряли всю силу, стали ватными. На левом запястье алела воспаленная полоса — след от собственных ногтей. Боль была вполне реальной, но из кошмара не вытащила. Значит, она не спит. Жаль.              — Семь? Ты сказал, семь?.. — переспросила ломким голосом.              Теперь на нее смотрели с одинаковым недовольством и Том, и змея — свернувшаяся на столе ярким черно-красным узлом, она явно была возмущена неприличными предложениями.              — Я не намеревался. Это была случайность, — нахмурился он. — Которая сейчас очень мне пригодится.              — Случайность, семь раз подряд?.. Ты говоришь так, будто нечаянно разлил чай на брюки. Или споткнулся о корягу. Но это человеческие жизни! Как можно случайно… убить семь человек? И теперь ты хочешь заняться темной магией. Я не буду тебе помогать!              Она непроизвольно убрала плечо из-под его ладони, отодвинувшись в сторону. Том, однако, не позволил разорвать контакт, опустился на колени перед ее креслом, захватил за плечи.              — Посмотри на меня! Да, мне приходилось делать ужасные вещи — с точки зрения обыденности. Но я всегда был слишком далеко от обыденности, выше нее. И поступаю в соответствии с собственными представлениями о правильном. Ты не знаешь, в каких условиях мне приходилось прогрызать себе путь наверх, сколько людей только и ждали, чтобы я оступился. Это закон мироздания — выживет сильнейший. Стоит на секунду усомниться — кто из вас имеет право выжить, ты или противник, — и исход предрешен. Тебя затопчут, сравняют с землей. В итоге все вышло так, как вышло: я здесь, а они — там, — он кивнул вниз, в пол. — Я — тот, кто побеждает. Но ничего не изменилось, видишь? Я такой же, каким был всегда, пусть ты и не знала некоторых деталей. Ты знаешь обо мне все самое важное. Ты же не боишься меня, не думаешь, что я причиню тебе вред?              — Нет, — Гермиона ответила медленно, но уверенно.              Пожалуй, в этом действительно можно было не сомневаться. Она нервно облизнула губы и расправила плечи.              — Вот видишь? — Том едва улыбнулся и поднялся на ноги. — Можешь не опасаться меня, все как прежде. Более того, я буду защищать тебя от любой угрозы, не дам никому причинить тебе боль, потому что… ты моя и только моя. Мои чувства не изменились. А твои?              Она встретила его взгляд, смотревший сверху вниз, серьезно и сосредоточенно.              — Ты хочешь провести темный ритуал… — начала было, но Том перебил, решительно и властно:              — Нет, ответь на вопрос. Ты по-прежнему любишь меня? Или первое же затруднение заставляет тебя забыть обо всем, что было между нами? И все это было ненастоящим — поддельный блеск фальшивки, случайные искры костра, которые гаснут при любом дуновении ветра?              — Как ты мог усомниться во мне? — Гермиона досадливо передернула плечами. — Конечно, я люблю тебя, но…              — Рад это слышать, — Том не дал ей закончить. — Значит, ты поможешь мне. Если действительно любишь, а не произносишь пафосные слова.              — Да, но… — смутившись, Гермиона обхватила себя за плечи.              Чувства были в полнейшем смятении, и она сама до конца не понимала, что происходит в душе и как относиться к внезапно открывшейся истине. Только недавно все было четко и ясно, и вот она падает в мутный грязный водоворот.              — Но какое отношение… Это опасно… — забормотала сбивчиво.              — Так надо. Верь мне, как верила всегда. Хорошо? У меня больше не осталось близких людей, кроме тебя…              Он провел рукой по ее щеке, стирая слезы, которые выступили без спроса, без предупреждения. Гермиона и не заметила, но Тома, казалось, ни капли это не смущало. Он всегда принимал ее целиком — со всеми достоинствами и недостатками. И сейчас в его глазах светился мягкий упрек: почему она не может так же?              Глубоко внутри Гермиона ощущала неладное. Слова звучали странно, поведение казалось слишком эмоциональным для Тома, который почти никогда не показывал чувств. Но он выглядел таким открытым, таким искренним — так явно обнажал потребность в любви, тщательно скрываемую прежде, — что сомневаться в нем не было ни сил, ни желания.              Дрогнув, она несмело кивнула. Вытерла слезы тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула.              — Том, нам просто надо уйти, — произнесла ровно, почти убедительно. — Оно того не стоит. Мы найдем другие способы. Тебе ни к чему идти на подобные жертвы и подвергать себя ужасной опасности!              — Не такие уж гигантские жертвы, — небрежно отмахнулся он. — Подумаешь, буду молодым и красивым лет до ста. Переживу как-нибудь это неудобство.              — Перестань, — Гермиона нервно хихикнула. Привычный, такой знакомый юмор окончательно развеял подкатившую панику. Создал иллюзию, что все как прежде. — Это не повод для шуток. Мы найдем другой способ справиться с твоим отцом…              — Сколько лет Дамблдор не может ничего сделать, продолжает терять людей? — Том ехидно вздернул бровь. — Я полгода бьюсь в непреодолимую стену, все мои старания увязают в песке, погребенные. Нет, я не могу отступить, нужно выполнить задачу.              — Что, если ритуал, — Гермиону передернуло на этом слове, — пойдет не так? Я никогда не творила темную магию, никогда не намеревалась…              — Все пройдет как надо, — возразил он. — Ты — превосходная колдунья, не сомневаюсь, что сможешь сотворить любые чары.              — Что, если с тобой что-то случится, если ты… не выживешь?              Эта мысль пугала больше всего, вызывала нервную дрожь от подобной ответственности. Гермиона никогда не делала ничего столь масштабного и важного, и призрачная вероятность того, что она убьет Тома собственными руками, повергала в чистейший ужас, который брал за горло плотной хваткой.              — Этого не произойдет, — беспечно ответил Том. — По одной простой причине — Томас жив. Значит, и мне ничего не угрожает. Если у него получилось, то и у нас все должно закончиться нормально. Будем считать, что меня защитит само провидение. Я не умру, точно не сейчас.              Гермиона посмотрела на него удивленно — подобного фатализма за Томом она прежде не замечала. Видимо, ситуация задевала что-то настолько глубоко в его душе, что все бастионы логики падали, обнажая первобытное желание биться насмерть, точно загнанный в угол зверь.              И как она могла счесть, что он действительно рад марать руки о подобную грязь? Само собой, единственной причиной, по какой он готов пойти на столь значительное преступление против природы и собственных убеждений, являлась цель — та самая, которой он следовал фанатично, со всем присущим ему усердием. Если задача вставала перед Томом, он был физически не способен отступить, а если решение было столь важным… Когда на другой чаше весов стояли человеческие жизни, ничего удивительного, что он выбирал идти до конца, невзирая на опасность для собственной.              Гермиона наконец нащупала привычный ей образ Тома внутри себя. Да, он был точно таким же, как всегда, все его действия укладывались в общую картину, всем поступкам имелась логическая причина. Она вздохнула с облегчением. Что бы ему ни приходилось делать, внутри он оставался тем же — человеком, которого она полюбила.              Искоса взглянула на него, только чтобы убедиться в выводах. Том казался собранным и уверенным в себе, как обычно. Можно не обращать внимания на то, что его лицо замерло в каком-то полуметре от устроившейся на столе змеи, а изо рта вырывалось шипение.              Теперь, когда Гермиона слышала парселтанг в который раз за этот долгий вечер, он уже не казался пугающим. Уаджит явно была недовольна, а кончик хвоста раздраженно дергался по столешнице, миниатюрный раздвоенный язычок мелькал в пасти.              Том поморщился и выпрямился. Выглядел он утомленным. Взял в руки гримуар в отвратительном переплете, так похожем на человеческую кожу. Повернулся к Гермионе.              — Уаджит считает, что я сошел с ума. Когда я убедил ее, что так надо, она начала возмущаться — мол, рот у нее слишком мал, а челюсть будет болеть, если укусит как следует. И новый яд ей потом вырабатывать долго. Кого еще она тут собралась кусать?              Том иронично взглянул на змейку, на морде которой было написано все, что она думает о его «гениальных» идеях. Сунул книгу Гермионе в руки, и ее передернуло от прикосновения к обложке — на ощупь та была не гладкой, а фактурной, с фиолетовым отливом.              — Все верно, антроподермический переплет, — кивнул Том на невысказанный вопрос. — Широко использовался вплоть до девятнадцатого века. В Средневековье и вовсе был классикой у темных магов. Понятное дело, со времен Клеопатры остались разве что папирусы да глиняные таблички, поэтому ритуал был переписан теми, кто пытался его применить.              — А они не могли… — Гермиона с сомнением уставилась на готический шрифт, — ну, изменить что-то или случайно опечататься?              Том беззаботно пожал плечами.              — Ритуал рабочий, какая разница, модифицирован ли? Все равно отсутствие гласных звуков в египетской письменности того времени не позволило бы тебе прочесть это в оригинале.              — Помнишь жуткие истории о волшебниках, которых съели жуки после неправильно произнесенного заклятия?              — Не жуки, а личинки, — заметил Том. — И не волшебники, а один — Разидиан. Проблема была не в плохо произнесенном заклятии, а принципиально иная — нельзя пытаться призвать Патронуса, будучи настолько погруженным во тьму. Нам подобное не грозит. Даже если в этом длинном заклинании и есть какая-нибудь опечатка, это не играет роли. Слова — суть форма, которая структурирует магию и мысли, придает им телесность, направляет поток. При достаточном умении нет необходимости в произнесении латыни — можно отдать мысленную команду, и мироздание прогибается под твою волю…              Том протянул руку в ее сторону, и книга взмыла с колен Гермионы, зависла перед ее ошарашенным лицом. Голос Тома обволакивал, проникал в мозг и скручивал сильнее веревок.              — Я почти забыл традиционные слова заклинания левитации. Мне они не нужны — когда точно знаю, чего хочу и как это сделать.              Гримуар плавно опустился обратно на колени — страницы зашелестели на лету. Стряхнув оцепенение, Гермиона вчиталась.              — Написано латинскими буквами, но это не латынь?              — Древнеегипетский, — кивнул Том. — Прочти трижды про себя, чтобы привыкнуть к словам.              Он отошел к столу и вернулся к спору со змеей. Пререкались они долго и упорно. Гермиона тем временем вчитывалась в заклятие, стараясь не думать о том, что собирается сделать. Только не думать и не чувствовать — не ощущать на коленях тяжесть кожи умершего столетия назад человека, давление нависшей ответственности и горечь от шага через собственные принципы. Это была неприятная необходимость. Все пройдет как должно, нет причин не верить Тому, он в этом явно искуснее ее. Но почему он искуснее?              Погрузившись в размышления и переживания, Гермиона почти пропустила резкое движение впереди. Только вскинула голову на мелькнувшую тень — и остановилась взглядом на двух каплях на запястье Тома, ярко-красных в свете ламп над головой, будто утрированных. Она испустила шокированный вздох:              — Что?.. Почему не предупредил?!              — Чтобы ты успела прочесть еще одну нотацию? — криво усмехнулся Том.              Алое скользнуло по бледной коже, размытой кляксой зацепилось за рукав рубашки.              — Кровь не останавливается, — отстраненно прокомментировала Гермиона.              — Конечно, она не остановится, — дернул плечом Том. — Змеиный яд ее разжижает. Укус произошел далеко от мозга, минут пятнадцать у меня есть, пока не начнутся трудности с дыханием.              Тон его был спокойным, равнодушным. Гермиона сильнее вцепилась в книгу, пока Том прошелся по комнате и вновь остановился перед стеной со скрытым сейфом. Змея недовольно шипела на столе, наверняка сетуя на нелегкую жизнь, но Том перестал обращать на нее внимание. Заговорил будто сам с собой:              — Интересно. По той диагностике, результаты которой я наблюдал, выходит, что важно не энергетическое поле, а определенные биохимические маркеры. Логично — магию крови проще настроить именно на кровь, как бы банально это ни звучало. Дабы не терять время, можно попробовать…              Мазнув по окровавленному запястью пальцем, Том приложил его к стене, оставил отпечаток на деревянной панели. Вздохнул с удивлением, когда та растворилась в воздухе. Гермиона отложила открытую книгу на стол и подскочила к нему, изучая появившуюся из ниоткуда сейфовую ячейку, вмонтированную в стену.              Металлический куб был объемным — наверное, с метр в ширину и в глубину. Вытянув шею, она осмотрела содержимое из-за плеча Тома. Многочисленные папки, приличная гора золотых монет, какие-то артефакты. Внимание привлек один, показавшийся знакомым. Том смотрел именно на него.              — Маховик времени? — Гермиона поперхнулась воздухом. — Они же под строжайшим контролем. Вряд ли Томас использует его для хороших дел!              — Странно. Он выглядит не совсем так, как я помню… — Том коснулся миниатюрной золотой подвески в форме песочных часов кончиками пальцев. — Потускнел, будто… Разряжен?              — Как маховик может разрядиться? — фыркнула Гермиона. — Там же песок с берега Леты, в нем энергии на два миллиона часов! Жизни не хватит, чтобы вычерпать все. Я пользовалась таким на третьем курсе, когда пыталась посещать все доступные предметы, — пояснила под удивленным взглядом Тома. Смутившись, закончила: — Пока не упала в обморок сразу после финального экзамена. МакГонагалл решила на этом прекратить эксперимент, хотя всего пара зелий могли бы…              Она прервалась, заметив, что Том ее не слушает. Он достал из сейфа массивный серебряный медальон и теперь разглядывал его:              — Медальон Слизерина, передавался в нашей семье из поколения в поколение. Принадлежал матери… Томаса. Чтобы получить его, тот убил последнюю владелицу вещи. И наверняка убьет снова. На нем сейчас заклятий больше, чем во времена создателя — и защита от уничтожения, и от манящих чар. Как бы мне ни хотелось обладать им, пока нельзя. Еще не время.              С явным разочарованием он положил медальон обратно, по соседству с черной бархатной коробочкой. Гермиона поймала последний отблеск стеклянной грани. Наконец Том перешел к цели их поисков и начал перебирать папки, вертикально составленные в держатели.              — Отчет медэксперта по смерти Ориона Блэка? — Гермиона зацепилась взглядом за знакомое имя. — Нужно взять его! Из тех доказательств, которые мы ищем.              Она потянулась к папке, когда Том раздраженно шикнул и оттеснил ее плечом.              — Не надо распыляться. Мне нужно здесь другое.              Гермиона хотела возразить, но заметила, что кожа Тома выглядит совсем бледной, мертвенной, а лоб покрыли мелкие капли испарины. Пальцы подрагивали, но он сосредоточенно ковырялся в папках, не обращая внимания на явный физический дискомфорт.              — Как себя чувствуешь? — поинтересовалась осторожно.              — Отвратительно, — криво ухмыльнулся он. — Тошнит и слабость. Начинает болеть голова. Типичная клиническая картина, только обещанного страха смерти нет.              Он тяжело оперся одной рукой на край сейфа. Гермиона вновь выхватила знакомое имя из подписей на папках.              — Поттер, Джеймс? Что здесь делают бумаги на отца Гарри, и какое отношение…              Но прежде чем она успела закончить мысль или залезть в сейф за документами, Том тихо выдохнул:              — Нашел.              Их взгляды скрестились на папке у него в руках. Выглядела она странно — не из белого картона, а будто старая, желтоватая. Края соединяла архаичная веревочка. Однако при всем винтажном внешнем виде папка смотрелась свежо, словно не пролежала десятилетия в архиве, а появилась недавно — даже пахла свежим картоном.              Надпись на лицевой стороне привела Гермиону в замешательство. Она ожидала отчетов медэксперта по убийствам, финансовых документов, подписанных кровью клятв в верности от сторонников. Но с ретро-обложки на нее смотрели неровно выбитые на печатной машинке буквы — «Томас М. Гонт».              — Он собирает досье на самого себя? Вот так грандиозное эго! — озадаченно заключила она, разрезав повисшую тишину.              Том не шевелился, застыл с папкой, только гипнотизировал ту взглядом. Гермиона несмело потянулась к веревочке. Почти успела развязать ее, когда папка ушла из-под руки. Вместе с Томом, который рухнул на пол. Внезапно, молча и без какого-либо предупреждения.              Папка шлепнулась на паркет следом за ним, но Гермиона о ней уже позабыла. Тут же плюхнулась рядом, колени ударились о жесткое дерево. Сердце испуганным зайцем скакало в груди, лягало ребра, а дышать не могла, кажется, именно она — хотя ее никакая змея не кусала.              Том смотрел в потолок бессмысленно и мутно, зрачки его были ненормально расширены. Синюшность кожи стала очевидна, губы выделялись голубой полосой на сером лице, а лоб на ощупь был влажным.              — Том! Только не отключайся… — прошептала она, хотя казалось, что это должно было вырваться криком.              Воздух кончился в легких, когда паника закрутила своим водоворотом. С усилием Гермиона вдохнула и выдохнула. Если она сейчас начнет истерить, то точно все испортит. Надо собраться и завершить ритуал. Она сможет, отступать некуда. Не глядя ткнула палочкой в сторону стола:              — Акцио!              Книга кувыркнулась в воздухе, приземлилась в дрожащие руки. Закрытой.              Гермиона ошарашенно посмотрела на тусклое серебро на фиолетовом кожаном переплете. Начала лихорадочно листать страницы в поисках нужной. Взгляд не концентрировался на выспренном староанглийском тексте, буквы скакали перед глазами. Схема, которую она успела смутно запомнить, никак не находилась, а жар паники расползался по груди.              — Том!.. Не смей засыпать! — выкрикнула она, когда быстрый взгляд показал, что его глаза почти закрылись.              Он уставился на нее удивленно из-под ресниц, но резкий оклик явно вернул его в сознание на несколько мгновений. Неестественная улыбка расплылась по его губам.              — Это крайне забавно, — произнес тихо. Взгляд расфокусировался, но Гермиона не следила — спешно листала страницы. Где же чертов ритуал?              — Что забавно? — переспросила, чтобы поддержать бессмысленную беседу и помочь ему не уплыть в темноту. Дыхание его было частым и поверхностным.              — Я редко боялся, — речь становилась отрывистой. — А вот умирать страшно. Хуже, чем бомбы над головой. Выходит, к ним я был почти равнодушен…              — Нашла! — выкрикнула она, перекрывая его бессвязный бред. — Держись, сейчас. Так, круговые взмахи…              Она уставилась на страницу, на которой причудливой семиконечной звездой были выложены человеческие тела. Они соприкасались ступнями друг с другом. Когда Гермиона смотрела в прошлый раз, то не обратила внимания на детали чернильного рисунка, но сейчас, стоило вглядеться в завитки, и тошнота подступила к горлу. Она заставила себя сконцентрироваться на словах, искренне надеясь, что произносит их правильно.              — Алжаме байн алкват… валсуми фи хадна алжасад…              Она сбилась. Белые точки глаз смотрели на нее с черных лиц словно с укором. Семь пар. Гермиона глубоко вздохнула и начала заново.              — Алжаме байн алкват, валсуми…              Все это неправильно. Почему она это делает? Конечно, чтобы спасти жизнь Тома, она была готова почти на все… Или абсолютно на все. Но почему спасти ему жизнь должна темная магия, разве нет в этом чего-то противоестественного? Разве не светлая магия должна быть ответственна за такие дела? Исцелять тело и душу, а не повергать ее во тьму.              В Томе и так присутствовала какая-то тень — Гермиона не хотела себе в этом признаваться, но замечала ее краем глаза. Сейчас, после его неожиданных откровений, увидела четче, не могла больше отодвигать от себя пугающее осознание.              Нет — она сделает что угодно. Спасет не только его жизнь, но и его самого: разум, который успел поддаться тьме, и душу, испачканную чужими грехами. Гермиона решительно отложила книгу в сторону. Взглянула на Тома.              Грудь его не поднималась. Глаза сомкнулись окончательно.              Она подавила глупый порыв начать трясти его, чтобы разбудить. Это не поможет, уже нет. Бросила панический взгляд на книгу, с открытой страницы которой на нее, словно насмехаясь, смотрела отвратительная гептаграмма. Крепче сжала палочку в пику ей.              Склонилась к Тому — все нужные слова известны, она прокрутила их в голове за ужином после знакомства с пугающей змеей. Не давая себе больше думать и колебаться, начала произносить по очереди заклятия из арсенала для извлечения яда и возобновления функций организма.              — Ликвум экстрактум. Экструдо, — взмах над запястьем. Петля над грудной клеткой: — Пульсатио резюмере. Анапнео. Оксигене спиритус. Сангиус клоте…              Слова все быстрее слетали с губ, поднимаясь из глубин памяти. Они пошли по кругу, как и кончик палочки — снова и снова, не останавливаясь. Прозрачная жидкость каплей скатилась по окровавленному запястью, словно слеза, оставила тонкую бледную дорожку. Точки укусов потемнели, когда избавленная от яда кровь наконец получила способность снова сворачиваться.              Гермиона вцепилась в покрытую липким потом шею Тома, пытаясь нащупать пульс. В подушечках пальцев отзывалось бешеное биение собственного сердца.              — Анапнео, пульсатио-резюмере, оксигене-спиритус, — продолжала шептать она, забывая втянуть воздух для вдоха, — анапнео-пульсатио-резюмере! Черт, да дыши ты!              Том оставался равнодушным к ее стараниям, а кожа из пепельной становилась синеватой. Гермиона продолжала повторять заклятия, но даже паникующему разуму было очевидно — эффекта они не приносят. Чтобы запустить остановившееся сердце, требуется что-то более существенное.              В голове пронеслись дурацкие уроки по оказанию первой помощи от родителей. «Ничего страшного, если сломаешь ребро, пока будешь делать массаж сердца!» — шутил отец над худенькой дочуркой. Она смеялась тогда, что, будучи волшебницей, может выполнить то же гораздо эффективнее.              Картинку перед глазами размывали слезы. В отчаянии Гермиона ткнула палочкой в неподвижную грудь. Сто-сто двадцать движений в минуту. Тридцать надавливаний на середину грудины, один вдох.              — Депульсо. Депульсо. Депульсо, — она произносила заклятие не прерываясь. Когда же можно остановиться, чтобы дать ему воздух? Наверное, сейчас.              Она глубоко вдохнула и наклонилась вперед, когда Том внезапно выгнулся на полу, втягивая в себя долгожданный кислород. Из Гермионы же его словно выбили — она отшатнулась и обессиленно опустилась на пятки, глядя, как он скребет ногтями лакированный паркет. Широко открывает рот, вдыхая с глухим свистом, запрокидывает голову.              Она сидела и ждала, когда он отдышится, все мысли испарились.              — У тебя получилось, — наконец просипел он, откинувшись обратно на пол — слова давались с усилием. Повернул голову, нашел ее лицо. Слабая улыбка. — Ритуал выполнен.              — Нет, — призналась она. — Я запорола ритуал. Не смогла… Прости.              — Но как?.. — Том нахмурился, с трудом приподнявшись на локте. Взгляд впился в нее, помрачнев. — Почему ты так поступила?.. Неужели сложно было взять и сделать, что я сказал?              — Когда подумала обо всей этой тьме… не смогла сотворить этого с тобой. Ты не такой, Том! И решила наивно, что моих знаний хватит, чтобы вытащить тебя. Какая я глупая, ты чуть не умер из-за меня!..              Горечь наполнила грудь, и Гермиона отвернулась, чтобы не видеть злости и укора, которые наверняка возникли сейчас на его лице.              Том молчал долго, очень долго. Медленно сел. Она почти физически чувствовала, как он закипает, и накручивала себя.              Внезапно его рука захватила затылок и повернула ее голову, а губы прижались к ее рту. Гермиона задохнулась от неожиданности. Когда он через секунду отстранился, взглянула на него шокированно.              — У тебя получилось! — блеск в его глазах был лихорадочным, ненатуральным, и на миг ей показалось, что он сошел с ума, а мозг повредился от долгого пребывания без кислорода. — Ты изменила петлю, разрушила предопределенность!              — О чем ты говоришь? — пролепетала она в ужасе.              — Ты помешала мне пойти по тому же пути! Теперь все изменится! Получилось, у нас получилось! Гермиона, ты самый чудесный человек на земле, сделала то, до чего я не додумался!              Он снова впился в ее губы, а пальцы сомкнулись на предплечьях так крепко, будто намеревались сломать — или никогда не отпускать. Ошалевшая от внезапной перемены Гермиона не сопротивлялась, напротив, замерла, точно кролик перед удавом — именно так она ощущала себя в этих болезненных объятиях. Почему-то мелькнула мысль, что еще чуть-чуть, и он свернет ей шею, не заметив того в экстатическом возбуждении.              Возможно, сбивчивость его мыслей и реакций — побочный эффект от пробуждения из состояния клинической смерти. Гермиона пыталась вдохнуть, опасаясь услышать хруст ребер — так крепко Том прижимал ее к груди. Взгляд уперся в его бледную кожу под распахнутым воротом рубашки. Блеснула цепочка, которую Гермиона не видела прежде. Не раздумывая, она протянула руку и вытащила из-под рубашки золотую подвеску. Озадаченно уставилась на миниатюрные песочные часы, обрамленные тонкими кольцами.              — У тебя тоже есть маховик?              Расстегнула застежку цепочки, оказавшуюся под носом. Том наконец ослабил хватку и разомкнул захват. Воспользовавшись возможностью спасти ребра, Гермиона отстранилась, рассматривая подвеску на ладони. Том не обратил особого внимания на ее действия и теперь покрывал поцелуями шею. Ему явно было все равно, где они находятся. Выглядело так, словно лишь бушующие эмоции и охватившее его возбуждение сейчас имели для него значение.              — Как это… мило… — с отвращением произнес голос где-то позади, и сердце ушло в пятки.              Том напряженно уставился поверх ее плеча, подняв голову. Гермиона медленно обернулась — и обнаружила у входа в кабинет Беллатрису, которая нацелила палочку ей меж лопаток. В ее глазах плескалась неприкрытая злоба.              — Ты правда намеревался заменить ею… меня? — прошипела женщина. — Решил, что у этой безродной дворовой девки достанет сил, умений и отваги на такой ритуал? Думала, ты умнее, но в свои семнадцать ты — абсолютный идиот. Даже странно, как выжил.              Под разъяренным взглядом Том поднялся на ноги с помощью Гермионы. Она чувствовала его вес на плече, куда он больно впивался пальцами. Взгляд, которым он смотрел на Беллатрису, был не удивленным. Он был ошарашенным.              — Ты?.. Так это ты проводила ритуал? Петля все еще в силе?              — Конечно, в силе, — фыркнула мадам Гонт, а ее губы презрительно дернулись. — Теперь положи то, что взял, обратно в сейф и проваливай. А с грязнокровкой мы мило поболтаем, и ты ее больше никогда не увидишь.              — Это ты должна уйти, — Том упрямо качнул головой. — Ты не можешь пойти против меня.              — Да? Мне помнится, что я клялась в верности вовсе не тебе, нахальному мальчишке, — возразила Белла. — Поэтому, думаю, могу поднимать на тебя палочку не только в учебном бою. И ты знаешь, что победить меня пока тебе не по силам.              Том, несмотря на озадаченность ее появлением и непонятными словами, которые Гермионе и вовсе казались бессмысленными, быстро взял себя в руки. Сжал челюсти так плотно, что на них проступили желваки. Раздраженно выдохнул и сунул в сумку папку, которую успел подобрать, пока поднимался.              — Похоже, я решил, что все закончилось, слишком рано. Белла, не лезь в это. Какое тебе дело до наших распрей с Томасом? Уходи. Да, ты клялась, что не пойдешь против него. Ты и не идешь, если будешь бездействовать.              — Серьезно думаешь, что я выберу между мужем, с которым прожила столько лет, и мальчишкой, которого знаю всего ничего, именно тебя? Самоуверен, — едко протянула она. — Не так сильно отличаешься от него, как думаешь.              — Отличаюсь, — возмутился Том. — Ты правда хочешь сражаться за него, за этого человека? Который ни в грош тебя не ставит, только использует, распускает руки? Да, я все знаю, — кивнул в ответ на ее удивленно расширившиеся глаза. — Как долго ты будешь терпеть? Пока он не убьет тебя, однажды потеряв контроль? Действительно хочешь быть рядом с ним, отдавать ему всю себя?              — А ты, конечно же, не такой?.. — выплюнула Беллатриса, сжав палочку крепче. — И никогда не станешь таким? Рассказывай мне сказки. Лжец!              Гермиона удивленно переводила взгляд с одного на другую. Ей смутно не нравилось, куда повернул разговор, — будто в нем имелся недоступный ей подтекст. И она явственно ощущала себя лишней.              — Не стану, — кивнул Том, игнорируя раздраженный тон. — У меня есть шанс изменить происходящее. Тебе больше не придется его терпеть, все будет по-другому. Помоги мне, и я все исправлю.              — Мне нравится моя жизнь, — Белла упрямо поджала губы. — У меня есть деньги, положение в обществе. Мой муж — министр Магии! Мой сын принадлежит к династии Слизерина! Как ты сможешь хоть что-то изменить, еще и к лучшему — не представляю. Я не дам тебе все испортить!              — Надолго ли все это? — голос Тома стал мягким, гипнотизирующим; говорил он тихо и прочувствованно. — Как скоро ты ему надоешь и он решит сменить тебя на кого-нибудь помоложе? Ты из благородной богатой семьи — где же твое самоуважение? Почему ты позволяешь обращаться с собой как с половой тряпкой? Убивать твоих родственников, изменять и говорить в глаза, что ты ему не нужна?              — Если бы я захотела уйти, не смогла бы, — губы Беллатрисы дрогнули, а кончик нацеленной на Тома палочки на миг опустился. — И сейчас помочь тебе не смогу, даже если бы вдруг пожелала. Он увидит все в моей памяти и убьет за предательство.              — Не убьет, если не увидит, — продолжил уговаривать Том. — Я сотру тебе память — аккуратно, только за сегодняшний вечер. Ты сама желаешь забыть, неужели я не прав? Отпусти нас, я не хочу с тобой драться. Ты мне нравишься, Белла: твоя сила, твоя храбрость, твоя преданность. Будь же храброй до конца…              Белла молчала, взгляд скакал по лицу Тома. Увидев ее колебания, он продолжил:              — Я не прошу помочь мне бесплатно.              — Серьезно?.. — на ее лице проскользнуло мрачное веселье. — Купить хочешь? У меня всего в избытке. Что такого ты можешь предложить, чего у меня нет?              — Еще одного ребенка, — ответил Том.              Белла поперхнулась воздухом. Гермиона же ощущала, что кислород в комнате закончился и вдохнуть нечего. На краткий миг она понадеялась, что неправильно расслышала или не так поняла, но Том развеял сомнения:              — Ты хочешь еще одного, не так ли? Ты любишь Кауса, он — единственное светлое пятно в твоей жизни. Но ты, наверное, не знаешь неприятной новости — Томас бесплоден. А я — нет. Гены у меня те же, и я способен подарить тебе второго наследника Слизерина.              — Что ты такое говоришь, Том?.. — пролепетала Гермиона.              — Знаешь, Том, — Белла дышала тяжело, глядя на него со смешанными чувствами. — Невозможно прожить с человеком столько времени и ничего про него не знать. Я хорошо изучила, когда мой муж лжет. Его глаза становятся чистыми и прозрачными, словно в жизни он не говорил ничего, кроме истины. Что самое дерьмовое — в этот момент очень хочется ему верить. И как только я ловлю себя на мысли, что все звучит до черта красиво и хочется с восторгом упасть к его ногам, то понимаю: сейчас с лживого рта не слетает и слова правды. К чему это я? — ее палочка поднялась, нацелившись на Тома гораздо уверенней. — У тебя сейчас точно такие же глаза. Правда думал, что я куплюсь на сказки про ребенка и стирание памяти? Забуду, что все, известное тебе, известно и ему?              — Жаль.              Том вскинул палочку. Гермиона, несмотря на обострившуюся ситуацию, испытала гигантское облегчение. Все, что он говорил, — ложь, попытка запутать. Как она могла хоть на секунду поверить в такое безумие, в невозможную грязь, — что он был готов с собственной мачехой!              Она тоже подняла палочку. Вдвоем получится справиться с этой женщиной, в этом она не сомневалась. Они напряженно замерли друг напротив друга, но нападать первым никто не решался.              — Можно не допустить того, чтобы ему стало все известно, — нарушил тишину Том.              — Я сняла недостаточно лапши с ушей? — ядовито поинтересовалась Белла.              — Нет, я говорю правду. Можно ведь…              Тихий скрип двери прервал его слова, и Том метнулся взглядом за спину Беллы. Гермиона, с ужасом подумавшая, что вернулся мистер Гонт и мышеловка сейчас захлопнется, перебив им шеи, чуть ослабила хватку побелевших от напряжения пальцев на древке. В комнату протиснулся Каус — растрепанный, в забавной зеленой пижаме со змейками. Сонно потирая глаза, мальчик приблизился, оглядел всех троих озадаченно.              — Мама, Том? Герми? Я услышал шум.              — Милый, иди в свою комнату, — бросила Белла через плечо голосом, который пыталась смягчить изо всех сил.              — Чего не спите? Вы с Томом опять решили поиграть? — Каус с искренним интересом оценил их противостояние и нацеленные друг на друга палочки, а глаза загорелись. — Никуда не уйду, хочу посмотреть!              — Боюсь, время игр закончилось, — процедил Том. — Гермиона, отведи Кауса в спальню. Это наше дело с тобой, Беллатриса, — возразил он на возмущение женщины. — Не вмешивай ее, пусть идет.              Гермиона раздраженно выдохнула, но проглотила пренебрежение. Она понимала, что Том пытается убрать ее из-под удара, в безопасность. Нужно сделать вид, что ушла с Каусом, увести его отсюда. Потом вернуться и воспользоваться элементом неожиданности.              Белла промолчала и высказывать протест не стала — ребенок явно оказался большим приоритетом, чем разборки. Гермиона демонстративно убрала палочку в сумку. В левой руке с запоздалым удивлением обнаружила маховик времени, снятый с шеи Тома и не возвращенный. Но сейчас явно неподходящий момент.              Зажав подвеску в руке, она медленно пошла в сторону Кауса, который застыл рядом с матерью и пялился на них по очереди. Ноги будто не желали идти, а дышать с каждым шагом становилось все тяжелее. Оставлять Тома одного против этой ведьмы совершенно не хотелось. Дурное предчувствие наваливалось на плечи. Он был силен в дуэлях, но Гермиона не представляла уровень Беллатрисы и боялась того, что та могла сделать. Но еще больше она боялась другого, хотя и старательно отодвигала это осознание от себя. Что они все-таки могут договориться без посторонних глаз.              Она протянула руку, и мальчик захватил ее ладонь, доверчиво глядя снизу вверх. Нужно увести его в безопасность, чтобы не задел случайный рикошет в бою. А потом Гермиона вернется и поможет всем, чем сможет.              Иррациональный страх, задавленный до поры до времени, пробуждался в подсознании, затапливал все существо. Магия висела в воздухе так густо и тяжело, что казалось: одна искра — и полыхнет. Она шагнула в сторону двери и посмотрела через плечо на Беллатрису. Черные глаза на секунду встретились с ней взглядом… А потом закатились, и женщина рухнула на паркет.              Гермиона глупо открыла рот — она совершенно не заметила, когда Том успел бросить заклятие. Впрочем, тот сам смотрел на Беллу круглыми от удивления глазами. Повернулся к Гермионе — ошарашенный.              Маленькая ладошка дернула руку с силой, не соответствующей детскому тельцу. Гермиона непроизвольно шагнула назад, чтобы удержаться на ногах. Все сознание буквально кричало: что-то пошло не так, совершенно не по плану.              Черный вихрь взметнулся, ослепил, поглотил — воронка давящей, бурлящей тьмы. Бессознательный страх, который она задвигала в дальний конец разума и игнорировала, поднялся во весь рост, и теперь она поняла, что это было. Вовсе не внезапная трусость, а инстинкты, кричавшие о черной дыре рядом с ней — той, что не излучала, но поглощала. Первобытный ужас схватил за горло. Она когда-то думала, что это метафора, — пока не почувствовала чужие пальцы на коже.              Черный дым рассеялся, и Гермиона вновь обрела способность видеть. Том не сводил с нее палочки. Белла лежала без сознания — руки раскинуты, темные волосы рассыпались по паркету. Скосив взгляд, Гермиона увидела у своих ног Кауса — целого, мирно спящего. А за спиной было чужое тело: высокое, горячее, ощутимое при каждом вдохе. Рука крепко держала за горло, не давая шевельнуться, а кончик палочки больно вдавился в кожу между железных пальцев.              Она вцепилась в изящное запястье, попыталась оторвать его от себя, но это было абсолютно бессмысленно. Томас Гонт, державший ее в объятиях удава и выставивший перед собой как живой щит, даже не заметил. Приблизил губы к ее уху, горячее дыхание полоснуло по коже. Гермиона вслушалась в тихий шепот, с каждым словом мурашки все сильнее бежали по спине.              — Кажется, ты была плохой девочкой. Я бы с удовольствием наказал тебя и поразвлекся от души. Как давно я этого хотел! Но — возможно, к счастью для тебя, — жить тебе осталось всего ничего.