Венок из сесилий

      На город снизошел стремительный закат. Стремительно потонуло и красное зарево в надвигающейся ночи, утихли и последние теплые касания ветра до древесных макушек. Ночь обещала быть безветренной. Тихой и молчаливой. Одним словом — застывшей. Застывшей была и фигура, что притаилась на руках у возвышающейся над Мондштадтом статуей архонта. Была, пока сзади шелест уже знакомый не раздался, пока лента тоскливого одиночества не прервалась от взора чужого, острого и лезвию подобного. Пусть и смягчается в ту же секунду, за силуэт хрупкий в сумерках цепляясь. Шаг аккуратный, — не так уж много места здесь было, — вперед, к нему, чтоб опуститься рядом, плечом к плечу. Если, конечно, можно. Об этом якша взглядом и спрашивал, а Венти, не оборачиваясь и смотря на заканчивающееся в бутылке вино, кивает только. Молчание царило несколько томительных секунд, пока бард смешком его не прервал. И смешок мог показаться беззаботным, но было в нем что-то ещё, что-то, что Алатуса беспокоило. Помимо этого было ещё несколько вещей, например хрупкость архонта, отчего-то чересчур в эту ночь явная. — Прости, что тебе пришлось меня искать. И за… Ну, — Венти полупустую бутыль приподнимает, и устало позволяет себе завалиться на адепта. Совсем немного. Сяо и не против, хоть и вздыхает. И запах алкоголя сегодня вытерпит, и что бы то ни было ещё. Сегодня можно, сегодня — важно. Даже неловко сделалось оттого, что он застал его таким, каким наверное, он позволяет быть себе лишь наедине с самим собой и собственными воспоминаниями. — Ничего. В этот день… я и должен был найти тебя первым, разве нет? Вопрос повисает в воздухе. Венти поджимает губы, языком подбирая с них послевкусие вина. Вздыхает: устало, и усталость чувствуется в их касании рук призрачном. — Не ожидал, честно, что ты придешь сюда, — вместо ответа говорит шепотом бард, да и льнет ближе. Веки прикрывает. — А не должен был? Кажется, ты хотел побыть… один. — Глупый, нет-нет. Твоя компания все равно куда приятнее моей собственной. Длинные, измученные мозолями пальцы от игры на лире, находят ладонь чужую. Медленно вырисовывают образ нежный, игриво от перчатки избавиться пытаясь, и у барда это получается, пусть с попытки далеко не первой, ведь якша сначала сопротивлялся самую малость. Отбирает её, Сяо фырчит на это, а на то, как сплетаются пальцы внезапно и уверенно со стороны архонта, полуулыбки влюбленной несколько, — ей он тоже у Венти научился, не скрывает. И вино, казалось, барда уже не интересовало в должной степени. Внимание якши в эту ночь драгоценнее было многократно. И было кое-что ещё. Сяо просит шепотом, — “прикрой глаза”, — и исходящую от него неловкость наравне со смущением Венти заметил бы за метры, а сейчас любопытство даже огонек в изумрудных глазах пробудило, которого адепту так не хватало, как и взгляда не скорого, а такого, как сейчас, внимательного. Глаз уже хищных по-доброму, искрящихся, архонт с партнера не сводит. Оборачивается к нему полностью, и со вздохом кротким, — “хорошо”, — и прикусом губ обветренных, жмурится до искр в глазах. Чувствует и слышит дыхание горячее, щекочущее. От нетерпения губы свои кусает куда сильнее. Руки адепта касаются волос трепетно, косичек растрепанных за день, и тяжесть незнакомую бард подмечает. Сяо возится с минуту, может больше чуть, и Венти снова дыхание его на щеках своих ощущает. Оно обжигает, а потому кожа — алеет. Кажется, ещё чуть-чуть и кончики волос засверкают небесным, и сделать он с собой ничего не сможет. “Вот… все.” — размыкаются густые ресницы, и изумруд встречается с золотом. И смотрят они в глаза друг друга недолго, пока Алатус первый дистанцию прежнюю не возвращает, глаза отводя в сторону, на что смеётся старший звонко, одновременно с этим макушки своей касаясь, и обнаруживая… венок из сесилий. И вспоминает он, как давно когда-то, держал эти огрубевшие пальцы в своих руках, учив обходиться его не только с копьем, но и со стебельками нежных цветов, как наблюдал за столь серьезным лицом, словно они вовсе не плетением венков занимались, а чем-то кратно важнее. И к этим, покрытым шрамами от вечной войны рукам, непременно хотелось коснуться губами, осыпать касанием легким и ветреным, унести с них возможную тяжесть. Глупая улыбка трогает губы. Пальцы касаются свежих лепестков, опускаются ниже, к косам, где к тому же, вплетены оказываются и маленькие, сверкающие бледно-синим, цветы. Венти даже не сразу вспоминает, где видел их в последний раз. — Я подумал, — подает Сяо голос хриплый, — они тебе… к лицу. И рука, что важно было, — без перчатки, щеки его касается робко, и Венти с теплом желанным расставаться был не намерен, льнул упрямо ближе, словно кот, проносится у Сяо в голове, что выглядело иронично. И что адепта совсем из колеи выбивает, так это то, как бард в немой благодарности до шрама на ладони дотрагивается поцелуем, и выдыхает тоже в ладонь, опаляя. Глаз избегал, а на дрожь в пальцах этим вызванную, хихикнул, и Алатус снова себя на том ловит, что ветром оказывается очарован. В очередной раз, который век спустя. — Ты достоин подношений и куда более ценных, чем… Венти щиплет его за бок, договорить не даёт, и пользуясь этим, такое еле уловимое касание губ на губах чужих оставляет, чтоб время для себя выкрасть, и, за ухо заведя прядь, произнести шепотом: — Единственное, о чем бы хотел я тебя попросить, птенчик мой, так это… Косички дернулись, движеньем ловким он поправляет венок, отпрянув, и глянув на адепта так хитро, так по-лисьему, и продолжает. — Встретишь со мною рассвет, сыграешь ли для меня на флейте? И, дыхание выровняв наконец, справившись с эмоциями нахлынувшими, Сяо знал, что не откажет. Обычно, он бы упирался, но не то чтобы побоялся, нет, смутился скорее, но сейчас он и подавно отказать не мог, даже для виду. Может, поцелуи были слишком сладкими, и может, бессмысленно было отрицать очевидное.       Лепестки сесилий были особенно нежными в эту ночь.