Часть 1
2 августа 2021 г., 04:10
— Ну, знаешь!
«Знаю», — Думает Намджун, — «Поэтому и веду». Но говорит по-другому. Он всегда так делает: сначала хорошенько думает, а только потом делает или говорит. Хён отличный человек и примерный студент. Именно это в нем ценит Чонгук. Смотря на него, хочется стараться еще усерднее. Но сейчас он его очень бесит.
— Чонгук, это всего лишь кафе. Там нет никому дела до нас, туда все ходят учиться. Все! И мы сольемся с толпой, как ты любишь. Сядем в дальнем углу и не станем высовываться. Обещаю. Когда я врал тебе? — Чонгук не может припомнить такого эпизода, поэтому просто продолжает молча дуться. Аргументы кончаются. Время тяжелой артиллерии.
— Тебе меня не жаль? Я только начал терапию, а ты тащишь меня в людное место после другого людного места. Как по-твоему к этому отнесется мой псих? — Так Чон ласково зовет своего врача-психолога, — Скажу сразу, он вряд ли погладит тебя по головке. — Ой, что-то подсказывает, что и это оружие не работает на Мистере Беспощадность. Джун поправляет свою кепку, громко вздыхает, будто разочарован. Или просит прощения за следующие слова — пока непонятно.
Друг, лучший на свете друг, одновременно с этим мудрый отец, сильный старший брат, заботливый учитель и просто очень порядочный человек. Да, все верно — каждый взгляд Чонгука на него не может скрывать свое восхищение. Это все, конечно, замечательно. Однако сейчас на него невозможно не злиться. Кому, как не Намджуну, такому всему порядочному и замечательному, должно быть хорошо известно обо всех диагнозах и патологических страхах Гука!..
— Понимаешь, тебе все равно придется пойти. Зачёт завтра, сам ты не разберешься, даже если ночь спать не станешь. К тебе нельзя. Мать. Ко мне тоже не получится — знаешь почему. Поэтому лучше тебе мирно согласиться и поскорее погрузиться в математику. Ты мгновенно забудешь обо всех тебя окружающих, стоит мне открыть тетрадь и, разумеется, получить свой кофе. — Все время, пока говорил, старший неотрывно смотрел в глаза Гука, стараясь вызвать у того муки совести. Но ее, в цепких из-за липкого, холодного пота лапах, удерживает и душит его главный враг. Огромный, зловонный, мерзкого вида монстр.
Социофобия. Он точно знает, как она выглядит — он неоднократно визуализировал это чудовище у себя на закрытых веках, на холстах, в дорогущей программе для художников. Говорят, когда страхи рисуешь — становится легче. Но это, видимо, не для Гука.
Это началось очень давно — года четыре, не больше ему было. Все детство родители были на заработках, занимались своим бизнесом, так что Чон их почти не помнит в это время. Зато, его воспитывала бабушка. Из-за старости ей не очень-то хотелось мотаться с внуком по местам, где он может найти себе друзей-ровесников, а отпустить одного, даже на площадку под окнами, не позволяла память о неспокойных временах, когда детей воровали прямо под носом у взрослых. Да и не дай Бог что с дитяткой приключится без неё?!
Именно поэтому она, показывая в окно на играющих детей, говорила Гуку, какие все злые и плохие, страшные, невоспитанные, как у них там плохо и прочие не связанные с реальностью вещи. Тем временем, Чонгуку исполнилось 6. Время для школы. И тогда-то, не вовремя очнувшиеся родители распознали первые тревожные звоночки.Класс быстро выбрал изгоя. Нет, его не били, не опускали головой в унитаз и не насмехались открыто. Чон не умел общаться, не имел представления, как заводить друзей. А его в таких вещах просвещать было некому. Да, у него не ладилось с людьми, зато он был невероятно усидчив и любопытен: он обожал учиться, но еще больше он обожал рисовать. Во все свободное от школы время он то и делал, что тренировался, выплёскивал какие-то желания и фантазии на бумагу, а затем понял важную вещь: он может передать белому листу перед собой абсолютно любую эмоцию. И родители нашли золотую жилу в его таланте: всячески откупались дорогостоящим оборудованием и материалами, предлагали обучение в самых престижных институтах Кореи, но это их сыночку было безразлично. Никакие подарки не заменят родителей для ребенка, которым Чон никогда не станет.
Никакие подарки не заменят внимание к ментальному здоровью, которого у Гука уже не осталось.
Бывало, он часами просиживал за книжками или компьютером, забывая о еде и сне. Разумеется, в школу он ходил, даже старался быть первым в учебе, что получалось, но плохо сказывалось на итак ужасных отношениях со сверстниками.
Он слыл «зубрилкой», «ботаном», «лохом». Хотя нет, таким он не был. Он был очень легким на подъем маленьким парнишкой, невероятно болтливым и любопытным, обожал видео-игры и неплохо разбирался в современной музыке.
Но этого никто знать не мог. Кроме Джуна.
Ему стоило лишь однажды сказать «привет!», как вся неуверенность приобрела характер приятной дрожи перед большим авторитетом. С Чонгуком такое было в первый и последний раз в жизни.
Он помнит этот день так досконально, как не помнит вчерашний. Это стало самым важным днем в его жизни — с этого момента она круто поменяла свой ракурс.
Городской конкурс рисунков, на который, разумеется, Гука стоило титанического труда вытащить. Столько стресса детский организм еще не видел: маленькое помещение выставочного зала, толпища самого разношёрстного народу, не самая лучшая, (по его мнению тогда), картина, возле которой нужно было стоять и ждать жюри, состоящее из знаменитых художников его города, которые не боялись кинуть резкое словечко даже ребенку. Страшный сон любого социофоба! Иногда ему и вправду снится в кошмарах этот день, хоть он и считает его лучшим в своей жизни. А лучшим он стал, когда спустя несколько часов, одну паническую атаку и награждение, он увидел его. И не просто увидел: тогда еще совсем юный Намджун выиграл этот конкурс, забрав и первое место, и гран-при, обойдя даже взрослых художников. О, для Гука он был сродни Богу!..
И каково было его удивление, когда тот сам подошел к нему и, просто поздоровавшись, не назвав ни имени, ни спросив имени Чона, стал непринужденно вести свой монолог о том, какой сегодня был тяжёлый день, какие картины ему понравились, а какие незаслуженно забрали призы… И Чонгук перестал замечать толпу, перестал замечать страх или дискомфорт, перестал обращать внимание на любые внешние раздражители. Он просто смотрел под ноги, слушал хёна, иногда кивая или смеясь на его слова, и вдруг сам неожиданно стал что-то рассказывать, активно расспрашивать и бурно реагировать. Они гуляли целый вечер после конкурса, найдя друг в друге идеальных собеседников. Только начав прощаться, ребята назвали свои имена. И договорились на следующий день встретиться у Гука дома, чтобы поиграть в компьютер, которого у Джуна никогда не было.
С этого самого дня они совсем неразлучны — пусть Ким был, хоть и допустимо для дружбы, старше аж на два года, это вовсе не мешало вместе играть, рисовать, учить уроки, даже гулять в особо «хорошие дни», как их называл Чонгук (в такие дни его психика давала «здоровый сбой» и он чувствовал себя лучше).
Пролетели года: закончилась школа средняя, заканчивалась для Кима и старшая. Настал момент, невыносимый для младшего: его «самому лучшему хёну» придётся уехать учиться. Взрослея вместе, вместе преодолевая проблемы абсолютно разного характера и сложности, они настолько притёрлись, что не видели жизни, где их друг для друга нет. И, как высший из умов человечества, творческий и закрытый Чон пошёл за общительным технарём Намджуном!.. Что было не особо плохим решением, ведь он любил компьютеры и неплохо разбирался во всём, что их касается. А быть художником он сможет всегда — ведь никто не запрещает ему и дальше рисовать и развиваться.
Да, никто не запретит ему рисовать. Но это он может делать без особого труда, где и когда угодно. Например, на парах по математике. А теперь он так же, без труда и чужих одобрений, может завалить экзамен — и поделом ему. Но тут Намджун! А он не сможет оставить Гука без знаний, как бы тот не упирался.
— Мы правда-правда сядем в дальнем уголочке. И никто нас не увидит. — Джун осторожно приближается к Чонгуку всё ближе и ближе, пока в конце концов не берет за руку. Этот жест для них привычен — быстро и качественно помогает успокоиться.
— Обещаешь? — эти воистину огромные, светлые, словно у оленёнка Бэмби глазки смотрят старшему прямо в душу, и никак им не противостоишь. Гук сжимает чужую ладонь и поднимает взгляд. Но что-то в этих чёрных омутах не так…
Ах, чертёнок!
Ни капли искренности. Озорные всплески того гляди выпрыгнут на смотрящего со стороны, закружат, завертят — очнёшься уже в момент, когда тебя, простачка, обернули вокруг пальца.
Но так уж и быть — для благого дела можно дать им подумать, что это работает.
— Обещаю. Сядем у самого туалета, где никогда никого нет, — Джун убирает свою руку, вместо этого протягивая мизинчик, — А ты тогда обещай не бояться.
Гук мечется. Заманчиво. Ким редко соглашается на такие крайности, а уж если сам предложил — это куда записывать?! Скажешь — не поверят. Однако страх не спешит никуда: он подождет самого ответственного момента. За него ручаться нельзя.
Псих учил. Псих просил. Псих за психом разговаривали и умоляли, отбивая любое желание говорить еще как минимум на жизнь вперед. Наговоришься, аж тошно. Полезного, конечно, тоже очень много: техники иногда срабатывают. Ваше время! Время бороться со страхом.
Была — не была!
Чонгук уверенно пожимает чужой мизинец своим, и они берут курс на заведение.
***
Звенят ветряные колокольчики, оповещая персонал кафе о прибытии новых посетителей. Из-за стойки вылез бариста, но больше мало что поменялось: обстановка кафе была максимально расслабляющей и домашней. Лёгкие, мелодичные разговоры, словно музыка, снующие официанты в приятных кофейных фартуках, запах свежей выпечки, приглушённый желтоватый свет и текстиль диванчиков — всё это создавало приятную, даже чарующую атмосферу. Столики находились в одном большом зале, но, тем не менее, были строго отделены друг от друга — где-то большим цветком, где-то подобием шторы, а где-то за большой спинкой дивана ничего и не слышно, и не видно. Пока Гук, которого начинало знатно потряхивать, рассматривал контингент и «куда бы затеряться», Намджун не терял времени — подошёл к прилавку-кассе и заказал себе кофе. Чону сейчас бы ничего не помогло, именно поэтому он просто мнётся вокруг стойки, пытливо заглядывая за каждый столик. Никогда нельзя знать наверняка — вдруг кто-то уже смеется над тобой? Обсуждает неудачное сочетание огромного белого лонгслива, чёрных джоггеров и берцев? А может, они узнали его из универа, и треплют всему кафе, каждому официанту: «он ненормальный, постоянно молчит, чиркает что-то в блокноте и ни с кем не общается, кроме странного всезнайки-страшекурсника». Но Джун уже ведёт его — о, чудо! — к той самой двери с табличкой «WC». ВатерКлоусед! Любимый! Казалось, никогда еще Чон так не радовался туалетам. Столики постепенно исчезали из виду, а это значило, что исчезали и они — и Гук вновь не ошибся — возле туалета сидеть никто не желает. Никто, кроме него. Джун стал снимать рюкзак и выкладывать на стол пособия, самоучители, сборники задач… Время потеряло счёт. Оно просто текло себе, как ему вздумается — иногда нарочито медленно, когда надо быстро дать ответ, а иногда наоборот, слишком быстро — особенно если объясняет Джун. — Прошу прощения. Нужда зовёт. — С каменным лицом внезапно заявляет Ким, и удаляется в близлежащую дверь. Вот теперь правда страшно — Гук начинает вновь оглядываться, пытаться разглядеть и по губам прочитать, о чём судачат девчонки за самым ближним к ним столиком. Время снова будто карамелизуется, и из чего-то сыпучего превращается в тянучку. Математика уже не увлекательна, более того, это последнее, о чём бы мог думать сейчас Чон. А в кафе стало немного больше людей — время достаточно позднее: работающие вернулись с работы, ученики освобождались от уроков и стекались на улицы. В зале включили гирлянды и фонарики, свисающие с потолка в виде ламп накаливания. Официантов стало больше — коричневые фартучки носили разносы с посудой, поливали растения, с милыми улыбками принимали заказы. Один такой парень стоял прямо возле стойки, словно у него не было никакой работы. За штатной формой выглядывала яркая, цветастая рубашка, переливающаяся на искусственном свету — видимо, ткань атласная. Она была кокетливо расстёгнута на несколько верхних пуговиц, и проглядывала кожа его обладателя — непривычный для Кореи сицилийский, карамельный загар, аккуратные ключицы и блеск золотой подвески. Стеснения отошли на второй план, их затмило одно большое любопытство. Гук стал активно разглядывать этого парня, без зазрения совести пялясь на него. А пялиться было на что — Боги, таких красивых парней Чонгук еще никогда не видел! Темные волосы средней длины, сережки в ушах, хитрый, заигрывающий взгляд, который он то и дело бросал по сторонам, поза (просто длиннющих!) ног в обтягивающих чёрных джинсах — всё это выдавало в нём что-то необычное, флиртующее каждой частичкой естества — и Гук соврёт, если скажет, что не засмотрелся. Он, видать, как и рассчитывал обладатель всего этого, повёлся на все ловушки официанта. У него, кажется, кризис ориентации. А спасать некому!!! И не надо. Ему и пялиться на какого-то абсолютно левого парня совсем не плохо. Даже очень хорошо и красиво. Если его кто-то спасёт, или, упаси боже, увлечет обратно в математику, он, с вероятностью в сто процентов, ужасно расстроится. Не спасайте его, пожалуйста. Красивейшие, без преувеличений, лучшие ноги в жизни Чонгука, внезапно повернулись в анфас и зашагали. Он медленно поднимает взгляд, и, когда сталкивается с чужим, уже поздно — он настолько непозволительно близко, что Чон может разглядеть в нём все: родинки, мелкие шрамики, разные веки… А глаза у этих ног… Подождите-ка. Бабочки с его рёбер резво пустились в пляс, то и дело щекотя, задевая крылышками грудную клетку. — Здравствуйте. Вы уже определились с заказом? — Да, всё верно, это именно его губы размыкаются в такт словам. Значит, этот низкий, словно бархатный голос, принадлежит ему?! Бог несправедлив. Зачем он так подставляет его?! И, ничего необычного — бабочки, сердечки — всё это мило, но забыть свою основную беду не получается. Что там говорил Гук? Страх подождёт самого ответственного момента. Или человека… Несложно понять, что творится в голове у Чонгука: каша. Вонючая, серая каша из мозгов. И эта каша одновременно скована страхом, возбуждена, восхищена, поражена, и, кажется, успела влюбиться. Никакие мысли не встают в последовательность слов. Такое Гук не репетировал!.. Тем временем красавчик моргает своими очаровательными глазками и терпеливо ожидает. А наш герой-социофоб просто молча нервно потеет! Прелесть. Перед зеркалом он репетировал какие угодно фразы на такой случай: «нет, спасибо», «да, латте пожалуйста», да что чёрт возьми угодно, но вот единственное, что просится с языка, это... «Выходи за меня». Но выходит не это. — Какой большой нос… — Гук понимает, что его губы разомкнулись не в такт мыслям только когда ошарашенный «комплиментом» парень отпрянул от столика, за которым сидит горе-посетитель. Лицо красавчика брезгливо скривилось, и он выдавил: — Пошлю к вам другого официанта. Доброго вечера. — И, развернувшись, зашагал прочь, скрывшись в помещении для персонала. Что вообще произошло?! Почему он открыл свой рот в такой неподходящий момент, и такой вообще не подходящей фразой?! Да у него даже нос не большой!!! Накатившая неловкость, отступившая эйфория и чувство, что он навсегда отвернул от себя, возможно, первого ему когда-то по-настоящему приглянувшегося человека, стали давить с колоссальной силой. Чувство «хочу провалиться» усиливалось с каждой секундой втрое. Хотелось и правда куда-то уйти, только вот нельзя бросать Намджуна: тут и вещи его, и математика всё ещё непонятна. Как такое вообще могло произойти?! Даже теоретически последнее, что хотелось сказать этому красавцу — о несуществующем недостатке! Гук скатился почти под стол и накрыл голову, ныряя в руки. Приятная темнота помогала ему подумать, что он уже не здесь: дома, где неловко быть не может, ведь там он знает каждый уголок, и посторонних там не бывает. Его мелко трясло, и слёзы безконтрольными ручьями катились по ладоням и лицу. Внутреннее ощущение одно: он вот-вот умрёт — настолько сильно билось сердце и накатывала паника. Дверь туалета открылась, и Гука коснулись ладонью. — Не драматизируй, меня не было минут семь, — Джун прошёл на свое место за столиком, — Ты переигрываешь. Жалеть я тебя не буду. Давай, у нас нет времени. Чон поднимает глаза на хёна, и они полны. Слезами, страхом — не описать. Но из них буквально сочилась боль, о которой хён знает больше, чем любой Псих. Взгляд и без того всегда серьёзного Кима становится ледяным. — Понял. По дороге объяснишь. Собираемся, — И, вскочив, стал быстро собирать вещи. Именно за это — за беспрекословную поддержку и понимание — младший так сильно его уважает и ценит. Он всегда готов выручить, и знает, что именно ты чувствуешь, даже если сам ты пока этого не понял. Буквально через минуту Гук навзрыд плакал на плече старшего, спрятавшись за кустами изгороди от посторонних глаз. Ему лучше, но от трезвости сознания до него всё отчетливей доходит степень его позора. И да, он всё же влюблён. Терпеливо переждав буйный всплеск эмоций младшего, Джун напоил его водой и приказал говорить. На улице уже было совсем тихо — этот район не славится активной ночной жизнью. Людей почти не было, и они выбрали тихую лавочку, куда не попадает свет фонаря для того, чтобы поговорить. После нескольких больших глотков Гук по-детски вытер рот рукавом лонгслива, вдохнул и выпалил: — Я влюбился и наговорил ему гадостей. — Удивления на лице слушателя не последовало. Поэтому он смелее продолжил рассказ в больших подробностях. — Ты ушел… А там официант… Заказ, говорит, сделал? Ну а я… Нос, говорю, у тебя большой… Не знаю даже зачем… Он был маленький! — Гук эффектно на высокой ноте закончил свой умопомрачительный рассказ, и поник, уставившись на свои ботинки. — Ну, прям драма… Тебе бы извиниться перед ним. И попросить номер. Тут Гук не понял, что старший имеет в виду. Нет, правда, чего?! Номер?! После подобного позора? Да он ему на глаза попадаться не хочет! — Денег скинуть? — Тут Намджун не выдержал, и широко улыбнулся, насмешливо поддакнув: — Ага, моральный ущерб. Сделал парню комплекс на всю жизнь, хоть вешайся. — Но, увидев, как плохо заблестели глаза несчастного Ромео, тут же переменился. — Дурачок, я шучу. Нет, номер чтобы вы нашли друг в друге любовь всей жизни и закатили потом пышную свадьбу в Париже. Чонгук улыбнулся, утерев всё же ускользнувшую слезу. — С моей больной башкой только путешествий не хватало. Они посмеялись, и вскоре лавка опустела.***
Миновав спальню родителей, Чонгук крадётся в свою комнату. Дорогая аппаратура работает бесшумно, так что он включает компьютер, и вместо того чтобы спать, или хотя бы готовиться к экзамену, он пробует воссоздать образ своей несчастной влюбленности в виде портрета. На нём парень в той же рубашке, на фоне плодовых деревьев, кокетливо улыбается, и будто манит к себе спелым, струящимся соком по руке, неаккуратно растерзанным, но таким манящим апельсином. Напрочь забыв о будильнике, довольный собой Чон засыпает прямо за столом.
