Love under fear

      Экзамен по математике Чонгук успешно завалил, но быстро исправился — правильно говорят, что если первые два семестра ты работаешь на зачётку, то потом она будет работать на тебя. Преподавательница, увидев предыдущие оценки, быстро сменила гнев на милость, записав его в «должники». Пересдача, конечно, проще — не по знаниям, но людей уже меньше. Принимающий знакомый, и обстановка не такая гнетущая.       Вообще пойти в вуз на очную форму было, наверное, очень и очень спорным решением.       С одной стороны, разумеется, знания и всё такое. Дисциплина, расписание, контроль — это Гук любит. Но с другой — специальность, в которой он не сильно заинтересован, толпы, толпы ровесников и надменных преподавателей… Нужно отвечать, рассказывать, быстро реагировать на аудиторию в триста человек, которыепялятся, оценивают, осуждают за каждое слово…       Но у Чонгука есть одна особенность — несмотря ни на что, он умеет нравиться. Умеет договариваться даже с самым «тяжелым» преподом, и группа иногда на него косится — не все так могут. Записаться на пересдачу, закрыть долги, сдать какой-то публичный доклад наедине — мечта!       Во многом ему помогал опыт Джуна — друг быстро ввёл его в курс дела. И, несмотря на загруженность, всегда находил время на младшего. Дать старые конспекты, рассказать что-то про преподавателей, экзамены — для тревожного «первака» это уже очень много значит.       Но внезапно из понимающего и помогающего хён стал невыносимым — тащит его в это кафе по любому поводу, постоянно вспоминает про тот случай, уговаривает его спросить телефон пострадавшего официанта и даже однажды хочет взять на «слабо».       К чему приурочивалась подобная экзекуция, Чонгук понять не мог. Но всё это ему настолько опостылело, что он начал избегать Намджуна. Нет, серьёзно — видя его в коридоре он быстро ретировался в обход, не появлялся даже в столовой, отвечал на звонки только «по естеству» и отказывался от прогулок под предлогом невероятно тяжёлой учёбы.       Но, несмотря на то, что давление от старшего стало минимизировано, подобные мысли и сами стали всё чаще его посещать. Рисунки рисунками, но ведь не до конца жизни ему горько вздыхать о своей главной музе!       Да, он определенно стал ею — музой. Все работы стали посвящены ему, в каждом портрете без сомнений угадывались черты парня. Один раз даже приснился сон с его участием — жаркий пляж, горячая кожа, закатное солнце, и… название того коктейля. Даже сказать неловко!       Гук всерьёз думает, что если не закончит всё это, точно сойдёт с ума.       От желания.       Без сомнений, он влюблён окончательно и бесповоротно.       

***

      И вот, день настал.       Сегодня, или уже никогда.       Звон колокольчиков, запах выпечки и кофе, дерево и текстиль — ничего не поменялось. Кроме ощущения неловкости, в миллион раз усилившегося с прошлого раза.       Бариста улыбнулся, и Гук решил, что сначала стоит спросить, на смене ли тот, кто ему нужен.       — Здравствуйте! Что я могу вам предложить? — Милый парнишка, на вид даже младше его самого, улыбается без всякого труда, и тараторит не заученными фразами, а так, будто ему этот вопрос доставляет невероятное удовольствие.       «Socialanxietymoment», — Подумал про себя Гук, и шумно вздохнул, — «Репетируй, не репетируй — каждый раз неловко».       Самое ужасное, что чаще всего это не контролируется. Ты уверен, ты миллиард раз про себя повторил, что именно хотел бы сказать, но вместо связного текста из твоего рта вываливаются будто переваренные трижды его остатки. Это заставляет тебя по-настоящему начать трястись, ведь ты, считай, уже обделался перед кем-то по полной. Но надо продолжать. И чем дольше тебе неловко, тем хуже.       Но у Чона важнейшее дело! Оно требует всех жертв. Даже комфорта и психического здоровья.       — Да. А-а-а… Э-э…- Ну же, мысли! Кучнее! — Я ищу парня… Он… у вас тут работает?       Мальчишка вопросительно изогнул бровь.       — У нас много парней работает. Какой вам нужен?       Блять! По-другому не скажешь. Вот откуда он знает, что ответить?       — Ну… Такой… — Гука начинает слегка шатать от неловкости, и он хватает лямку рюкзака покрепче, — Загорелый… Высокий…       Лицо парня стало еще более озадаченным. Спустя несколько секунд он наконец выдал:       — Нет, такого у нас нет. Но, может, вы хотите подождать его здесь за чашечкой чего-то горячего? Вдруг я просто вас не так понял.       Да, всё возможно. И домашка с собой, и народу не много. Можно постараться высмотреть его среди снующего всюду персонала.       Его тремор немного успокоился, поэтому он более расслабленно попросил:       — Латте, пожалуйста.       Ни спустя час, ни три, Того Самого Парня Чон не заметил. А может, он намеренно его избегает? Потому что тот ему, всё-таки, не комплимент сделал. Вот и не хочет нарваться на подобное еще раз. Столик у туалета ему прекрасно содействует в слежке: он небольшой, самый слабоосвещенный, находится в углу, да и вообще, кто за едой хочет смотреть на что-то вроде двери уборной?       Наев на неплохую сумму от стресса и скуки, Гук уходит ни с чем, кроме пустых калорий и разбитого сердца.       Но нельзя так быстро сдаваться! Разве любовь не достойна сражений? Пусть даже и с самим собой. А такие битвы обыкновенно самые сложные.       

***

      Гук прекратил избегать невесть уже что надумавшего себе Намджуна, и они продолжили насаждать кафе вместе. Чон разобрался уже вообще во всем, чего так долго не понимал, и текущая учёба тоже стала занимать мало времени и сил.       Но они сидели. Сидели и общались, сидели и кушали по третьему пирожному за час (платит, конечно, Ромео), сидели и просто уже не знали чем себя занять.       Подобная слежка заняла у них все свободные вечера в течение почти двух недель.       Намджун стал отчаиваться на двенадцатый день.       — Слушай, ты прям уверен, что тебе это надо?       Гук кивнул, не отрываясь от консоли с гонками.       — А мне кажется, ты уже стал маятьсяхернёй. Он, может, вообще уволился. Вот я бы точно уволился после…тебя.       Чонгук с ужасным звуком впечатывает цифровой болид в ограждение, и кладёт голову на стол.       — Я понимаю, как это выглядит. Но он правда мне нравится. Да и извинения уже дело принципа…       — …Который я тебе внушил. Кончай давай, — Джун его перебил и пихнул под бок, и тот ойкнул, — Не в прямом смысле, а в смысле — с этим недо-сталкингом.       Но если бы вы лично знали Чонгука, то поняли, что подобным не переубедить его прямо-таки баранье упрямство. Если уж он во что-то упёрся — костьми ляжет, но сделает.       И Джун, увы, в курсе.       Больше он к Чоновским посиделкам не присоединялся.              

***

      Прошло три недели, и Гук, будто по приказу, всё ещё сидел на своем «законном» месте. Кафе стало для него таким же, как и дом — безопасное пространство и знакомые лица. Неловкости с персоналом больше не чувствовалось, наоборот — он был рад видеть на смене знакомые лица.       — Привет! Тебе как обычно? — Радушно встречает его парнишка-бариста, с которым Гук уже успел хорошенько подружиться. — У нас новости сегодня. Приехал с Европы какой-то пижон, официант новый.Шмотки брендовые, туфли от Гуччи, весь такой разукрашенный… — Казалось, Чиволь, (так звали парня), был раздражён. Чонгук впервые видел его не в настроении, и даже заинтересовался — кто так разозлил этого ангелочка?       — Да ладно? Тогда почему он работает у вас? Может, какой-то управленец?.. — Но внезапно Гука как током бьёт.       Это он.       Тот, кто ему нужен.       — Да нет, весь день стоит у зеркала в нашей коморке для персонала, фартук поправляет. И бэйджик так подписан… По-иностранному как-то.       — И что там написано? Может, я переведу? — Чон готов был напрячь все доступные знания мира, чтоб только узнать его имя.       — Да ничего… Набор букв. «KTH». Нет бы как все, хангылем, полное имя, так он решил выёживаться… Тоже мне, красавчик. Еще и не разговаривает ни с кем… Ишь ты.– Чиволь расставлял ценники на прилавок, и делал вид, что сильно-сильно занят, а не разозлён.       — Зачем такому крутому иностранцу работать официантом в малюсенькой забегаловке? — Гук стал сомневаться, верно ли он подумал? Всё ведь может быть. Да и тот парень, на которого он запал, вовсе не выглядел аки отпетый выпендрёжник. Даже наоборот, приветливый, заметил его в одиночестве и решил помочь.       — Да кто его знает. Только вот он не делает нихуя. Смена скоро кончится, а он в зал ни разу не вышел, — Чиволь впервые выругался при Гуке, и, выпрямившись над прилавком, стал расставлять капсулы для кофемашины за собой, — Идиот.       — Он как-то тебя обидел? — Нельзя быть таким злым просто так. У Чиволя явно была какая-то причина для такой сильной персональной ненависти.       — ДА! Обидел! — Парень вскрикнул, ударив по стойке с приборами кулаком. В зале повисла тишина — все посетители испугались шума. — Простите, — Произнес он в зал, и тише продолжил, — Обидел. Сказал, я ужасно выгляжу, и у меня нос плоский, как у бульдога.       Да. Это он. Как же сильно его задели необдуманные слова?!       Теперь Чонгуку совсем не по себе. Какие уж тут извинения? Какой номер?! Разве что Гук теперь может дать номер своего Психа. Для проработки травмы!       — Чиволь, у меня, кажется, ужасные новости. Парень взглянул на Гука большими, полными понимания и удивления глазами. — Он. — Они выдохнули это одновременно, словно не веря, что поиски Чона увенчались успехом. Чиволь только примерно знал, что у них произошло, но и этих поверхностных знаний было достаточно, чтобы убедиться, что Чонгуку правда нужен этот парень. В смысле, чтобы извиниться. В большие подробности его не посвящали. Гук и сам плохо понимал, что именно чувствует, поэтому данная деталь показалась ему незначительной. Ох, Чон! Как же ты ошибаешься… — Мозгов у меня нет, зато есть идея, — Чиволь спародировал монстра из мультфильма, — Я могу отпроситься на перерыв, а этого твоего героя поставят за прилавок вместо меня. Ты готов? — Он заговорщицки наклонился вперед, чтобы у их плана был шанс на исполнение. Готов? Готов — не то слово. Абсолютно не то. Гук не готов. Он много раз в своей голове говорил с ним — но, зная свои способности в социальном взаимодействии, угадать эмоции и слова собеседника кажется ему невозможным. Впервые в жизни нужно быть настолько готовым к спонтанным решениям, что начинает кружиться голова. Что он ему скажет? А что Гук ответит? Точно не про нос. Точно не про неземную красоту, шрамом оставшуюся на подкорке сознания Чонгука. А про что же? Извиниться. Извинись, дурак! Но прошло столько времени. Вспомнит ли такой, как он, про Чона? Не слишком ли много о себе возомнил неслучившийся Ромео? Вдохни поглубже, мы погружаемся, Чонгук! Даже если не вспомнит — хорошо. Значит, совесть Чоновская чиста. А если запомнил — извиниться и попросить загладить вину, раз на то пошло. Может, удастся уговорить его на обед вместе? Если к тому моменту герой-любовник не скончается от сердечного приступа и обезвоживания, потому что слишком много нервно потел… Как один человек может так запросто перебередить всю душу? И кому?! Чонгуку, что ли?! Которому всегда было до фонаря на девочек, сиськи, гулянки и веселье в компаниях? Его считали странным и зазнайкой не за красивые глазки — Гук не отличался ни дружелюбием, ни стадным чувством, оттого стадо считало его неблагонадежным своим барашком. И поступало так, как считало, что будет честно. Смотришь свысока? Люби падать и расшибать башку о ближайшую парту. Но настоящие причины его поведения не были им понятны. Они, тогда, в раннем подростковом, понятия не имели ни о социофобии, ни о панических атаках, ни о психотерапии. А Чон вот имел. И это было объяснять примерно так же, как если бы немой физик-ядерщик пытался объяснить свой предмет глухому первокласснику. Никак. Даже начинать не стоило. Вот он и не начинал. — Я не готов. — Позорно, зато — честно, — Но мне нужно это сделать. Чиволь только понимающие кивнул ему, жестом показав, чтобы сидел у стойки, а сам направился в дверь для персонала. Сердце выбивало такую макарену, что закачался бы и самый лучший танцор. Кровь в ушах глушит все окружающие звуки, отрезая его от мира, в глазах плывет и чернеет. Он покрепче хватается за барный стул, надеясь не свалиться в обморок. И в секунду, когда, кажется, он близок к фиаско, дверь нервно распахивается, впуская в зал нежный, и такой сладкий мираж. Ударившись в последний раз, сердце Чонгуково, не выдержав таких ужасных условий труда, решило уволиться. С криками, какие все неблагодарные, оно хлопает в грудной клетке, останавливаясь само и оставляя его организм без кислорода. И поделом! Глаза, уже еле выцепляющие из мути пейзажа хоть что-то, внезапно прояснились. Туман рассеялся резко, как по щелчку пальцев. Взгляд заякорили глаза, которые не могли не возвращать к жизни. Ярко-золотые, словно янтарь, словно язычки самого яркого и непокорного огня, они цеплялись за Гука так обжигающе, что удивительно, как тот еще не рассыпался в пепел. Удар, еще один. Сердце снова принялось за работу, да с таким рвением, что отзывалось во всем теле, и будто бы билось у него в животе. Желчь. Именно это слово пришло на ум первым, когда Гук смог распознать все черты идеального лица, и оно смогло рассказать ему о себе. Горькая, жгучая, ядовитая, она отравляла жизнь ее носителю. И если бы не Гук, ее не было! Стыд накрывал волной, сначала просто аккуратно щекотал пятки, но вот уже Чонгук захлебывается и багровеет. — Ты? — Шипят ему вместо приветствия, что, в целом, понимаемо, — Тебе хватает совести тут появляться? Он так и застыл в дверях, словно кошка, изогнувшись при виде обидчика. Вон, и шерсть уже дыбом стоит. — Я? Я не… — Начинает блеять Чонгук, и пытается собрать воедино все разрозненные мысли, — Я пришел извиниться, — Он чувствует, насколько вспотел, а его голос дрожит, — Давай поговорим? Он сглатывает, а неменяющееся напротив лицо почему-то вызывает мокроту на его глазах. Взгляд каменно-смоляных глаз внезапно черствеет, в нем уже нет ни злости, ни горести. Просто драгоценные стекляшки, как будто случайно оказавшиеся в глазницах красавца. Он переводит их на часы на стене, и, не возвращая Гуку удовольствие смотреть на себя, уходит в дверь, но, словно бы и случайно, бросает: — Иди к помойке. Буду через минуту. Что только что произошло? И возможно ли, что, переволновавшись, Гук оказался в плену у собственных галлюцинаций? Но послушно встает, на негнущихся ногах направляясь к выходу. Произошло вот что. Первое — его прекрасно помнят. Это одновременно и усложняет, и упрощает задачу. Второе — на него сильно обижены. Сильно — мало подходящее под эту ситуацию слово, но оно довольно емкое. Третье — Гук смог, слышите, смог! Смог сказать ему, зачем пришел, и чего хочет! И почти не мямлил! У помойки… Там, после всего, что наговорил когда-то, ему самое место! Эйфория от долгожданной встречи, горечь сожаления, опаление чужой ненавистью, предвкушение личного разговора — все это смешивалось внутри него таким ядреным коктейлем, что, казалось, он бы сейчас и лыка не вязал… Чонгук, ты на полпути к победе над собой, нужно собраться! Все это словно сон при температуре 39 — его бьет озноб, он весь в испарине, и такие стройные галлюцинации никак не могут быть реальностью. Что ты за холера такая, красавчик? Гук поймал себя на мысли, что и имени-то его не знает. Нужно спросить. Колокольчики над дверью звонко перезванивались, отмечая удавшийся план Чиволя. Спасибо ему! Время сосредоточиться на плане. Он огибает здание, где находится кафе, и замечает большой мусорный бак, и тут же — дверь запасного выхода, откуда персонал, по задумке, должен выходить, чтобы избавиться от отходов. Тут же неподалеку находятся и кусты, и лавочка — и он еще более явственно вдруг ощутил необходимость быть здесь, сейчас. Это не развлечение и не подкат. Это извинения за самый большой социальный факап в жизни Чонгука. Тяжелая железная дверь со скрипом выпускает молодого человека. В руке у него сигареты и пакет с мусором — полупустой. Краем глаза парень замечает стоящего Чонгука, но словно не хочет замечать — размашисто кидает пакет с мусором в бак, не спеша прикуривает сигарету, и только тогда окончательно мирится с мыслью, что разговор придется-таки начать. Про себя он, конечно, отметил, насколько тот волнуется — его потряхивает, он красный, как рак, мнет в руке край толстовки, а второй с силой сжимает рюкзак. На нем хорошие вещи, чистая обувь, сережки-гвоздики в форме звездочек и колец в ушах, небрежно прибранные под кепку волосы… Сынок каких-нибудь местных предпринимателей, не вовремя понявший, что попутал берега, разговаривая с персоналом вот так. Или дядя постарался и наказал заранее его обидчика? Но как он мог вообще знать обо всем, что произошло тогда на вечерней смене?.. Чонгук его размышлений не слышал, видел только оценивающий взгляд, словно щупающий, пробующий его на вкус. Каков ты, если тебя раскусить? — Так и будешь стоять молча? Я на тебя любоваться пришел, что ли? — Разбивает тишину официант, выдохнув едкий дым в сторону от Чона, — Выкладывай что хотел, мне нужно возвращаться к работе. Резко и по делу. Как Чонгук и хотел. Только вот не вяжется такой образ с аристократическими, утонченными чертами лица, строгой, но подчеркивающей достоинство одеждой, с флиртом, который излучает каждая частичка его существа. Не может он быть таким черствым. Ему просто нельзя. С шумом набрав воздуха в легкие, Гук набирается и смелости. — Извини, как я могу к тебе обращаться? — Ким Тэхен, — Он оперся на дверь спиной, делая очередную затяжку. Чонгук почтительно кланяется в пояс Тэхену (имя подстать обладателю — баланс между красотой и традициями). — Я прошу у вас прощения, Тэхен, и хотел бы объясниться. — Он выпрямляется, — Дело в том… — Мне плевать, в чем там твои дела. Ты же понимаешь, что так разговаривать с людьми, тем более, с персоналом, который тебя обслуживает, нельзя? Я вижу, — Он снова облизывает его взглядом, — Ты моложе меня, так позволь дать тебе совет. Будь вежливым со всеми. Никогда не знаешь, что за волк прячется в шкуре обычного официанта, — Он смачно тушит сигарету о стену, бросая ее на пол, — А я — тот еще волк, уверяю тебя. — Взгляд ледяной, и он отталкивается от двери, чтобы уверенно встать на ноги перед самым Чоновым лицом. За глазами — ледяная стена из обиды и претензий. Он не даст объясниться, но, может быть, если его выслушать — он отпустит? Решит не обижаться и жить дальше? — Как тебя там? — Кидает он. — Чон Чонгук. — Много чести. Чонгуки, поясни хёну, хорошо? У тебя было плохое настроение? Или мама тебя не воспитывала? Может, ты решил, что папочкины деньги все решат? — Он подступает ближе, так, что Чонгуку приходится сделать шаг назад. Его лицо так близко, что он снова оказывается в том вечере — запоминает самые мелкие детали, чтобы потом красочно их изображать, — Ну, уверяю тебя — деньги у меня есть. Как есть и чувство собственного достоинства, которое ты задел. Чонгук уже извинился, что Тэхен хочет услышать от него еще? Варианты кончаются, а паника едко оседает на корне языка — вот-вот случится непоправимое. — Я не буду опускаться до унижений, но ты должен понять, что о тебе говорит твой поступок, в первую очередь. О том, как тебя воспитали, какой ты человек… Чонгук зеленеет, и прикладывает руку ко рту. — Стыдно? Пореви мне тут еще, будь же мужчи… А-а-а-а!!! Его нравоучения прерывает струя рвоты, которую Чонгук так усиленно сдерживал. Желудочный сок обжигал рот, от неловкости хотелось просто провалиться под землю на месте, но он сам — цел, а вот Тэхен, благо, в фартуке, был весь в содержимом его живота. — Боже мой!!! — Крик Тэхена, казалось, переходит на ультразвук, — Что ты наделал?! Как мне теперь работать?! — Он ошарашенно смотрит на Чонгука, а тот, уже, наверное, по цвету ближе к асфальту, чем к человеку. И Ким успевает уловить этот момент — когда человек рядом превращается в куклу, будто по приказу злого колдуна оборачивающуюся в тряпочку. Белый, как первая ноябрьская снежинка, Чонгук обмякает на руках у собственного идола. Весь в рвоте, испуганный, с бессознательным человеком на коленях, Ким настолько растерялся, что слезы покатились сами. — Помогите, ну же! Кто-нибудь! Высокий, плечистый парень, наверняка думал зарулить в кафе, но услышав истошные крики на задворках, решает заглянуть, что там произошло. — Чонгук?! Парень падает на колени рядом со своим знакомым, берет его за лицо, снимая с колен официанта, укладывает на бок и громко зовет по имени. — Слушай, парень, мне надо идти. Вот, — Он достает салфетку из кармана, и пишет там свой номер, — Я очень беспокоюсь, но мне нужно привести себя в порядок, позвони, пожалуйста, и скажи, все ли с ним в порядке! Официант ретировался за дверь, а громкий хлопок заставил лицо Чонгука поморщиться. Ты как? Адекват? — Джун суетился, его глаза выражали только одно: беспокойство за лучшего друга. Чонгук не до конца осознает где он, что конкретно сейчас произошло, но положение подразумевает, что, ровным счетом, ничего хорошего. Постепенно события до отключки настигают его, и о Боже, лучше ему и дальше валяться без сознания! Хотел извиниться? Взять номер? Всю жизнь провести вместе и умереть в один день? Ладно, последнее, разумеется лишнее (хотя, кому лишнее, кому — очень даже хотелось бы!), но теперь ни о каких разговорах и речи не шло: да он будет обходить это место за километр! И в жизнь больше не будет появляться даже в этом районе! Изивинился? Извинился. Дал выплеснуть на себя скопившийся негатив? Дал. Теперь можно жить спокойно, не правда ли? Ой, неправда… Но это пока Чонгуку невдомек. Пока он пытается подняться и понять, как оказался здесь Джун вместо… Вместо… Тэхена? Теперь они знают имена друг друга! Ничего себе! Может быть, он найдет Тэхена в соцсетях?.. — Герой влажных фантазий пошел умывать свой передничек от твоей рвоты. И какого черта ты вообще тут делаешь? Я же говорил, надо завязывать было, еще тогда. Ни до чего путного твои нервы все равно не довели, как видишь. Слава всем богам, я решил тебя вразумить еще раз! И вовремя. — Он щупает шею другу, в месте, где хорошо чувствуется пульс, — Давление пока низковато, я думаю, ты и сам это понял. Встаем очень, я делаю акцент, оч-чень медленно, — он протягивает другу руку, одновременно поддерживая его корпус, — Если башка опять закружится, садимся назад. Благо, здоровья у Чонгука, по крайней мере, его физического аспекта, было предостаточно — молодой организм быстро пришел в себя, и через минуту они уже сидели на облюбованной в прошлый раз лавочке. Все еще немного зеленый, но уже соображающий Чонгук пил воду, а Джун, как мог, старался его подбодрить. — Смотри на мир позитивнее — он дал тебе свой номер! Чего? Чонгук уставился, ничего не понимая, а Ким спохватился — достал салфетку из кармана и победно, словно государственным знаменем, помахал перед его лицом. — Ну, по правде говоря, не тебе — а мне. Чтобы узнать, нужно ли утилизировать твой труп с помойки, или пока нет. Чонгук выхватывает бумажку, смотря на цифры так, будто видит впервые. Ну, или пытается запомнить их все с первого взгляда. — Осторожнее слюни пускай, лады? Второго шанса у нас не будет, скорее всего. Особенно после твоего праздничного фонтана… — Поняв, что сболтнул лишнего, Намджун сжал его плечо, — А может, наоборот — запомнит тебя навсегда. В романтическом смысле. Кто знает?.. Чон, так и не нашедший в себе сил оторваться от бумажки, достал телефон и на всякий случай сфотографировал номер. — Ким Тэхен. — Че «Ким Тэхен»? Кто Ким Тэхен? — Джун быстро сообразил, что к чему, — А! Этот что ли? Ничего себе. Может, расскажешь, что тут без меня было? Чонгук без лишних красок описал другу, какую «замечательную» лекцию выслушал, и почему она закончилась именно так, как закончилась. — Мне кажется, он вовсе не так прост, как тебе кажется. Это не официант, и не заместитель директора, и даже не просто заменяющий кого-то там… — Джун вперился в железную дверь, краешек которой было еще видно сквозь густо поросшие кусты, — Он что-то типа сыночка местного владельца. Ну или просто очень много из себя строит, не исключаю. — Он сказал мне, что «тот еще волк», — Чон начинает хвататься за ниточки, так учтиво расплетаемые другом, — И подумал, что я грублю официантам потому, что мой папа все разрулит. Очевидно, что на лице у меня этого не написано, а значит… — Это исключительно его личное мнение и, вероятнее всего, личный опыт такого вот «сыночка». — Закончил за него мысль Намджун, — Отлично. Только как был твой Тэхен напыщенный индюк, так и остался. Вместо того, чтобы выслушать, начал читать морали. Чонгук вздохнул. — На что, собственно, имел полное право. — Это когнитивное искажение, ему кажется, что если он — такой, то все — такие же, как он. И он уже все про всех знает — у себя в голове. Гук морщится. — Умные слова сейчас — лишнее, больше трех букв не перевариваю. Но общую идею уловил, — он медленно кивнул сам себе, — думаю, ты просто чертовски прав. — Пусть это было нечестно по отношению к тебе, зато — он сдал себя со все-еми потрохами. Мы знаем его имя, номер телефона, социальный статус и немного — склад ума, если такой есть. — Эй! Не говори про него так. — Чон пихнул друга в плечо, и тот засмеялся. — Вы даже толком не общались, а ты выгораживаешь его! Еще и дерешься! — Гук получает удар в ответ, немного сильнее, чем его собственный, и опасно кренится со скамейки в сторону асфальта. — Я думаю, мне нужен тайм-аут. Видел, что я вытворяю? Это точно ненормально, — Чонгук кивает сам себе, смотря в пол между кроссовок, — Либо я схожу с ума, либо?.. — Влюблен в какого-то придурка, который тебя с него сводит. В целом, я поддержу тебя в любом случае. — Джун откидывается на спинку скамейки, расслабленно выдыхая куда-то в небо. — Но и мне теперь интересно, что это за пижон такой, и куда ему вперлась эта работа? Будь у меня бабки, я бы дня в жизни спину не гнул. Просто. Рисовал бы, наверное, в комп играл. Прикольно же? Всегда удивлялся — куда тебя тащит твой х. — Никуда не тащит. Просто я хочу значить немного больше, чем их деньги. Немного больше, чем ничего, — Чонгук смотрит на друга, и тот косится в ответ. — Ну и дома скучно. Даже мне! — Он улыбается, хоть и вымученно, но ему явно становится лучше, что не могло ускользнуть от внимательного хена. — Если ты пришел в себя, то, мерси сильвупле, пошли отсюда быстрее! Я вообще-то поесть хотел. Если бы ты сейчас откинулся, я точно бы с голоду подох! — Вскочив на ноги, потягивается Ким, и, взяв Гука за капюшон толстовки, тянет за собой прочь.