***
Игорь считает Дубина наивным, слегка глупеньким, но не лишённым ума. Он смотрит на закушенную губу, на очки, съезжающие на кончик носа, на растрёпанную причёску и не понимает, почему ему
так хорошо от того, что Дубин сидит сейчас рядом — весь такой уютный и молчаливый. Может поэтому ещё и не понимает, почему как только он назовёт Дубина — Димой, его отношение к нему изменится;
их отношения изменятся.
Всё это кажется преступно сложно — проще холодильники искать, а под шумок бандитов допрашивать. Дубин рядом постоянно. Дубин рядом, какую-то чепуху несёт, а потом резко выдаёт умные мысли, после которых Гром хмурится, смотрит в пол и начинает обсуждать эту идею. Ведь Дубин не лишён ума.
Зачем таскает везде этот блокнот — не понятно. Не понятно, почему он
так к Игорю относится: слушается, ластится почти, кофе делает, рапорты пишет, зонтик носит, за проезд платит, бегает за бандитами; и всё делает
не с Громом, а
для Грома. Наивный такой, как будто никогда его не разводили в школе на щелбан или подзатыльник, что теперь он, как слепой котёнок, невидяще и не знающе тыкается в сторону Игоря, в его широкую мозолистую ладонь, словно ждёт похвалы, а на самом деле получает оплеуху.
По слякоти, прям по лужам, скачет, предлагает что-то; работают вместе. Игорь не понимает, почему он сильнее и громче обычного не кричит на Дубина (как на всех остальных), почему позволяет сесть к нему за один стол, почему наслаждается нежным запахом грейпфрутового мыла и домашней выпечки. В квартиру свою пускает, еду из его рук берёт, как верный пёс, хотя пёс здесь — только Дубин. Да, и не пёс он вовсе: скорее тот же котёнок, или утёнок. Хотя, скорее, он — домашний фикус.
Он почти физически ощущает колкую неприязнь внутри себя, которая появляется от предательства Дубина. Теперь он точно навсегда Дубин, потому что Димка, Димон, Дима не станет его выдавать. А вот Дубин — запросто. У Димы духа не хватит признать себя слабаком, ему не хватит силы воли добровольно оставить своё место, потому что здесь
он, Игорь; а вот Дубин силы духа не имеет, совести тоже, а вместо сердца — дубовые крепко забитые доски.
Но, наверно, это скорее относится к Игорю.
Когда
Дубин приносит ему чужую полицейскую форму, стыдливо пряча глаза и неловко отворачиваясь к стене, чтобы
снова (да, Гром видел, как парень пялился на его торс в его квартире) не смотреть на Игоря, у которого
если бы был хвост — однозначно бы стал метаться из стороны в сторон в груди что-то невесомо сжимает лёгкие, проводит внутри слабыми дуновениями, а во рту пересыхает. Он
та-а-ак благодарен парню. И так хочется это сказать-показать, а никак не получается. Не умеет. Не может.
И глаза у него извиняющиеся, преданные, разожжённые запалом. Его даже совестно закрывать в чулане, но всё, чем руководствуется Игорь, закрывая дверь на ключ,
там ему будет спокойно. Там его никто не поранит. Не сделает больно. Больно сейчас только Игорю за его действия, стыдно за прошлые бездействия. Но он прощается с Юлей и уезжает.
Он не позволит Дубину лезть
туда.
Но Дубин приходит, хоть и не просили. Помогает, хоть и не молили. Он, как Солнце посреди туч. Он дождик в жару, как это забавно и двусмысленно ни звучит в данной ситуации. И Игорь безмерно рад, что больше всего
он пострадал, а не парень; а парню просто рад: рад видеть закушенную губу, очки, съезжающие на кончик носа, растрёпанную причёску и, кажется, понимает,
почему так хорошо.
Игорь шнурует ботинки, медленно, слегка хмурится, словно находится в раздумьях, пока Дубин завязывает Сергея: привязывает к креслу, в несколько раз обернув гидравлический шланг и делая много-много морских узлов. Да, именно морских — Игорь знает.
— Вы мне жизнь спасли. — замолкает. Словно думает. — Дважды.
— Ну, да. Друзья в беде не бросают, и всё такое…
Говорит на «отвали», но в его голосе скользит плотно прикрытое
мне так приятно это слышать, Игорь; мне так приятно! А Игорю-то как приятно.
Юля почти со скучающим видом лежит на диване. Пока Дубин заканчивает завязывать последний узел из шланга, Игорь, хромая, подходит ближе.
— Я был не прав. — говорит смущённо и немного растеряно. — Без вас бы я не справился. Напарник.
Дима — уже не Дубин, потому что Игорь
меняет их отношения — поражённо смотрит на протянутую руку. А потом пожимает её, цепляясь крепко за ладонь.
Рядом покряхтывает и смеётся Разумовский, а затем поворачивается в своём кресле. А у Игоря радостная улыбка.
— Ну-у-у… — мямлит сквозь лыбу. — Может поцелуетесь ещё?
И Дима резко руку выдёргивает.
Ну, а Гром злой, противный, с выветрившимся адреналином и чувством
я всех всегда сделаю, ведь я здесь самый крутой. Хватает Диму за воротник этой ужасной голубой рубашки, тянет парня на себя и сам наклоняется вниз. Целует прямо в губы, ощущая запах тепла и выпечки слишком ярко.
Наверно, это и поцелуем не назовёшь, но Игорь просто не может назвать это по-другому (других поцелуев у него не было уже давно, чтобы отличить поцелуи от не поцелуев): он быстро, смазано и слегка неловко прикасается к губам Димы, задевая его нежную кожу усами и щетиной; простое мягкое прикосновение, которое не поцелуй для других, а для Игоря —
изменение отношений уже во второй раз. Он выясняет, что ещё от Димы пахнет ромашкой и мятной жвачкой.
Дима слегка перепуган, неловко одёргивает плечо, которого случайно касалась рука Грома, державшая его за воротник, и краснеет всем лицом. Похож на невинную барышню, а Игорю очень хорошо от этого поцелуя. Ему приятно было чувствовать мягкие губы, ощущать успокаивающие запахи домашнего человека и видеть зелёные глаза, в которых шок смешивается с удовольствием.
— Гром, это была шутка!
У Разумовского истерика. Такая натуральная и живая. А глаза из жёлтых становятся голубыми. И вот перед ними уже не Чумной доктор, а самый настоящий Серёжа Разумовский, синие глаза которого застланы пеленой слёз, когда его сажают в полицейскую машину.
И то, насколько страшно становится Серёже — так же страшно Диме. Игорь это видит и отводит его в сторонку, пока Прокопенко порядки наводит.
— Прости.
Выдыхает, вместе с исчезающим страхом парня.
— Это действительно была
просто шутка. — мнётся слегка, рассматривая нахмуренный лоб. — Можем всё оставить шуткой.
— А я сам давно хотел это сделать.
Поправляет очки на носу и чешет затылок. И рядом с ним безмерно хорошо. У Игоря даже дыхание слегка сбивается.
— Можно? — он удивительно деликатен.
— Да. — а Дима до чёртиков взбудоражен.
Снимает чужую кепку, мнёт её в руках и прижимает к груди. Игорь кладёт свои шершавые ладони на мягкие бледные щёки (которые, сразу же, даже в темноте заметно, пылают) и медленно наклоняется. Выдыхает на малиновые губы, которые Дима коротко облизывает кончиком языка, и медленно и так чертовски правильно прикасается к ним в поцелуе, что, кажется, пора Разумовскому оды хвалебные петь. Спасибо за шутку.
У Димы безумно мягкие губы, без трещинок и царапин, тогда как у Грома — сухие и обветренные. Игорь нежно повторяет этот поцелуй, затем ещё раз, так и не убирая рук с чужого лица, а ему на плечо ложится крепкая бледная ладонь. Ладонь художника, рисующего его, Игоря, в блокноте: карандашом, грифелем, пастелью, ручкой и даже фломастерами.
Вкус мяты, зелёного чая и лимона смешиваются на губах у Димы, а для Игоря всё это такое близкое и уютное, что становится ещё лучше,
ещё приятнее и ещё нежнее.
Дима не домашний фикус — Дима личная шуточная звезда по имени Солнце.
***
