Let’s go up in flames

«Этот парень душу самому Дьяволу продал за умение выуживать информацию!»

«...Если он сел к тебе за стол и предложил выпить — тебе пиздец, чувак».

«Сам ему все расскажешь, как миленький…»

И еще дюжина самых разных слухов и домыслов. Не все из них правда, не все из них — ложь. Кайа и сам не особо стремится развенчивать что-либо, лишь смотрит хитро и внимательно, покачивая в пальцах бокал с вином, но и свое место покидать не спешит, выдерживая установленную дистанцию. Дилюк вспоминает все эти слова всякий раз, как ловит на себе взгляд Кайи, но почему-то не может заставить себя уйти, хотя его в «Короне Севера», объективно, ничто и никто не держит. Раньше это было статусное заведение, куда приходили только люди высшего сорта, истинные небожители, спускавшие огромное количество денег на восхитительные шедевры кулинарии и лучшее в стране вино — семейство Рагнвиндр из поколения в поколение на своей винодельне справлялось со своей задачей, как никто другой. Впрочем, оно держит установленную им же марку до сих пор. Роскошь, истинная свобода во всем, честь и достоинство — вот, что собой представляла «Корона Севера» раньше. А потом все изменилось. Сейчас никто из жителей не может сказать, в какой момент некогда едва ли не центр мира превратился в бледное подобие самого себя, пристанище маргиналов всех мастей и место, куда стекалось чуть ли не все зло вселенной. Сейчас никто не может сказать, каким образом в недрах этого заведения потерялся Кайа Альберих — человек, который совершенно точно не должен был здесь находиться по мнению очень многих людей и завсегдатаев, но почему-то все-таки находился. Статный, откровенно привлекательный молодой человек, цепляющий на себя взгляды любого окружения, он был создан для внимания и роскошной жизни, для роли какого-нибудь восточного принца из сказки, но вместо этого просиживал свою очаровательную задницу за барной стойкой, составлял компанию посетителям, а иногда и вовсе пропадал с ними на верхних этажах. Ни для кого не секрет, что Кайа — проститутка, та еще блядь, причем не только по роду деятельности, но и вроде как по характеру, правда, последнее доказательной базы не имело, так как Альберих старательно выстраивал вокруг себя стены и напяливал маску за маской, прячась от мира. Поэтому никто не мог сказать, какой он человек. Нет, у него наверняка были друзья и близкие люди, — во всяком случае, в это хотелось верить, — но здесь они не появлялись, а значит, не могли составить картину: каким же мог быть Кайа за пределами этих стен. — Скучаешь? — Дилюку кажется, что он слышит сквозь весь этот непрекращающийся гам, как тихо звякнула сережка в ухе, настолько Кайа садится близко, беспардонно проникая в чужое личное пространство. От Альбериха пахнет вином, немного женскими духами, словно к нему продолжительное время прижималась какая-то очередная дама, и очень — очень — холодной мятой. Не тот синтетический ментоловый запашок, как от конфет, а настоящей перечной мятой. Дилюк помнит, что мама его давным-давно выращивала такую в саду, с улицы через окна всегда несло прохладой и свежестью, а иногда прислуга приносила по вечерам сладкий мятный чай. Приятные воспоминания детства накрывают с головой, да так, что Рагнвиндр неосознанно подается чуть вперед, вдыхая полной грудью, и лишь спустя мгновение понимает, как это совершенно тупо выглядит с его стороны. Дилюк хмурится, вновь отодвигается назад, сохраняя широкий разворот плеч и идеально ровную спину, усердно делает вид, что ничего не было, а Кайа и рад смолчать. Он все еще смотрит внимательно и улыбается этой своей «улыбкой Джоконды» — загадочной и неуловимой. Только голову рукой подпирает: — Ты будто палку проглотил. Все нормально? — Все прекрасно. — Заметно, — Кайа тянет слова, улыбка его становится еще шире, в то время как Дилюк окончательно мрачнеет, — но тон можно было выбрать и попроще. Впрочем, не мне тебя отчитывать. Кайи слишком много, и Дилюк испытывает какое-то подсознательное желание спрятаться, уединиться, поэтому неудобно ерзает на высоком барном стуле и пододвигает к себе свой стакан с… — Сок? Серьезно? — Рагнвиндр вскидывает руку и отталкивает чужую кисть, не давая нагло окунуть палец в содержимое стакана, но даже без «дегустации» становится ясно, что наследник самой знаменитой винодельни явно не за выпивкой пришел. Дилюк молчит, не считает нужным отвечать, отводит взгляд и старательно делает вид, что не замечает. Кайю это, кажется, не сильно огорчает: он продолжает мурлыкать себе под нос заводной мотивчик какой-то ужасно веселенькой песни и крутит в пальцах старую монету, ценность которой на глаз определить довольно сложно, так как нумизматикой Дилюк никогда в жизни не увлекался. Мутный от времени металл мелькает то в одной ладони, то в другой, пока Кайа упирается локтями в край стола и просто сидит рядом, даже не смотрит по сторонам, казалось бы, глубоко увлеченный процессом, но вместе с этим Дилюк замечает в этой застывшей позе что-то еще. Словно бы Кайа постоянно слушает свое окружение. — Ценная? — Альберих даже не вздрагивает, словно бы ждал этого вежливого, но полностью лишенного интереса вопроса, только пожимает плечом неопределенно. — С какой стороны на это посмотреть… — А с какой ты смотришь? — Слишком много вопросов, радость моя, не находишь? Так я тебе и сказал. Их неловкое молчание, периодически разрезаемое глупыми фразочками из разряда придирок, затягивается, и в один момент Кайа просто дергает из стопки салфетку и, выцыганив у бармена ручку, размашисто наискосок выводит ряд цифр, похожих на номер. — Знаешь, если ты вдруг уйдешь отсюда...без подружки, и тебе, например, станет очень скучно...напиши мне. Придумаю, что с этим сделать, — улыбка выходит очаровательной, но вместе с тем очень холодной, почти колкой, словно само по себе очевидное предложение срывается с языка привычно и просто, но без явного на то удовольствия. Кайа уходит первым, оставив после себя воспоминанием яркий аромат сладкой мяты. Он знает, что Дилюк ему так и не напишет.

***

— Что ты здесь забыл? — Дилюк ставит стакан перед чужим носом слишком громко, слишком тяжело и, промокнув влажные ладони полотенцем, скрещивает руки на груди, чуть откинувшись назад и прижавшись бедрами к столу. Кайа, подперев голову рукой, не реагирует, смотрит точно перед собой вперед и немного вниз, отчего его иссиня-черные волосы прячут лицо и шею. — Кайа? — ноль внимания. Тогда Рагнвиндр предпринимает очевидно очень подлый ход и забирает стоящую перед парнем бутылку «Полуденной Смерти», пряча ее куда-то вглубь под стойку: — Пока не расскажешь, что с тобой — ни капли не налью. — Ой, да брось ты, Дилюк! — только тогда Альберих все-таки поднимает голову и вскидывает искренне обиженный взгляд, словно ребенок, у которого совершенно незаслуженно отобрали конфету, — Ничего не происходит. — А это тогда что? — владелец «Доли Ангелов» и по совместительству бармен упирается ладонью в стойку, склоняется вперед и свободными пальцами подцепляет чужой подбородок, подставляя свету распухшую разбитую губу, налившуюся глубоким сине-фиолетовым цветом собравшейся под поврежденной кожей крови. Треснутые уголки губ, ссадина на скуле и слипшиеся влажные ресницы. Очевидно, что Кайа плакал буквально перед тем, как сделать шаг внутрь искренне почитаемого многими бара, но прямо на пороге заставил себя перестать. Подобное поведение ему совершенно не свойственно, и теперь Кайа смотрел на Дилюка со злым недоумением, чтобы буквально через секунду растянуть губы в издевательской усмешке. И вместе с этим поморщиться от боли: — А с каких пор тебя это так волнует? Издержки профессии, может. Ну или с кем-нибудь подраться решил по дороге сюда. И вообще, отдай бутылку, я за нее заплатил! — Тебе самому не надоело? — Дилюк пытается быть терпелив, пытается держать себя в руках, чтобы удержаться и самому не съездить по и без того избитому лицу. Кайа вместо ответа молча проводит кончиком языка по зубам, проверяя, все ли остались на месте. Ему, может, и надоело, только вот он ни за что не сознается, упрямо продолжая каждый день — ночь за ночью — повторять одно и то же, проходя одни и те же личные круги ада, надеясь изменить привычный ход вещей. Безумие — это повторение одного и того же действия с надеждой на иной исход. Кайа — безумец? — Да какая тебе вообще разница, ты вот мне ответь? — Альберих сдается, отодвигает от себя пустой стакан за его ненадобностью, выпрямляется на стуле и смотрит на Дилюка долго и внимательно, без тени привычной улыбки, — С каких это пор ты так заинтересован в том, что происходит в моей жизни при условии, что мы с тобой вообще едва знакомы, м? Вот так я и поверил, что ты просто выслушаешь о моих проблемах и просто их порешаешь. Разумеется, нет. Никто так не делает в нормальном обществе. В их «нормальном» обществе принято игнорировать чужие проблемы, чтобы целиком и полностью сконцентрироваться на своих собственных. Это вроде как называется совершенно нормальным и даже правильным эгоизмом, потому что их современность пропагандирует любовь к себе, уважение себя, умение ценить самого себя и не распыляться лишний раз на кого-либо постороннего. Кайа принимал эту точку зрения. Дилюк же всю свою жизнь придерживался золотого правила нравственности, год за годом гласившего: «относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Поэтому, если хочешь, чтобы мир относился к тебе с добром, относись с добром к нему. И вот тут как раз начинались проблемы. — А что если да? Что если я действительно готов решить твои проблемы прямо сейчас? Потому что я типа за справедливость, — Рагнвиндр хмыкает, стойко переносит направленный на него взгляд, ищет в глазах Кайи что-то кроме злого упрямства. И тот не выдерживает, встает со стула и поправляет волосы, раз уж здесь ему больше наливать никто не будет. — Ну раз уж ты «типа за справедливость», то я типа совершенно не нуждаюсь в твоих услугах, не хочу, чтобы ты лез в мои, блядь, дела и съебываю отсюда сейчас, потому что ты меня окончательно заебал, — звучит он холодно, в голосе его острыми гранями режут слух мировые вечные ледники. Кайа больше не шутит. Кайа готов вцепиться в глотку и драть, рвать на лоскуты, чтобы Дилюк больше не спрашивал, не интересовался, не смотрел вот так вот по-идиотски со странным упрямством ребенка. Кайю искренне бесит, когда Дилюк поджимает губы, скрещивает на груди руки и смотрит тяжело исподлобья, и вместе с этим как-то...странно. Мало кто до этого на самом деле спрашивал, даже настаивал на помощи. Они друг другу никто. Совершенно. Но почему-то судьба распорядилась именно так, что самый далекий человек пытается стать ближе всех. Это не укладывается в его картине мира, противоречит установленным правилам и догмам. Настолько, что Кайа не может выкинуть этот факт из головы и постоянно вертит в руках телефон, лежа на узкой скрипучей кровати у себя дома, боясь, но в то же время в тайне надеясь, что мобильник оживет в руках уведомлением от Рагнвиндра. Не оживает.

***

И через неделю набирает ему сам. Достать номер — дело нехитрое, главное, знать человека, который может в этом подсобить, и такие знакомства у Кайи, разумеется, находятся. Недаром он солидную часть своей жизни копил и нарабатывал связи, формируя собственную «базу», из которой всегда можно было вытащить нужное имя, словно кролика из шляпы. В принципе, зная один лишь этот факт, можно больше никогда не задаваться вопросом, каким образом Альбериху удается выходить сухим из воды в подавляющем количестве случаев. Это уже мало похоже на совпадение, когда счет таких ситуаций переходит за десяток, все меньше начинает напоминать везение и все больше — холодный расчет. Дилюк не выглядит удивленным, по крайней мере, Кайа не слышит такой эмоции в голосе, кроме чистого раздражения, когда по ту сторону гудки сменяются вопросом, какого хрена так поздно кто-то вздумал позвонить. Следом Альберих представляется — реакции опять никакой, и спрашивает какую-то глупую чушь про самочувствие, после чего звонок все-таки сбрасывается. В прилетевшей следом смс-ке просьба: больше так не делать. Кайа совершенно по-идиотски улыбается, прижимая телефон к губам. Они больше не встречаются: Дилюк всячески избегает компании, видимо, слишком буквально восприняв просьбу, а Кайа не стремится особо навязаться, предпочитая первое время понаблюдать со стороны и выстроить свою линию поведения, исходя из увиденного. Но переписываются, и это почему-то в понятие «избегать» у того же Дилюка не входит. Кайа не то чтобы против, его это даже устраивает. По крайней мере, до тех пор, пока Рагнвиндр не пытается переходить невидимую черту и совать свой нос туда, куда его не просят. Иногда Альберих жалеет, что дал такой категоричный отказ. Это больше похоже на безрассудную выходку маленького ребенка, нежели на поступок целиком сформировавшейся самостоятельной и половозрелой личности, но он предпочитает не думать об этом лишний раз, снова убеждаясь — ему просто нравится, когда все вокруг сложно. Простота не возбуждает и вгоняет в тоску. Наверное, у такого явления есть название, и работающая в городской библиотеке Лиза наверняка дала бы точное определение, но Лизы здесь не было, звонить или писать ей то ли не хотелось на самом деле, то ли было лень, а пользоваться великим и могучим интернетом ради одного запроса...стоит ли повторять, что это — просто, и тем самым замыкать проклятый круг? Кайе не нужно «просто». Кайе нужно топиться в отчаянии, захлебываться проблемами, заматывать тугой клубок неприятностей, чтобы потом его же методично распутывать, ловко обходя особо сложные и потенциально травмоопасные участки. Ему нужно неизменно делать вид, что так и было задумано, все идет, черт возьми, по плану! И ведь ни капли лжи: действительно задумывал, действительно плел паутину специально для себя, чтобы побарахтаться в ней, подобно мелкой бабочке, а после плюнуть на все, стянуть со спины хрупкие крылья, размять еще несколько пар лапок и вспомнить, наконец, что ты сам — хищник, а не жертва. И в паутину ловить нужно не себя, а других. И ведь поймает. Его охотничьи угодья — «Доля Ангелов», а жертва его тщательно натирает бокалы за стойкой, решив в очередной раз почтить своим присутствием здешних постоянных обитателей. Кайе надоело бегать и делать вид, что ему наплевать. У него весьма странные представления о понятии «привязанности», но именно это или что-то отдаленно похожее он испытывает уже давно, подбираясь к Рагнвиндру ближе шаг за шагом. Сначала просто маячит перед глазами, потом начинает забивать эфир своей персоной, когда пишет сообщения среди ночи или когда вообще надумает. Теперь вот задерживается до самого закрытия заведения, когда Дилюк вскидывает взгляд, отрываясь от цифр на калькуляторе, и хмурится, понимая, что Альберих деваться никуда не собирается. — Мы закрыты. Я разве неясно выразился? — Кайа все еще не хочет, чтобы именно этот человек лез в его дела и пытался что-то за кого-то решать, но все еще хочет, чтобы именно этот человек оставался с ним рядом, даже если это «рядом» означало «делать вид, что никого не существует». — А ты разве не собираешься уходить? — совершенно дурная манера отвечать вопросом на вопрос. Кайа растекается по стойке, укладывая дурную голову на сложенные перед ним руки, лениво улыбается, подобно сытому коту, и медленно следит взглядом за тем, как аккуратным почерком Дилюк вносит какие-то записи в огромную толстую книгу — видимо, что-то связанное с работой бара. Казалось бы, в их технологичный век нет ничего проще, чем щелкнуть пару раз клавишей в таблице и весь результат сразу отобразится на экране, но нет. Про Рагнвиндра это очень многое говорило: о его скрупулезности, дотошности, любви к мелочам. Этот человек явно привык вести свои дела традиционно, пользуясь исключительно теми инструментами, что были проверены временем. Это могло казаться старомодным, но на работе самой «Доли Ангелов» это, впрочем, никак не сказывалось и заведение все равно продолжало обходить по показателям прибыли и популярности открывшийся чуть ли не под носом «Кошкин Хвост». Кайа под диким углом склоняет голову, подобравшись на стуле, чтобы попробовать прочитать то, что так старательно записывал Дилюк, но тот внезапно и оглушительно громко захлопывает книгу, сухо интересуется: — Я так понимаю, ты не собираешься уходить по-хорошему, — и позволяет себе закатать рукава рубашки, расстегнув манжеты, потому что держать идеальный образ теперь совершенно не перед кем. Перед Кайей? Какая чушь. — Я собирался дождаться тебя, и по всей видимости — уже, разве это плохо? — Кайа упирается локтями в стойку, подается вперед и смотрит Дилюку прямо в глаза, намеренно провоцируя, — А ты, я смотрю, решил переменить тактику. Откуда столько холода вдруг, а? Дилюк предсказуемо не отвечает. Медленный тяжелый вздох: Альберих плавно сползает с высокого барного, делает пару шагов вдоль стойки, выбивая аккуратно стриженными ногтями дробь по тщательно протертой гладкой поверхности. От него старательно отгораживаются, эта стойка — чуть ли не последний рубеж обороны, перейти который, все равно, что выиграть битву, а то и всю войну целиком за раз. Кайа очень внимателен, он едва ли не кожей ощущает, как по швам трещат чужие принципы, тонко звенит равнодушие — хладнокровное молчание вот-вот прервется. — Пошел вон, Кайа, — раскаленным докрасна металлом звучит, когда он делает шаг, пересекая невидимую черту, за которой начиналась святая для любого бармена территория. Старина Чарльз был бы в шоке от такого. — Ой, да брось, — легкомысленный жест рукой, Альберих едва не задевает ближайшую бутылку, наверняка очень дорогую, — ты всегда можешь меня выгнать. По-настоящему. Но ты ведь не станешь этого делать, верно? — Ты не должен здесь находиться. — А я разве делаю что-то плохое? Очевидно — нет. Оба это прекрасно понимают, вот только Дилюк со своим упрямством никак не хочет расслабиться лишний раз и перестать хотя бы на часок изображать из себя само воплощение гордости, непорочности и аристократизма. Кайа дергает воротник заправленной в брюки свободной рубашки, ослабляя хватку на шее буквально на пару пуговиц. Тихо звякают несколько цепочек, переливаясь под искусственным светом лампы на смуглой шее. Рагнвиндр ловит себя на мысли, что не может от этой шеи оторвать взгляда, и вздрагивает слегка, едва заметно, стоит только прохладной ладони коснуться щеки — ловкие пальцы накручивают непослушную алую прядку, упавшую на лицо, и заправляют ее за ухо. — Ты говорил, чтобы я не лез к тебе, — перехватывает руку за запястье, чуть отодвигая ее от себя, но на этом прикосновение не заканчивается, отпускать эту руку никто не собирается. — О, я прекрасно помню, что именно я сказал, и сказал я не это, — яркие и глубокие синие глаза — Дилюк более чем уверен, что под повязкой есть второй такой же — кажется, и вовсе сияют, когда их обладатель хитро щурится и при всем при этом руку одернуть не стремится: — Я говорил тебе не лезть в мои дела. Однако...я совершенно не говорил, чтобы ты не лез, например, ко мне самому. Чувствуешь разницу? Кайа весь подобен змею-искусителю. Его слишком много, он везде, его тихий голос медленно через уши — прямо в мозг, чтобы укорениться там, чтобы не дать возможности отвлечься, прийти в себя и просто сбежать. Кайа умеет заигрывать, умеет привлекать к себе внимание и фиксировать на себе взгляды. — Ну же, Дилюк, прекрати врать хотя бы самому себе, у тебя это весьма дерьмово получается, — движение стиснутой в захвате руки немного неловкое, свободы хватает ровно на то, чтобы кое-как снова прикоснуться к горячей гладкой щеке, — я же вижу, как ты на меня всегда смотришь. У Дилюка губы на вкус — виноградный сок. Сухие, чуть шершавые, упрямо сжатые в тонкую полоску. Провести по ним языком, прижаться чуть крепче и замереть, лишь бы получить хоть какой-то отклик, но Дилюк — мраморное изваяние, холодное и безучастное. Выдох выходит разочарованным: ошибся, сделал лишний шаг, безосновательно себя обнадежил — Альберих улыбается криво, закусывает щеку изнутри и медленно качает головой, проговаривая едва разборчивое и слышное «я тебя понял». Не понял. Это больше похоже на очень подлый удар под дых, поэтому у Кайи предсказуемо перехватывает дыхание. Звон разбившегося об пол бокала кажется таким далеким и незначительным, что на него не обращаешь внимания, ведь все оно приковано только к тому, с каким жаром прижимается к нему Рагнвиндр, вдавливая в несчастную стойку и вынуждая сесть прямо на узкий столик внутри, пока сам пристраивается между разведенных бедер. Страницы учетной книги совершенно немилосердно сминаются под пальцами, тогда Дилюк откидывает ее в сторону к мелкому крошеву осколков на все том же полу. Он целиком и полностью оправдывает свою ассоциацию с открытым пламенем: целует глубоко, сминает губы так, словно от этого зависит его собственная жизнь и не отстраняется ни на миллиметр, буквально не позволяя отодвинуться от себя. Волосы его, словно яркое солнце на закате, Кайа зарывается в них пальцами, пропуская между них отдельные пряди. То сжимает в кулаке, то мягко массирует затылок и целует, целует, целует, как никогда в жизни больше. Ни с кем другим так, как с ним. Дилюк отстраняется только для того, чтобы ловко перехватить бесконечные цепочки на шее и потянуть на себя — те жалобно поскрипывают в крепкой хватке и вот-вот лопнут, но Дилюк выдерживает ту невидимую грань, чтобы чужое имущество оставалось целым. — Ну и как я на тебя смотрю? — рокочет тихо прямо в лицо, смотрит на так доверчиво подставленное горло и наклоняется. Влажный язык проходится от самого края распахнутого белоснежного воротника вверх по кадыку до острой линии челюсти. — Ну же. Как я на тебя смотрю? — Кайа сглатывает, отклонившись назад настолько, насколько ему позволяет натяжение цепочек и деревянная стойка за спиной. Такой взгляд он не видел, даже наблюдая со стороны, и от того становится еще горячее и интереснее: как сильно еще можно распалить этого человека, до какого состояния можно его довести теперь? — Возможно, как никто и никогда на меня не смотрел, — Кайа знает, что его желают, что его откровенно хотят и никогда раньше это знание не приносило удовлетворения. Никто из бесконечных мужчин и женщин не трогал его так, как трогал сейчас Дилюк, пока гладил крепкие бедра в чертовски узких брюках; никто не целовал его так, как Дилюк, выводящий поцелуями линию от уха до ключиц. И все еще он его не отпускает, удерживает металлические звенья в руке, словно боится, что Альберих внезапно сбежит или испарится, подобно росе под полуденным жарким солнцем. Странное чувство расслабленности. Кайа прекрасно осознает, что с ним никто ничего плохого не сделает, и при этом не стремится выпутываться из своеобразных оков, отдавая себя на чужую милость без какого-либо опасения — Дилюк все равно остается деликатен. И при всей своей деликатности крепко вжимается бедрами — пахом к паху — раньше, чем Кайа успевает сообразить и притянуть его за ремень еще ближе к себе. В брюках становится тесно. Дилюк все-таки отпускает — Кайа позволяет себе судорожно вздохнуть, запрокинув голову сильнее, — но никак не может оторваться от шеи, покусывая кожу и тут же проходясь по многочисленным медленно алеющим следам. Движения порывисты, обусловлены внутренними желаниями, но при этом изучающие: Рагнвиндр постоянно следит за реакцией, улавливает ее ритмом сердцебиения под кожей, шелестом чужого дыхания, мелким дрожанием рук, пытающихся крепче вцепиться в волосы на затылке, потянуть, переместить одну руку вниз на плотно застегнутый под горло воротник черной рубашки. Кайа постоянно лжет, верить ему можно меньше, чем на целую половину, но даже он сейчас — искренен так, как никогда не был. Он может сколько угодно контролировать каждое свое слово, но собственное сердце контролировать так и не научился, и сейчас оно выдавало его с головой. Шустрые смуглые пальцы нетерпеливо дергают тугой ремень. Туда-сюда, кожаный язычок выскальзывает из шлевок с тихим звоном, молния с мягким «вжик» скользит вниз, и Дилюк, не выдерживая, подается бедрами навстречу ловким рукам, вжимаясь, ликвидируя любое расстояние, едва не заваливаясь на Альбериха, потому что он — единственная помеха, чтобы не завалиться окончательно на стойку. Напряжение между ними можно ножом резать, рвать на куски. Каждое прикосновение, трение сквозь ткань — разряд по нервам. — У тебя резинки есть? — Не-а… — Блядство! — Кайа впервые слышит, как Дилюк ругается: в этом коротком слове слышно искреннее разочарование, словно упущенный момент будет до конца жизни на языке горчить. Но кто ж знал, с другой стороны, что все так и будет? Никто и не знал, оба это ясно понимали. Обидно, конечно, но что поделать. Кайа целует снова — глубоко и влажно, широко проходясь языком по ребристому небу, и крепко сцепляет щиколотки на пояснице, четко обозначая, что останавливаться он не намерен. Ему на самом деле на такие мелочи плевать, главное, что Дилюк все еще рядом, все еще никуда не исчезает и все еще реагирует на прикосновения, трется сквозь мешающую брючную ткань, вздрагивает мелко, когда Альберих вытаскивает края заправленной рубашки, едва касаясь обнаженной горячей кожи на животе. Ладонью — внутрь, под расстегнутую молнию, минуя тугую резинку белья. Дилюк губу закусывает, опускает голову вниз, пряча алеющие щеки в тени собственной густой челки. Запястье перехватывает, сжимает крепко, и Кайа уже думает остановиться, раз его так активно удерживают, но передумывает, потому что руку его направляют дальше. Рагнвиндр лицо поднимает, смотрит в глаза прямым, но самую малость смущенным взглядом, толкается в ладонь: она прохладная, член сжимает правильно, если не сказать идеально — большим пальцем мажет по головке, сжимает в кольцо под ней, проводит вниз до самого основания и снова вверх — чисто на пробу, чтобы выхватывать реакцию в каждом мелком жесте, в самих зрачках, чтобы впитывать ее кожей. — Ты знаешь, что ты красивый? — зачем-то ляпнул Кайа, откровенно засмотревшись на сочетание красных волос, потемневших от дикого возбуждения и расширенных зрачков глаз и румянца на гладких щеках. Ему самому уже было ужасно неудобно, Кайа крепче упирается в стойку за спиной, откинувшись назад — лакированное дерево неприятно врезается в лопатки. Перестает обнимать, копошится в попытках одной рукой разобраться с пуговицей на собственных штанах, ругается сквозь зубы. — Ты мог бы и помочь так-то! — А зачем? — Дилюк скрывает тихий стон за едва заметной улыбкой и тяжелым дыханием, после в легком раздражении закатывает глаза и крепко хватает за бедро, подтягивая ближе к себе, из-за чего Альберих едва не ложится и только лишь упирается локтем в стол, не позволяя себе совсем свалиться, распластавшись по жесткой поверхности. Дилюк в прямом и переносном смысле берет все в свои руки, расправляется с неподатливой ширинкой, жесткой и уверенной рукой стаскивает мешающуюся ткань вниз, насколько это было вообще возможно с учетом позы, приспускает собственные штаны, оставляя их идиотски болтаться на бедрах, и без лишних прелюдий обхватывает член полной ладонью, не беспокоясь о том, что прикосновение будет жестким — сочащейся смазки хватало, Кайа был предельно возбужден. Сам Альберих запрокидывает голову, подставляя горло под новые практически обжигающие поцелуи. Контраст прохладного воздуха из приоткрытых форточек и разгоряченной кожи ладоней сводил с ума. В голове все мешалось в кашу, единую мысль вытащить было практически невозможно, и сил хватало лишь на то, чтобы стонать и шептать на ухо беспорядочную пошлую чушь, то подбадривая, то упрашивая, то глупо шутя — Дилюк жалел только о том, что у него нет лишней руки, чтобы заткнуть чужой рот, зато были губы. И они прекрасно справлялись. Обхватывать оба члена одному — тяжело, скользко и просто неудобно. Кайа накрывает ладонь своими пальцами, облизывает губы свои и чужие, льнет к прикосновениям, пытаясь их еще больше продлить и ощущая трение плотно прижатой друг к другу взмокшей кожи. Оргазм — быстрый, яркий и неожиданный. Мир вокруг сжимается в точку, концентрируется на них двоих, слышен тихий рык сверху, после чего густые алые волосы падают на лицо, щекочут щеки и плечи. Куда-то в поясницу впивается так не вовремя попавший под нее карандаш. На то, чтобы отдышаться, уходит целая вечность.

***

Кайа достает из кармана телефон, коротко прогудевший вибрацией входящего сообщения: номер не подписан — он их в принципе не подписывает, предпочитая запоминать цифры телефонов своими силами. «В следующий раз подготовься заранее, пожалуйста.» Ему не надо оборачиваться, чтобы почувствовать чужой взгляд из окна, потому что Дилюк наблюдает за ним, прислонившись плечом к ближайшей стене. Короткая, едва мазнувшая по губам улыбка. Кайа привычно прикладывает телефон к губам и набирает короткий ответ, после чего гасит экран и прячет гаджет обратно в карман.

«Обязательно.»