Bellezza

Я поняла, что что-то не так, когда не написал после финального шоу. Хотя мы заранее обговорили, что я хочу знать результат если не самой первой, то в числе первых. Но на часах было уже почти одиннадцать — а от него по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Весь день я провела как на иголках, нервно кусая губы и рассеянно реагируя на реплики окружающих. Мысленно я была с ним — и волновалась ничуть не меньше, чем он. Он попросил меня посмотреть запись их последнего выступления и с упорством, которому позавидовал бы двоечник, приходящий на пересдачу зачета в двадцатый раз, принялся дотошно расспрашивать меня о впечатлениях от видео, чем довел меня почти до истерики. Мне стало казаться, что я сама — член группы и эта моя судьба решается голосованием зрителей. Я отправила ему несколько сообщений («Дами, как все прошло?», «Не молчи, пожалуйста», «Дами, мать твою!»), но ни одно из них он не прочитал. Я начинала потихоньку закипать. Шоу начиналось в 6 вечера — и, как ни крути, должно было уже закончиться. И этот засранец уже мог бы черкануть мне хотя бы пару слов и не заставлять меня умирать от неизвестности. В одиннадцать я, в очередной раз обновляя историю в браузере, наткнулась на статью, от которой весь воздух из груди словно испарился, оставив после себя сосущую пустоту: I Måneskin si sono classificati secondi al talent show musicale (condotto da Alessandro Cattelan e con Fedez, Manuel Agnelli, Mara Maionchi, Levante seduti al tavolo dei giudici), dopo Lorenzo Licitra e seguiti da Enrico Nigiotti, al terzo posto, e Samuel Storm, al quarto. Я шумно вдохнула, стараясь успокоиться. Дыши, дорогая, дыши. Все хорошо. У них второе место. И тут меня с головой накрыло осознание. Они заняли второе место. Второе. Не первое. Теперь я поняла, почему он молчит — и это взбесило меня еще больше. Маленький эгоцентричный придурок! Я схватила телефон и, открыв личные сообщения инстаграме, наконец-то увидела надпись «Сейчас в сети» под его фотографией. Трясущимися от злобы пальцами я напечатала: katygeyer: Хватит молчать. Я все знаю. Нажав на «отправить» я мрачно подумала, что если он опять меня проигнорирует, я найду его, где бы он не был, и побью. Больно. Но через пару секунд под моими словами на экране появилось уведомление «прочитано». Неужели! katygeyer: Дами? Ты в порядке? Прошло, наверное, не меньше минуты, после чего на экране появился ответ: ykaaar: Нет Я долго думала, что ему ответить. Вся злость на него куда-то испарилась, оставив после себя горькое послевкусие вины. Легко мне сидеть и психовать, а каково сейчас ему, с его обостренным чувством гордости и юношеским максимализмом во всей его красе? katygeyer: Я могу чем-то помочь? ykaaar: Нет И снова это емкое, категоричное «нет». ykaaar: Мне нужно побыть одному katygeyer: Ты разве сейчас не с ребятами? ykaaar: Нет. Они в баре, отмечают «Было бы что отмечать», прочитала я между строк. katygeyer: А где тогда ты? ykaaar: Я… там, где все началось. Мне правда надо побыть одному. Я напишу позже Надпись «Сейчас в сети» сменилась на «Был в сети.» Я закусила губу. Упрямый мальчишка! Он реально подумал, что я брошу его страдать в одиночестве? Не на ту напал. Я решительно встала из-за стола и принялась быстро надевать джинсы, как вдруг меня обожгла мысль: «А где я буду его искать-то?» Я плюхнулась на стул как была, со штанинами, натянутыми до середины бедер, и призадумалась. Ребята отмечают полученное второе место в конкурсе в баре. Он не с ними. Так где он может быть? Я… там, где все началось. А я вспомнила кое-что, что он рассказал мне тогда, на мосту. И меня осенило: ну конечно! Он должен быть там. Просто обязан. Кое-как разобравшись с джинсами, я натянула простую черную оверсайз футболку и, на ходу приглаживая волосы, открыла приложение вызова такси и лихорадочно набрала необходимый адрес. «Машина приедет через 3 минуты» высветилось у меня на экране. Я быстрым шагом двинулась в прихожую, накинула сверху легкую куртку и, уже обуваясь, услышала недоуменный голос соседки по квартире: — Куда собралась на ночь глядя? Я, наконец справившись со шнурками на кроссовках, выпрямилась и, схватив ключи, бросила на ходу: — Надо. Не жди меня. На улице уже стоял темно-синий Volkswagen, за рулем которого сидел довольно молодой парень. Я плюхнулась на заднее сиденье. Парень улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня в зеркало заднего вида: — Buonasera, signorina. Dove andiamo?[40] — Buonasera. A liceo il nome di John Kennedy [41]. Я увидела его сразу же, едва вышла из машины. Он вальяжно развалился на скамейке прямо напротив ворот у главного входа в лицей. Я подошла чуть ближе и, затаив дыхание, принялась разглядывать его. Он откинул голову на спинку скамьи, закрыв глаза, и выглядел при этом безумно усталым и основательно потрепанным. Темные волосы небрежными завитками раскинулись по плечам, открывая высокий лоб, тени на веках размазались неровными пятнами. Похоже, он отправился сюда сразу после шоу, не умывшись и не переодевшись — на нем был яркий пиджак из блестящего материала и кожаные брюки, которые он вряд ли надел бы в обычной жизни. Я уже решила было, что он спит, как вдруг его правая рука поднялась ко рту. Сверкнул огонек зажженной сигареты. Дамиано сделал глубокую затяжку и медленно выдохнул дым через ноздри. — Привет, — наконец, нерешительно произнесла я, делая маленький шаг вперед и продолжая наблюдать за ним. — Какое из слов во фразе «мне надо побыть одному» тебе было непонятно, а, Кэт? — по-прежнему не открывая глаз, произнес он хриплым, чуть заплетающимся голосом. Я вспыхнула, но промолчала. Затем, принюхавшись, констатировала: — Ты пьян. — И что? Действительно, и что? Сидеть в полночь в одиночестве напротив своей бывшей школы, нализавшись в стельку — что может быть естественнее? Длинные ресницы на красивом лице затрепетали и чуть приподнялись, блеснула узкая полоска глаз. — Как ты нашла меня? — Женская интуиция, — буркнула я в ответ, уже начиная жалеть, что приехала. — Я присяду? Он повел рукой в приглашающем жесте и снова закрыл глаза. Я осторожно опустилась на скамью слева от него и, слегка задев его плечо своим, откинулась назад и устремила взгляд вверх. Ночь выдалась теплой и довольно ясной. Над головой мерцали загадочно-далекие звезды — но не как дома, в России, а какие-то другие. Непонятно почему я вспомнила о доме, и теперь меня с головой захватило тоскливо-щемящее чувство тоски… по дому или по матери? Я не могла ответить на этот вопрос. Но сейчас, в чужой, незнакомой стране, сидя рядом с этим до невероятности красивым итальянцем, с которым нас связывали черт знает какие отношения, я как никогда в жизни почувствовала себя одинокой. — Знаешь, сегодня, когда… когда объявили результат, я впервые серьезно задумался о том, что, может быть я зря все это затеял, — неожиданно снова заговорил он, бесцеремонно вырвав меня из размышлений. Я с усилием оторвалась от созерцания звездного неба и перевела взгляд на него. Его голова все еще лежала на спинке скамейки, а глаза смотрели прямо перед собой. — Что — это? Он слегка повернул голову в мою сторону и широко обвел рукой ворота перед входом в лицей. — Вот это. Бросил школу, я имею в виду. — Он снова откинулся на спинку скамейки, сделал еще одну затяжку, и опять замолчал. Я сидела, не двигаясь, ожидая продолжения. — Я всегда был у учителей занозой в заднице. Серьезно. Наверное, я поучаствовал во всем запрещенном дерьме, которое только можно вообразить. Мне словно чего-то не хватало, только вот я не понимал, чего, и восполнял этот пробел как мог. А потом я познакомился с Вик и Томасом…и я почувствовал себя так, словно до этого я спал, а теперь — проснулся. У меня как будто открылись глаза. Я понял, что музыка — вот чего мне не хватало, вот что мне необходимо. Мы начали играть вместе, и я буквально растворился во всем этом. Хотя не все, конечно, было так идеально первое время. Я тот еще косяк. Ты знаешь, что один раз они выперли меня? Из группы, я имею в виду? — искоса глянул он на меня. Я отрицательно покачала головой — откуда бы? Он кивнул, и продолжил: — Я много выпендривался, да еще и пытался ставить свои условия. Ну, они и не выдержали. Тот месяц, что я болтался без дела, без группы, конкретно изменил меня. Я понял, что не могу без музыки. И, наступив на горло собственной гордости, пошел проситься назад. — И они тебя приняли. — Как видишь. Потом мы нашли Итана. А потом поняли, что школа нам не даст ничего — ничего из того, что мы хотим получить от этой жизни. И мы бросили школу. И…я никогда, ни разу с тех пор об этом не жалел. До сегодняшнего дня. — А что поменялось сегодня? Он сердито повернулся ко мне. — А ты не понимаешь? Все, к чему я шел, к чему стремился — все развалилось…a farsi fottere! [42] — Перестань драматизировать, господи, вы ведь заняли второе место, это ведь почти победа… — Вот именно — почти! — зло перебил меня он сквозь зубы, непроизвольно сжав кулаки. На его скулах заиграли желваки. Я еще никогда не видела его настолько взбешенным. — Знаешь, что такое второе, cazzo [43], место, а, Кэт? Я тебе скажу! Это — расписка в собственной никчемности! Это — доказательство того, что ты недостаточно хорош! Хуже второго места нет ничего, понятно тебе? Ничего! Я бросил все, все, что у меня было — я с родителями разругался, я из дома ушел — и ради чего это все, скажи мне? Ради второго места?! Он задохнулся от негодования, а я… Я, воспользовавшись моментом, рванулась к нему, боясь передумать и, обхватив его лицо дрожащими ладонями, быстро — быстро зашептала: — Слушай меня, Дами…- он попытался сказать что — то, но я не дала ему такой возможности: — Нет, слушай! Слушай! У тебя еще все впереди, малыш, понимаешь? Твое время скоро придет — и очень скоро… И ты станешь знаменитым на весь мир, я знаю это! Я знаю… Я ещё продолжала бормотать что — то в таком же духе, легнонько гладя его по слегка колючим от щетины щекам, когда заметила, что он как — то странно смотрит на меня. Не как всегда. По-другому. И в его глазах больше нет злости. В море тёмного шоколада плещется… Досада? Разочарование напополам с хрупкой надеждой? И, — вот уж неожиданность, — что — то похожее на нежность… Всего этого хватило, чтобы я молча потянулась к нему. Когда между нашими лицами осталось пара сантиметров, он дернулся, как от удара, и хрипло прошептал: — Подожди, я не… Кэт… Мне надо тебе кое — что сказать. — Что, прямо сейчас? — выдохнула я, настойчиво приближая свое лицо к его. Его близость сводила меня с ума. — Потом никак нельзя? — Нельзя. Он обхватил ладонями мои запястья и с силой отвел их в сторону. Затем с трудом сглотнул и выдавил: — Я… У меня есть девушка. Всего четыре слова — и словно удар в солнечное сплетение. Резкий, неожиданный, выбивающий остатки воздуха из груди. Я медленно отстранилась от него, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? — наконец, чужим голосом спросила я. Он молча кивнул. Тёмные глаза напряжённо всматривались в моё лицо. Я отодвинулась ещё дальше, все ещё продолжая смотреть на него широко открытыми глазами. У меня в голове не укладывалось то, что я только что услышала. У него есть девушка… Есть девушка… Девушка … Он открыл было рот, но я тут же выставила вперёд ладонь правой руки, как бы защищаясь. — Нет. Просто… Молчи. Он выполнил мою просьбу. Между нами повисла тишина, такая вязкая и плотная, что хоть топором руби. Я обхватила себя руками, чувствуя, как меня начинает бить мелкая дрожь. — Ты… Все это время… Ты же сам всегда первый приходил и.. и.. зачем?! — почти выкрикнула я. — Честно? Не знаю. С моих губ неожиданно для меня самой сорвался истерический смешок. — Ты не знаешь? Не знаешь?! Здорово. Отлично. Просто класс. — Не язви. Тебе не идёт. Я уставилась на него злым взглядом, перебирая в уме все слова, которыми хотела его наградить. Он же, помолчав пару секунд, продолжил: — Я правду сказал. Когда мы впервые встретились, там, в том переулке, я был зол и хотел курить. Я вообще не хотел с тобой разговаривать, хотел просто попросить сигарету и все. И…не знаю, зачем я потом пришёл к тебе, в этот чёртов бар! — Дай угадаю — тебе ПРОСТО захотелось? — ядовито поинтересовалась я, чувствуя, как в глазах закипают злые слезы. — ДА! — заорал он в ответ. — Да, мать твою, мне просто захотелось! Захотелось отвлечься от всего, поговорить с кем — то вне этого чертова проекта, с кем — то, не связанного с музыкой, с моим прошлым, с людьми, которых я знаю! И прости, если я дал тебе повод… — ДА, ты дал мне этот ебаный повод! Каждый раз, каждую встречу ты вёл себя так, как будто… Как будто… — Как будто что?! Ну что? В двадцать пять лет пора бы уже поумнеть и не воображать себе всякую хрень… — Да пошёл ты, Дамиано! — заорала я с такой злостью, что он даже слегка отшатнулся назад. — У тебя просто не хватает смелости признаться, что я нравлюсь тебе! И поэтому ты трусливо прикрываешься своей девушкой, о которой раньше и не вспоминал! Говоришь, я все себе придумала, да? Пусть так. Но сейчас послушай меня внимательно, мой милый. Может, я и наивная, но за мои двадцать пять лет жизни знаешь, что я хорошо поняла? Парни, которым срать на девушку, не зовут ее прогуляться с завидной регулярностью, потому что им «просто захотелось»! Они не тратят на нее почти все свое свободное время и не приходят к ее дому и… Я не успела договорить. Он порывисто наклонился ко мне, обхватил ладонью затылок и впился в мои губы требовательным поцелуем. Наверное, ударь он меня — и то я не удивилась бы сильнее. Но этот поцелуй… Я забыла, как дышать. Весь мир бешено закрутился, завертелся вокруг, сливаясь в одно маслянистое чёрное пятно. Остались только его губы — неожиданно мягкие, прохладные, с лёгкой сигаретной горчинкой и привкусом виски. И этот долбаный запах его одеколона, который окутал меня плотным одеялом — и я поплыла. Наверное, стой я на ногах — я бы упала. Но, к счастью, под нами была эта несчастная скамейка, которая удерживала меня в относительно стабильном сидячем положении. Да ещё и мои пальцы, судорожно вцепившиеся в его плечи. Он целовал меня жадно, не размениваясь на сантименты. В моем ошалевшем от впечатлений мозгу мелькнула мысль, что так людей, которым просто «дали повод», не целуют. Одной рукой он продождал крепко сжимать мой мой затылок, а другая в это время тяжело поползла вниз по спине, и, наконец, сомкнулась на ягодицах. Долбаное тело предательски подалось навстречу, выгибаясь в совершенно блядской позе. Я рвано выдохнула ему в губы, почти не соображая, что делаю. В ответ он глухо застонал и прижал меня к себе ещё сильнее. И тут коленом я почувствовала, что этот спонтанный поцелуй того и гляди перерастет в абсолютно бесстыдный трах прямо тут, на этой, мать её, скамейке, у школы! Последняя мысль окончательно отрезвила меня. Я уперлась ладонями ему в грудь и с силой оттолкнула от себя. От неожиданности он чуть не упал. Мы уставились друг на друга, тяжело дыша. Я — совершенно растерянная, он — с дико горящими глазами, на дне которых плескалось ничем не прикрытое желание, от которого меня бросило в дрожь. — Ты… Ты ненормальный? — наконец, выдавила я из себя. — Какого хрена это было? Он, кажется, уже успел прийти в себя, потому что огонь, горящий в его глазах, слегка поутих, и лицо приняло уже знакомое мне насмешливое выражение. — Ты ведь этого ждала, разве нет? С секунду я переваривала то, что он сказал. Затем, как во сне, я увидела, как поднимается моя рука. Звонкий звук пощёчины прозвучал в ночи как выстрел. Он в изумлении уставился на меня, прижав ладонь к уже начавшей наливаться краской щеке. — Va' al diavolo, tesoro mio. Chiaro?[44] Не дожидаясь ответа, я встала и, гордо подняв голову, стараясь не разреветься, двинулась прочь. Пройдя несколько шагов, я обернулась. Он все ещё сидел на скамейке, прижимая ладонь к щеке и молча глядя на меня. — Знаешь, возможно, ты и прав и тебе действительно не стоило бросать школу. Может, она и не дала бы тебе того, что даёт музыка, но, вполне возможно, она смогла бы тебя научить быть мужчиной, а не эгоистичным мудаком. Хотя… Вряд ли. Это либо есть, либо этого нет. Высказавшись, я отвернулась и ушла, оставив его одного. И, убедившись, что он не пошёл за мной, я наконец дала волю слезам. [40] Добрый вечер, синьорина, куда едем? (итал.) [41] Добрый вечер. В лицей имени Джона Кеннеди (итал.) [42] ко всем чертям (итал.) [43] блять (итал.) [44] Иди к черту, милый. Всё понятно? (итал.)