Волчьи истории.

При должном подходе на руку способно сыграть что угодно. Вот, например, можно хотеть поскорее уйти из приюта, но его из себя не вышвырнешь и со стенок не соскоблишь. Олег, кроме прочего, с собой прихватил привычку спать под чужие вздохи. Сначала в общежитие, где вас пусть и меньше, и стены иногда есть, но тонкие, а рядом всегда наготове тяжёлый предмет – на случай, если снова решат заявиться без стука. Потом в армию, где понятие индивидуального, личного стирают едва не старательнее, чем все годы до этого. И пространство теперь какое угодно: можно «мёртвое», можно «непоражаемое», – но никак не «твоё». Олег – всегда молчаливый, почти нелюдимый (в каком-то из тысяч смыслов), – вечно оказывался среди толпы, какое бы жопное шило не гнало его в горячие точки. Отличная шутка. Даже почти смешная. У Олега на каждое отсутствие четырёх отделяющих стен есть свои мысленные. Отмежеваться легко, чертовски полезный навык. Только и Волкова зараза эта за столько лет съела на раз-два-три. Он, оказывается, с тишиной не так уж и дружен, как бы её не любил. Ему, выясняется, вполне хватает своей, новая – бежит через край беззвучным потоком. Приходится вдыхать аккуратно, кажется, можно и захлебнуться, и Олегу спать одному вдруг оказывается непривычно, едва тревожно. Странно. Волков на самого себя закатывает глаза, – только рыжего в мыслях сейчас не хватало. Блеск. Смотрит на часы – три ночи. Думает, включить ли радио фоном. Сигарета в пальцы. Открывает окно пошире, будто от этого жеста пустая улица вдруг взыграет. Вообще-то лучше, чем с Разумовским, и не придумаешь. Он один, и комната только для них двоих, но дышит всегда где-то рядом с ухом, будто стараясь всячески о себе напомнить, даже если спит. Олег любит вслушиваться в это сопение. Слышать Серёжу, чувствовать. Мужчина переключает волну и нудные рассказы сменяются русским роком. Ленивая полуулыбка находит свой след на лице у Волка. «Прежде, чем испробовать достичь цели, Я хочу запомнить этот мир целым. Пусть сверкает в солнечных лучах город, Бешено колотится в груди кто-то». И тревожными песнями мысли о нём не вышвырнешь, лазейку отыщет везде. Погладит. Серёжа – единственное, что Волков когда-либо обнимал во сне. Зато всегда. Приучился вот, и руки теперь, когда оставался один, куда деть никогда не знал – скрещивал их на груди, будто опять чем-то недовольный, и спал. Может, и правда был. Недовольным. Потому что спать, вопреки всему, хотелось не здесь. Но с тем, с кем важно, а не нужно по долгу бессчётных служб. Волков оставил радио включенным, в постель опустился снова. Руки скрестил и закрыл глаза. Сейчас бы обнять Серёжу. Ткнуться носом в мягкие волосы. Почувствовать, как тот обнимает в ответ. Одна песня сменяла другую, но Олег не вслушивался. Потом, наконец, заснул.