Волчьи истории.

Евдокия Петровна пытается оттереть плиту от сбежавшего молока на завтрак. Фу. Олег не любит молочную кашу, слишком сладко и эта дурацкая плёнка так и бормочет: «Ну и ешь свой кусок хлеба с разбавленным чаем, неблагодарное». Сегодня его дежурство, он помогает сбрасывать остатки с тарелок, сосредоточенно наблюдая, как колышется вчерашняя гречка на белой поверхности. – Чудо, а не мальчик, а? – Олег слегка приподнимает голову и взгляд бросает на работницу. Эта женщина, приторно любезная в своём отношении к детям, как-то умудрялась всегда перегибать палку. Во всём. – Олежка-то? Ещё бы! – ей отвечает другая, Волков не видит, кто, но брови сводятся к переносице. – Особенно, когда один и ему не с кем драться. Сразу такой тихий, спокойный. Никак не мешает. И чего только родители от него отказались? Молоко из тарелки выплёскивается на пол, по столу разливаясь лужицей. Олег не подаёт виду, он упрямо смотрит на свои руки, откладывает посудину, берёт следующую. Краем глаза отмечает, что женщина, видно которую до того не было, выглядывает из-за двери подсобки: слушает Волков или нет? Сама себе утвердительно кивает: нет, не расслышал. Евдокия Петровна бросает тряпку, отходит к коллеге, а мальчик всё сортирует и сортирует свои тарелки. Их тут вагон и маленькая тележка, есть чем заняться. Есть чем. – Да и хорошо, такой мальчик бы пропал! Олег не помнил своих родителей. Разве что крошечные обрывки, такие, о которых никогда не можешь сказать точно, было ли это на самом деле. И всё же каждый раз, когда речь о них заходила, взрослые утверждали, что детдом Волкову пошёл на пользу. Громкий шепот женщин – совсем не шепот, и в целом звук отскакивает что надо. Лишь бы не спугнуть. Олег почти может представить, как Евдокия Петровна вытирает руки о фартук, как опирается на полку стеллажа, пальцем по ней проводит – давненько не вытирали пыль. – Ну? – Так он же тут с двух лет. Они когда его привели... Боже, Маша, я видела родителей в окно, на них лица не было... Да не от страха, а просто не было, так они заплыли! – Алкоголики? – Ох, надеюсь, чтобы только они. Мы так и думали, что они ребёнка завели, лишь бы пособие получать, да видимо не оценили все пункты плана... А, может, совесть замучила. Ясно. У Олега перед глазами каша эта мерзкая расплывается, но он не плачет. Скорее злится. Тарелку сжимает в руках: сломать её хочется, закричать, что закончил, лишь бы они уже заткнулись. Ну и что, что Олег не нужен? Новость что ли. Нужные дети в детдом не попадают. А если и попадают, то не от хорошей жизни, а значит – теперь и они не нужны, потому что нужным быть некому. Просто Олег был не нужен с самого начала. Подумаешь. По крайней мере, можно не смотреть с остальными дурацкие мультики и не думать, как другие, о том, что со дня на день добрейшая тетушка по маминой линии заберёт его домой, а там уж и сама мама, оказывается, искала его, бедняжку, все четыре года подряд. – Спасибо, что на улицу не вышвырнули, а сюда привели! Недокормленный был, аж страшно. Я вообще, знаешь, какую историю слышала? Полгода назад у одной женщины кукушечка того, так она своего месячного ребёнка взяла и в мусорник кинула... Олег уходит молча, он своё отработал. Не будет ему обидно. Он что, дурак, на такое обижаться и думать об этом весь вечер, щебёнку забрасывая на крышу сарая... Нет, не дурак. Но всё равно обидно. Отказались. Разве он настолько плохой ребёнок? Разве плохой?