Госпиталь Святой Марии

Госпиталь Святой Марии Эрену нравится. Нравится ухоженный сад и аккуратные садовые дорожки, мощёные разноцветным камнем. Нравится персонал, который удивительно мягок по отношению к пациентам — его окружает ровное безразличие врачей и доведённые до автоматизма улыбки медсестёр. После ненависти, гетто и бесчеловечного отношения, которое он видел у форта Слаат, такое обращение кажется действительно дружелюбным и приятным. Палаты просторные, с большими окнами, и он, изрядную долю своей жизни отсидевший в тёмных сырых подземельях, наслаждается лучами тёплого солнца, которые по утрам падают на его кровать. Ему нравится чистая белизна стен и потолков, в палатах и коридорах всегда прибрано. Даже сам капитан Леви не нашёл бы изъяна в царящем порядке, но мысли об оставленном разведкорпусе горчат, и Эрен старается не зацикливаться на них, хотя скучает и волнуется. Зик приедет в Либерио совсем скоро, через какие-то три недели. И эти три недели Эрен планирует просто пожить, для себя, пока есть возможность. Тесты и упражнения не напрягают и даже развлекают, режим щадящий, тут очень тихо: в госпитале толстые стены и хорошая звукоизоляция, в палате он совсем один — сперва был лежачий сосед, но его быстро перевели в другую палату или другой корпус, Эрен не интересовался. Госпитальный воздух пропитан специфическим ароматом лекарств, и кому-то это бы не понравилось, но у Эрена отец был врачом, и этот запах наоборот успокаивает, вызывает какое-то детское чувство защищённости. Кормят тут хорошо, сытно и вкусно. Может, потому что среди пациентов встречаются полноправные граждане Марли и элдийцы с повязкой почётного гражданина, Эрен не знает. Ему не хочется думать об этом. Ему просто нравится госпиталь Святой Марии… Вплоть до сегодняшнего дня. Сперва этот день ничем не отличается от других: побудочный звонок, дежурный обход врача, таблетки, завтрак, тесты и упражнения для тренировки памяти — Эрен мысленно усмехается, но покорно выполняет все задания, — прогулка, обед, полтора часа послеобеденного сна, снова тесты и таблетки, полдник, два часа прогулки, ужин… После ужина у пациентов есть час свободного времени без присмотра медсестёр. Эрен обычно делает вид, что заново учится читать и писать, а в госпитале есть небольшая тихая библиотека, но сегодня за ним заходит санитар и приглашает на процедуры и плановый осмотр. Эрен в госпитале всего неделю, поэтому приглашение его не настораживает: он просто ещё не выучил досконально расписание лечения, он даже персонал в лицо не запомнил, потому что глаза врача, который говорит ему раздеться догола, не знакомы. Всё остальное лицо доктора закрыто — медицинская маска, шапочка, надвинутая на лоб, белый халат почему-то без бейджа возле кармашка. Врач осматривает его — тщательно изучает тело, но увечной ноге и повреждённому глазу почти не уделяет внимания. Протирает локоть спиртом. — Витамины уколю, — говорит он. — Не одевайся, посиди тут. Врач что-то пишет в его карточке, Эрен не видит, что именно, и послушно сидит там, где указано, в мягком глубоком кресле. Сидеть голышом в комнате с двумя одетыми мужчинами немного странно, и лёгкое головокружение он списывает на волнение. — Забирай его, — говорит врач, заканчивая писать и обращаясь к замершему у двери санитару. Острый звоночек тревоги ввинчивается в голову и превращается в настоящий набат, когда подошедший санитар легко выдёргивает его из кресла. Тело ватное, ослабевшее, Эрен не может сопротивляться, не может говорить — горло сдавливает каким-то спазмом, и его без проблем укладывают на каталку, заботливо накрывают сверху простынёй. Эрен смотрит в белый потолок, пока его везут по пустынным больничным коридорам. Он даже моргает через раз, тело совершенно расслабленное, тяжёлое и непослушное, только мысли в голове несутся быстрым потоком. Наверное, паниковать не нужно — его не зафиксировали, не заткнули ничем рот, значит не боятся титанической силы, не раскрыли обман. Или уверены в своих препаратах: Эрен не то что себя укусить, он языком шевельнуть не может, чтобы спросить, что происходит. Санитар заводит его в душевую и моет, очень старательно, но при этом без лишнего рвения, так, будто ему много раз приходилось мыть безвольных людей. Эрен знает, что некоторые пациенты не в силах за собой ухаживать, их в самом деле нужно мыть, как детей, но эти мысли не успокаивают. В конце санитар так же профессионально ставит клизму, как перед операцией, но никаких операций быть не должно, Эрен отлично научился управлять своей силой титана: глаз и нога хорошо заживают сами, без ускоренной регенерации и осложнений. Тревога и беспомощность едят его изнутри. Он не хочет никаких проблем, только не сейчас, но последние надежды на то, что его ждёт действительно какая-то врачебная процедура, улетучиваются, когда каталка заезжает в тесную комнату без окон, освещённую тусклым светом нескольких лампочек, и останавливается. Эрена окружает полумрак и отчётливый запах хлора. И люди. Они неторопливо подтягиваются к каталке, чьи-то руки стаскивают простыню, чьи-то — щупают его бёдра. Он насчитал шестерых мужчин — в безликих медицинских масках, в одинаковых халатах и шапочках, даже глаза у всех блестят одинаково опасно. Эрену девятнадцать. Он девственник, но не дурак. Он в тесной комнате, голый и беспомощный, окружённый незнакомыми мужчинами, и он понимает, что будет дальше ещё до того, как ему разводят в стороны безвольные колени, и до того, как в анус ввинчивается скользкий от вазелина, узловатый палец. Бессилие и отчаяние накрывают с головой. До сих пор Эрен не думал о любви и сексе, ему хватало забот по спасению человечества, а превращение в титана отнимало столько сил, что на либидо их попросту не оставалось. Теперь он об этом жалеет. Он бы хотел, чтобы его первый раз был не таким, не так и не здесь. И уж конечно не на глазах шестерых незнакомцев, один из которых уже вовсю двигает пальцами в тесной заднице, разводит их ножницами внутри, вкручивает внутрь, проворачивая ладонь. Это не очень больно, но противно и мерзко. Другие руки изучают его тело — пощипывают соски, затвердевшие от прохладного воздуха, гладят бока, легонько сжимают горло, но мягкий член и поджавшиеся яички игнорируют. Столпившиеся возле него мужчины негромко переговариваются: обсуждают, какая нежная и гладкая у него кожа, какие мускулистые бёдра, соблазнительные округлые ягодицы и узкий девственный анус. Кому-то нравятся его губы, и пальцы трогают их тоже, проворно оттягивают челюсть, скользят в приоткрытый рот. Эрен пытается бороться, он не привык сдаваться. Тело не слушается, но он всё равно пробует, раз за разом — укусить, сжать кулак, шевельнуть плечом, сбрасывая чью-то жадную ладонь, ударить коленом, которое так удачно согнуто, что хватит одного точного движения, и тот, кто склонился сейчас над ним, выплюнет зубы в свою медицинскую маску. Попытки проваливаются одна за одной. Эрен может только лежать и истекать ядовитыми мыслями, беспомощными и горькими, пока в него пихают уже три пальца — они входят туго, плотно, больно, и тот, кто растягивает тесную задницу под себя, посмеивается, похлопывает его по бедру, будто норовистую лошадь. Они обсуждают очередь: кто будет его трахать вторым, кто третьим. Кто первый вставит в рот. Обсуждают обыденно, привычно, по-дружески; кто-то не хочет быть пятым, потому что у четвёртого слишком большой член, и после него не так узко, кто-то наоборот, любит ебать растраханную другими дырку. Их голоса сливаются в какой-то сплошной насмешливый гул. Всё вокруг смешивается — руки, люди, глаза, одинаковые халаты, зато очень чётко ощущается сперва пустота в ноющей заднице, а потом как к анусу прижимается плотная большая головка. «Я убью их. Сотру с лица земли». Мыслями, полными мести, он пытается отвлечься от того, как болезненно растягивается его задница, принимая в себя член. Эрен давно привык к боли. Привык к увечьям и ранам, знал, что с лёгкостью отрастит себе руку или ногу, но толстый член внутри причиняет боль другого рода. Эрен уверен, что это не заживёт. Член вталкивается в него до упора и на несколько вдохов остаётся в нём, будто позволяя привыкнуть к вторжению и чувству растянутости, заполненности, а потом двигается, короткими резкими толчками. Больно. Эта боль навсегда разделит его жизнь на «до» и «после». От неё на глазах вскипают невольные слёзы, которые не остаются незамеченными — кто-то смеётся, трогает его влажную щёку, гладит по волосам, в какой-то пародии на ласку, а потом вставляет в рот кольцо, щёлкая замочком где-то на затылке. — На всякий случай, — шутливо осторожничает чей-то голос, и потом его голову поворачивают набок. Прямо перед лицом Эрен видит расстёгнутые брюки, болтающийся член — толстый, загнутый вбок, перевитый венами; видит лобок, покрытый тёмными курчавыми волосками, а ниже — подобравшиеся тугие яйца, тоже густо волосатые. Головка члена почти утыкается ему в щёку, он чувствует её тепло, и должен чувствовать запах, но всё вокруг так пропахло хлоркой, что и этот член пахнет ею тоже. Толчки в заднице ускоряются, от размашистых сильных фрикций безвольное тело протаскивает по каталке. Руки вцепляются крепче, чтобы удержать на месте, те, что хватают за бёдра впиваются особенно сильно, до синяков. Кто-то кладёт ему на макушку тяжёлую ладонь, и в раскрытый рот вталкивается кривой член. Пихается глубоко, плотная головка больно ударяет в нёбо и протискивается дальше, в глотку, волоски на лобке щекочут лицо. Эрен рефлекторно давится, и рука соскальзывает с макушки на растянутое горло. — Не держите его так крепко. Говорящий наваливается на каталку всем телом. Руки слушаются, перестают прижимать его, и глубокие частые толчки в заднице насаживают голову на член во рту. Дышать нечем, он задыхается, тело конвульсивно вздрагивает от нехватки кислорода. Между ягодиц становится отвратительно мокро, а потом пусто, но боль осталась, анус ноет и чуть пощипывает. Член изо рта тоже вынимают, чтобы подышал, но только ему удаётся сделать самостоятельно один вдох без кашля и спазмов — в задницу снова пихают член. Он уже другой: не такой длинный, но потолще, он делает ещё больнее, хотя казалось бы — куда уж больше? Анус горит огнём. Член снуёт внутри размашисто и быстро, громко шлёпает кожа, когда чужие твёрдые бёдра сталкиваются с ягодицами, от ритмичных сильных толчков содрогается всё тело. Ноги насильник забросил себе на плечи, покалеченную заботливо придерживает под коленом; Эрен не видит, но чувствует, как в кожу впиваются сухие холёные пальцы. Его голова всё ещё повёрнута набок, в лицо кто-то тычет другой член, не кривой, но обрезанный. Вглубь, в глотку, правда, не заталкивает, смотрит, как оттопыривается влажная от слёз щека, когда в неё изнутри упирается головка. «Они все умрут». Эрен понимает, что так думать бессмысленно. Когда это закончится, когда к нему вернётся способность двигаться — он всё равно не укусит себя за руку, превращаясь в титана. Это разрушит его план, а ни одна задница, даже призванная спасти человечество, не стоит этого. Жизни тех, кто остался на острове, важнее, и его безнаказанно могут хоть на куски резать. Он может только надеяться, что кого-то из этих тварей прикончит будущая заварушка в Либерио, и даже если он увидит их мёртвыми, то не узнает. Масок и шапочек никто не снимает, халаты только расстёгивают вместе с брюками, и глаза у всех подозрительно одинаковые: в тёмных и так цвета не разглядеть, а светлые темнеют от похоти и власти. От мыслей, полных ненависти и бессильной жажды убийства, Эрена отвлекает какой-то новый звук. Помимо частых шлепков фрикций, сальных комментариев и хлюпанья слюны, которую в пену взбивает толкающийся в рот член, он слышит ещё что-то, какой-то странный, скулящий звук, на грани слышимости. Эрен не сразу понимает, что скулит он сам. Это его натруженное горло издаёт такие жалобные тихие звуки. Пока он пытается совладать с непослушными голосовыми связками, член, таранящий его задницу, сменяется другим. Это уже знакомый Эрену кривой член, он двигается медленно и неторопливо, будто растягивает удовольствие, а его обладатель любит поговорить. Под неспешные толчки он рассказывает, как внутри Эрена мокро и хорошо, какой он тугой, несмотря на два предыдущих раза, и что все элдийцы — и парни, и девушки — созданы именно для этого: ублажать господ, подставлять дырки. Эрен не думает, что после первых двух насильников ему может быть больнее, чем было, но так и есть. Искривленная головка вталкивается под другим углом, задевает какую-то точку внутри, отчего всё тело сжимается в конвульсивных спазмах и, несмотря на неспешный ритм, ему так больно, что если бы он мог говорить — то умолял бы трахать его побыстрее, лишь бы эта пытка поскорее закончилась. Следующий ставит его на четвереньки. Расслабленные безвольные ноги норовят расползтись в стороны, и он не столько стоит на коленях, сколько лежит, лицо неудобно утыкается в жёсткий край каталки, слюна щекотно стекает по подбородку на шею. Выставленную задницу ощупывают, мнут маленькие упругие ягодицы, шлёпают по ним — сильно, с оттяжкой, так, что кожа горит. Крепкие пальцы впиваются в покрасневшие ягодицы, разводят в стороны и нетерпеливо натягивают на член. Чтобы проникновение было ещё глубже, насильник наматывает на кулак его волосы, вздёргивает голову, выгибая безвольную спину, и двигается, почти полностью выскальзывая из саднящего ануса, а потом вбиваясь на всю длину, и пока он его трахает, Эрен осознаёт, что контроль над телом понемногу возвращается. Он вполне осознанно сжимается от боли, дёргается, пытаясь уйти от проникновения и старается отвернуть лицо — им почему-то нравится трахать его одновременно в задницу и в рот, но рука в волосах держит крепко, давит на затылок, насаживая его голову на очередной член, заставляет брать глубоко в натёртое горло. Его попытки упорного протеста не остаются незамеченными. — Ну-ну. — Тот, на чей член насаживают его голову, фамильярно похлопывает по щеке. — Не упирайся, так ведь только хуже будет. Расслабься, мы почти закончили. — Занятная устойчивость к миорелаксантам, — говорит кто-то сбоку. — Нужно будет потом отметить в карточке. Мышцы слушаются вяло, неохотно. Титаническим усилием удаётся сжать кулаки — и это его единственная победа, потому что дальше бороться бессмысленно. Эрен ясно, кристально чётко понимает: он больше не сделает ничего. Шестерых не убить в одиночку без силы титана. Сила титана разрушит весь его замысел. Эрену остаётся только терпеть. Долбёжку в ноющий анус, тошнотворный вкус члена во рту, похотливые руки на своём теле. Это ведь скоро закончится, да? Тот, кто трахает его рот, внезапно кончает. До этого с ним просто игрались, предпочитая кончать в задницу, и Эрен совершенно не готов, давится обильной водянистой спермой, кашляет, чувствуя, как она течёт из уголков раскрытого рта и даже из носа. — Совсем не умеет глотать, — блаженно вздыхает тот, кто только что спустил ему в горло. — Я дальше пас, пойду покурю. В ответ раздаются смешки и безобидные подшучивания, хлопает дверь, и Эрен, откашлявшись, утыкается лбом в край каталки. За волосы его больше не тянут, вбивающийся в него сзади держит за бёдра, дёргает, насаживая на себя, кончает со сдавленным выдохом глубоко внутри. Эрен чувствует, как напрягается большой член, сбрасывая в него сперму. Голова почему-то кружится. От запаха хлорки тошнит. Он помнит, что насильников шестеро, но не помнит, сколько раз его уже разложили на этой каталке. Следующий переворачивает его на спину и широко разводит ноги, смотрит на раскрытый припухший анус и вытекающую сперму. Эрен зажмуривается, но кожей чувствует его липкий взгляд. — Ох, какой вид, — в голосе говорящего отчётливо слышна ненасытная, жадная похоть. Это тот самый любитель растраханных дырок, Эрен его узнаёт по голосу и сжимает зубы, чтоб не стонать, потому что вместо члена насильник суёт в него крупные, длинные пальцы. Сразу четыре, до костяшек, щупает натёртые нежные стенки кишки. Тело конвульсивно сжимается от боли. Пальцы деловито снуют внутрь и наружу, влажно хлюпает сперма. — Ну как, два в него влезет? — интересуется кто-то из сумрака, и Эрен чувствует, как в позвоночник впиваются ледяные иглы страха. — Не влезет. Вот через пару сессий… — Завтра дежурит Стэн, — говорит кто-то с другой стороны комнаты. — А завтра выходные, и у него в бригаде джентльменов нет. Закинутся таблеточками и сотрут дырку в мясо, после них кулак пролезет. — Это точно. — Пальцы покидают мучительно саднящую задницу, и насильник расстёгивает застёжку кольца, которое распирает ноющие челюсти. — Расслабься, мальчик. Подыши. Говоривший покрепче прихватывает его разведённые бёдра, приподнимает их вверх — и засаживает от души. Эрен глухо вскрикивает, замирая на вдохе. Член такой огромный, что едва помещается в заднице, растянутой предыдущими насильниками. Он чувствует себя перчаткой, натянутой на твёрдый толстый кол, и кажется, будто одного малейшего движения хватит, чтобы он лопнул изнутри. Обладателю огромного члена так не кажется. Он медленно, неторопливо отодвигается, наполовину выходя — анус слегка выворачивается за этим движением, — и снова засаживает так, что у Эрена зубы клацают, а потом ещё и ещё. Острая боль продирается по позвоночнику каждый раз, как член безжалостно таранит слишком тесную для таких размеров задницу и отчётливо сдвигает кишки в животе. Разговоры стихают. В наступившей тишине слышно только хлюпающие звуки толчков, тяжёлое дыхание и слабые болезненные вскрики, которые не затыкают — никто не услышит, даже если орать в голос, к тому же натёртое горло быстро надсаживается, вскрики превращаются в сиплый гортанный хрип. — Твою мать, — восхищённо вздыхает кто-то. — Никогда не надоест на это смотреть! На впалый живот Эрена кладут ладонь, слегка прижимают. Если бы он мог поднять голову — то увидел бы, как под кожей вспухают очертания члена, который яростно вколачивается по самые яйца, и ладонь надавливает сильнее, чтобы лучше ощутить это. Двигаться вперёд-назад насильнику скучно. Он пробует разный темп, углы, покручивает бёдрами, иногда так упираясь во что-то в животе, что Эрен невольно корчится от боли, и его снова держат, прижимают к ненавистной каталке, хотя всерьёз он бы и так не сопротивлялся — двигающийся внутри поршень выбивает из него слёзы, хрипы и жалобный скулёж, воздух из лёгких и все мысли, кроме одной. «Хватит. Пожалуйста, хватит, я не могу больше». Когда темп жестоких толчков увеличивается, из головы исчезает и это. У него остаётся только боль, и страх, что ещё немного — и он действительно не выдержит. Сдастся, перестанет держать в себе чудовищную силу, и с небес упадёт золотая молния, приносящая смерть и избавление, разметает двухэтажный госпиталь по кирпичику. Нельзя. Забывшись, Эрен прикусывает себе губу до крови, и удерживается от превращения только чудом, изо всех сил цепляясь за боль, растворяясь в ней без остатка. Он почти теряет сознание и понимает, что всё закончилось, только когда чувствует на горящем лице прохладное прикосновение. Внутри непривычно пусто, и эта пустота почему-то не приносит облегчения. Ноет всё тело. Чувствительность и контроль над мышцами вернулись, но он так ослабел, что не может свести непристойно раздвинутые бёдра, как бы ни старался. Руки, которые держали его, теперь заботливо обтирают лицо влажной салфеткой. От этой скупой заботы на глаза опять наворачиваются слёзы. Эрен слишком взрослый, чтобы плакать по такому поводу, но ничего не может с собой поделать, он разбит и внутри, и снаружи. Кто-то обходит каталку, чтобы вытереть его задницу и присвистывает. — Вот теперь в него два хуя точно поместится! Пальцы трогают вывернутые края несмыкающегося ануса, и Эрен весь сжимается, по бёдрам проходит бессильная дрожь. — Не бойся, — довольно усмехается тот же голос, заметив его трепыхания. — Мы же не звери какие. Отдохнёшь, попривыкнешь, ещё и понравится! Эрен уверен, что ему не понравится, но не возражает. Молчит, пока его вытирают салфетками, пока смазывают задницу мазью — от пальцев больно, и мазь адски щиплет, но на него сурово шикают: — Терпи. Обнажённое истерзанное тело снова накрывают прохладной простынёй, и санитар — тот же, или другой, они все одинаковые, только члены под халатами разные — увозит его из сумрачной страшной комнаты обратно в палату. Запах хлорки теперь преследует Эрена и чувствуется везде. Хлоркой пахнет госпитальный воздух и тёплый солнечный луч, наволочка и лёгкое одеяло, ею пропахли даже дежурные улыбки медсестёр и стены госпиталя Святой Марии. Эрен лежит, уткнувшись лицом в подушку и думает, что на всю жизнь возненавидел этот запах. И госпиталь. И три недели до приезда Зика он заочно ненавидит до зубовного скрежета. Три долгие, очень долгие недели. Самые долгие в его жизни.