Тишина забытого слова

       — Щёлкнул пальцами! Ты… ты отключился!        Дождь трещит, вовсю барабанит по крышам, отдаётся громоподобным лязгом в ушах, но Хардин её голос всё равно легко слышит. Вместе с тем он слышит странный шум, напоминающий звук крошащегося стекла. Наверное, именно так разбивается у людей сердце.        Тесса смотрит на него то ли с неверием, то ли ненавистно. Может, мечтает о том, что его вот-вот задавит машина, или же до последнего хочет взглянуть ему в глаза, уверить себя, что, нет, это не тот Хардин, который нещадно топчет её душу в кровавые осколки. Что на видео — другой парень, грубый и напыщенный похотью мерзавец, не имеющий ничего общего с человеком, даровавшим ей мгновения счастья.        Но это всё-таки он. Это всё — один человек, один Хардин Скотт, уничтоживший её мир и даже в такой миг не перестающий изменять своему самодовольному актёрскому эго.        — Ты сказала, — он с трудом глотает ком в горле, пока Тесса вовсю уверяет себя, что на глазах у него блестят вовсе не слёзы, а осевшие на ресницах дождевые капли, — что ничего не изменит твои чувства ко мне.        Тесса неспешно отшатывается от него. Смотрит всё же ненавистно, дышит тяжело и будто в последние оставшиеся у неё секунды.        А потом сплёвывает ему в лицо последнее.        Так просто, но со всем скопившимся за эти минуты неистовством:        — Получается, что я тоже лгала.        Так просто, будто она и не чувствует никакой боли.        Однако это последнее, что Тесса говорит перед тем, как уйти от него, наплевав на то, что ливень заметно усиливается, а она запросто может простыть после подобной пробежки.        Хардин делает несколько быстрых шагов вперёд, но тут же замирает, смотрит только ей вслед, на скрывающуюся в пелене дождя девичью фигуру, и борется с самим собой.        Он честно хочет броситься за ней, остановить её и объясниться, но он знает Тессу достаточно: она не выслушает. Накричит, скажет ему самое худшее («это было ошибкой, исчезни из моей жизни!»), а потом снова убежит, так, чтобы он уже точно не догнал.        Потому Хардин просто стоит.        Стоит и остаётся чёртовым зрителем.

***

       Но он быстро принимает на себя старую роль участника этого марьяжа.        Короткий вдох. Глубокий и шумный выдох.        Мелкая часть окна, за которым — опять — по почве стучит дождь, запотевает, и Хардин то ли по рефлексу, то ли от нечего делать, протирает её, снова открывая себе обзор на дождливый Элленсберг. В другой раз он нарисовал бы там весёлую рожицу, но сейчас она абсолютно бессмысленна, а лицезреть вместо этого на стекле грустную физиономию и без того будет тоскливо.        Ещё один вдох.        Ещё один выдох.        Стекло в тринадцатый раз запотевает, но Хардин внимания уже не обращает, потому что когда глаза пробегают по дому, словно осевшему серыми цветами, хочется выть: Тесса забирает с собой все краски, все-все, оставляя несколько оттенков серого, а Хардин вспоминает, что солнце и небо для него давно перестают излучать яркость. Словно их тоже окрашивают в какой-то момент в серые краски.        Их дом — или будет уже куда правильнее сказать его дом? — полностью опустошен и обеднён, невзирая на явно недешёвые вещи, да и в последнее время и вовсе кажется чужим. Тем не менее, переезжать в отцовский особняк — перспектива менее прельщающая, потому он до последнего остаётся в этом доме. Небольшая ванная словно оставляет теплоту тела Тессы, а кровать будто бы хранит её запах.        Вместе с тем несколько недель назад Хардин спрятал всевозможную литературу, которые у него только есть: книги слишком сильно напоминает о ней, — наверное, из-за того, что большинство из них он сам читал ей — потому за чтение он берётся только тогда, когда подолгу сидеть на месте и продаваться самобичеванию уже невмоготу.        «…Она не знала, что человек может быть с ней любезным и в то же время рыть ей яму» — скользит в голове цитата Джоди Пиколта, такая правдивая-правдивая, что разум невольно сравнивает Тессу с Мэраей.        Себя же он способен сравнить лишь с каким-нибудь отвратительным героем, который на протяжении всего романа только и делает, что бессовестно портит всем вокруг жизнь. Взять хотя бы ту безымянную советскую женщину из «Белого Бима» или Линтона Хитклиффа — вот, словно с него списаны!        От нечего делать Хардин всё же выводит несколько линий по вновь запотевшему стеклу, после чего сдавленно рычит и падает головой на скрещённые руки.        Будь тут Тесса, она…        …Она бы многое сделала, он почему-то в этом уверен. Она бы подействовала на него лучше бессмысленных посиделок в братстве, которые он устраивает чаще с надеждой отвлечься от назойливых мыслей, лучше визгливой Молли, бесцеремонно садящей свою задницу ему на колени и без умолку каркающей что-то ему в ухо, и лучше успокоительных, которые Хардин отныне постоянно тащит с собой, как последнего оставшегося у него друга.        Внезапно раздаётся стук в дверь, да так, что на миг он заглушает все звуки вокруг, даже всесильную трель дождя.        Хардин резко поднимает голову, округляет глаза и поворачивается, боится сделать лишнее движение или попросить войти не в том тоне.        Проходит секунда.        Две.        Проходит почти целая минута с того момента, когда звучит этот стук, и Хардин, пройдя на несколько шагов вперёд, наконец-то останавливается в метре от двери.        — В-входите! — только и выдаёт он, призрачно веря, что Тесса таки находит в себе нечеловеческие силы простить его вселенскую ошибку и что за дверью стоит именно она.        Однако…        — Чёрт тебя дери, Скотт!        Панибратски зашедшая внутрь, — да ещё и оттолкнувшая его с прохода, будто к себе домой прётся! — раздражённая и вся намокшая Стэф раскрывает зонт, окропляя всё вокруг мелкими водными лужами.        — Думала, пока ты соизволишь дать мне разрешение войти, меня тут к чёртовой матери затопит! — отряхиваясь от влаги, негодующе цедит девушка, на что Хардин только со свистом выпускает с закрытого рта воздух.        — И тебе не хворать, подруга, — в напускном спокойствии отвечает он, с ленцой закрывая дверь за гостьей.        — Так!        Стэф внезапно становится в центре дома и поворачивается к нему на носках, да ещё и смотрит так, что Хардин впервые чувствует себя рядом с ней неуютно.        — Запомни-ка, дорогуша: все эти свои «подруга» и прочее прибереги для проституток вроде нашей «горячо любимой» Молли Сэмюэлс. Уж она-то повизжит полчаса от твоих комплиментов, — пару раз угрожающе ткнув собеседника пальцем в грудь, едко восклицает юная Джонс.        Хардин сжимает руки в кулаки и презренно смотрит на неё сквозь полуоткрытые веки.        — Я правильно понял, — выдыхая, дабы ненароком не сорваться на крики, начинает он: — ты потратила время и припёрлась сюда под дождём, рискуя простудить свои драгоценные булки просто чтобы поорать на меня в моём же доме?        — Почти, — соглашается Стэф, параллельно убирая назад прилипшие к лицу огненно-рыжие ворсинки. — Ещё я не хотела оставлять тебя одного.        — Серьёзно? — приподняв бровь, саркастично переспрашивает Хардин.        — Я серьёзна, как сердечный приступ, — деловито подтверждает Стэф. Зевнув тихо, она отворачивается от своего соратника и плюхается на кресло, которое кажется ей раем после дождливого скитания. — Ты хоть и свинтус ещё тот, особенно в свете последних событий, но и тебя оставлять одного не очень-то уж и хочется.        Хардин хмыкает, демонстративно скрывая руки в карманах и отворачивая лицо в сторону.        — Кое-кому другому твоя поддержка понадобилась бы больше, — глухо бормочет он, стараясь звучать как можно менее язвительно, однако старая манера поведения всё равно даёт о себе знать с каждым словом.        — Я тоже так думала, — Стэф пожимает плечами на его реплику, — но сначала посмотрела на Тессу, а потом уже на тебя и… Прости, чувак, но ты выглядишь куда более жалко, чем она. Тесс хотя бы выглядит счастливой с Зедом, а вот у вас с Молли… одна сплошная ругань.        — Какая ты наблюдательная, — всё же язвит Скотт, усевшись на кровать напротив старой подруги. — Я думал, ты меня поддержать пришла. Лучше бы о чём-то другом поговорили. Например о вас с Тристаном.        — Ох, что там тебе рассказывать? — Джонс закатывает глаза, удобнее уместившись в кресле. — После того, как Молли грандиозно решила нас поссорить и приклеилась к Тристану, мы с ним всё предельно и ясно уяснили, а эту тварь единогласно отправили покоиться в чёрный список. К дьяволу таких подруг.        — И правильно, — кивает. — К дьяволу.        Хардин вновь приковывает взгляд к окну.        Отчего-то зубы сами собой сжимаются, да так, что кажется, будто челюсть разломит на части под таким давлением.        Тесс хотя бы выглядит счастливой с Зедом…        Хардин знает: он сам виноват в произошедшем, сам доводит себя до подобного мытарства, но отчего-то хочет винить во всём Зеда. За то, что появляется всегда так не вовремя, за то, что после его с Тессой окончательного разрыва он самоуверенно отталкивает его и соглашается увезти её домой, и за то, что, в конце концов, именно с ним Тесса сейчас делит свои дни.        Это с Зедом она ходит за руку в колледже и говорит обо всём и о разном.        Это с Зедом она лежит в одной постели и позволяет везде касаться себя.        Это с Зедом она прячется, чтобы укрыться от всех и тайно целоваться с ним.        Хардин прячет лицо в руках: теперь в жизни Тессы только никчёмный Зед Иванс, появившийся в её жизни главным героем в такое неподходящее время, что ему хочется заявиться к этой новой парочке и оставить тому на память парочку примечательных фингалов. В реликтовые моменты он, конечно, жалеет бедолагу: так или иначе, а Хардин догадывается, — может, чувствует где-то там, где у людей обычно сердце бьётся — что Тесса пытается его любовью забыть свой предыдущий горький опыт. Чувствует, что она всё ещё любит его, — может быть так же, как и он её — но всё не может забыть тот роковой день.        Точно так же, как Хардин не может забыть их совместное прошлое.        — Я вся — одна сплошная любовь к тебе. Даже, пожалуй, слово «любовь» — это ещё слишком слабо. У меня к тебе такое чувство, какое только разве к богу можно питать: тут всё — и благоговение, и любовь, и послушание….        Тесса думает о том, как красиво и поэтично льются эти слова с его уст, и прижимается ближе к его плечу, пока Хардин пользуется возможностью притянуть её к себе, на какое-то время отодвинув книгу. Вся библиотека в их распоряжении, пока не грянут охранники, потому упустить шанс побыть наедине за каким-то любовным романом — воистину, настоящий грех.        — Стендаль, — вдруг говорит Тесса.        — Красное и чёрное, — продолжает за ней Хардин, а потом хмыкает: — Я очень любил эту книгу в детстве.        — Любил?        — Да, — согласно отвечает Скотт, и когда ей кажется, что он начинает грустить, тот неожиданно для неё улыбается. — Потом появились сёстры Бронте, Фицджеральд и Джейн Остин.        — И всё-таки, — Тесса опускает взгляд, но вместе с тем кучнее жмётся к парню, позволяя тому сильнее обнять её, — какая твоя любимая книга?        — Никакая, — пожимает плечами Хардин. — Наша жизнь иногда куда интереснее книг. Она… более реалистичная, что ли?        — И более запутанная.        — На самом деле каждый из нас — театральная пьеса, которую смотрят со второго акта, — умело пародирует юноша Пауло Коэльо. — Все очень мило, но ничего не понять.        Прыснув, Тесса шутливо ударяет его локтем и без колкостей говорит, что он самый настоящий философ, а Хардин, отложив стендалевский шедевр, занят уже вовсе не литературой, а девушкой, в его руках становившейся фарфоровой куколкой. Всё-таки, всё именно так, как он и говорит: их жизнь иногда куда интереснее, чем то, что пишут люди в книгах, какими бы фантастическими они ни были.        Стэф отрывается от разглядывания дома и так и не роняет многозначительное «миленько», когда ко всей неожиданности Хардин со страдальческим стоном падает спиной на кровать и закрывает глаза ладонями. Заметно напрягшись, она приподнимается и внимательно следит за тем, как он тяжело дышит и как рука нервно шарит в кармане.        Стэф хочет его осудить и сказать, что уже хватит, но она, всё же, не глупая, потому пропускает по-матерински недовольный монолог и идёт за чашкой воды.        — Больше месяца прошло, Хардин!        Хардин хочет сказать, что и без неё об этом прекрасно знает, но всё-таки не решается: в руках Стэф Джонс кружка с водой всё равно, что современное военное оружие в руках опытного солдата.        — Я понимаю, что Тесса много значила для тебя, — начинает она, усевшись визави него, — но прошло больше месяца. Нет, серьёзно, это не повод так долго уничтожать себя успокоительными.        Она не сомневается в том, что Хардин её не слышит, пропускает все слова мимо ушей, но всё равно продолжает свой бессмысленный говор.        Скотт же в это время трёт отчего-то покрасневшие глаза большими пальцами, смотрит в одну точку перед собой так, будто находится в полнейшей прострации, или же и вовсе не соображает, что происходит с ним.        — Хочу, чтобы всё было как раньше.        Это всё, что он говорит ей после того, как блистер с зелёными таблетками окончательно пустеет. После Хардин, икая, роняет голову, словно находится в состоянии алкогольного опьянения.        Стэф хмурится.        — Как раньше? — почти срывается она на крик, наконец-то подобрав подходящие слова. — Это когда «раньше»? Когда ты врал бедной девочке? Когда играл в такого прекрасного и невинного мальчишку, а на самом деле лгал ей каждую секунду?        Хардин фыркает и поднимает на неё хризолитовые глаза, на какой-то миг блеснувшие полнейшим недоверием от услышанного им.        — Кто бы говорил о лжи, Стэф! — сердито заключает он, стоит ему услышать в свой адрес столь непростительное обвинение. — Ты ведь сама знала, на какую аферу я пошел. Ты находилась в тот день с нами, ты, более того, слышала, что я собирался сделать. Ты не остановила меня при всём этом, помнишь? Ты тоже молчала и ни о чём не говорила Тессе. Как лицемерно теперь с твоей стороны обвинять меня в том, что я лгал ей.        — Я хотя бы не заставила её страдать, Хардин!        — Но всё равно молчала обо всём, — ворчливо отрезает Скотт, попытавшись встать. Поначалу попытка успехом не заканчивается: ноги, ватные-ватные, не удерживают его поначалу, из-за чего он чуть было не падает на пол, но вовремя хватается за какую-то вещицу рядом с собой. Кажется, это старый мольберт предыдущей хозяйки дома. — Угх…        Джонс подскакивает сразу, как видит, как он шатается, как долгие дни без должного питания и частые успокоительные сказываются на нём.        Стэф хочет наплевать на всякие «не твоё дело!» и сказать, что с него хватит.        Стэф хочет найти откуда-то взявшиеся у него бутылки алкоголя и выкинуть.        Стэф хочет позвонить Тессе и наконец-то рассказать ей, как Хардин страдает.        Стэф молчит.        Знает: такова плата за то, что он бьёт всех и каждого по самому больному, разбивает сердца девушкам (быстро вспоминает ту же бедную Джейми — сразу хочется кинуть в него чем-то тяжёлым!) и доводит родню до истерики.        Он таки доходит до широкого окна, прислоняется к вспотевшему стеклу лбом и больше минуты смотрит на то, как омывается влагой пасмурный Элленсберг.        Удивительная вещь эта жизнь, однако: парень, которому ни по чём сделать больно родным людям и который без зазрения совести несколько раз ставит ставки на чью-то девственность вдруг ни с того ни с сего страдает лишь из-за одной обычной девушки.        Видимо, Тесса тоже может войти во вкус и стать во всём этом сумбуре главным игроком, сделав жертвой не только себя, но и своего партнёра.        Хардин ведь изначально, ещё с того дня уверен, что Тесса Янг слаба и не выдержит его нахождения, что влюбиться в него для неё будет проще простого, но и она оказывается не промах. Она заставляет влюбиться и в себя в ответ, да так, что «щёлкнуть пальцами» Хардин напрочь забывает и бросается вместе с ней в потрясающе будоражащие чувственные дебри.        — Слушай, — вновь начинает Хардин прежде, чем Стэф успевает что-то сказать, — я знаю, что натворил дел, знаю, что такое простить невозможно. Однажды я сказал Тессе, что не достоин её. Она тогда не поняла смысл моих слов, и мне жаль, что ей пришлось понять их именно в такой ситуации, но, — секунда. Две. Хардин поднимает созерцание на серое небо, — я правда хочу вернуть наши отношения. Хочу вернуть её.        — А ты пробовал?        — Пробовал, конечно. Ловил её в колледже, пытался объясниться, сказать, что со временем правда влюбился в неё, но после всего случившегося между нами Тесса и слушать меня не хочет, ещё и Зед лезет в наши с ней разборки.        Хардин вновь обреченно вздыхает.        Он думает, что, возможно, однажды Тесса выслушает его и перестанет отвергать все его попытки наладить отношения между ними.        Может, когда-нибудь они снова смогут повздорить на литературе о том, какой всё-таки образ правильнее будет подобрать для Элизабет Беннет.        Может, им как-нибудь придётся столкнуться ещё раз на одной из вечеринок и он сможет застукать её в такой момент, когда никого рядом не будет и она уже никак от него не убежит, будет вынуждена выслушать каждое его слово.        Хардин наивно, словно несмышленый ребёнок, верит, что однажды им таки придётся сесть и поговорить один на один, как двум взрослым людям.        Однажды, да.        Но не сейчас.        Раны всё ещё раскрыты, кровь не превратилась в сухую багровую корку, а любое их неправильное действо только раскрывает сей рубец сильнее.        Время пока что не для разговора.        Потому Хардин лишь верно ждёт.