Часть 3
16 августа 2021 г., 16:16
— Док-ста-а-анция! Док-ста-а-анция! Док-ста-а-а-анция-а-а!!! — встретила меня спиногрызка, оглашая воздушное пространство руладами.
Не столько по мелодии, сколько по драматическим заламываниям рук и страдальческому выражению лица я понял, что она не сломала док-станцию и не оплакивает её безвременную кончину, а просто-напросто услышала где-то песню из фильма «Три мушкетёра» или увидела фрагмент, где Д, Артаньян переживает смерть Констанции, и теперь демонстрирует этот пронзительный момент.
— Док-станция! Док-станция! Док-станция! Док-ста-а-а-анция-а-а!!! — обращалась певичка к небесам, растопырив пальцы и воздев руки вверх, как престарелый гуру — заклинатель дождя.
— Джиди — это язык древних тегеранских евреев, — сообщила она мне, завершив песню на высокой ноте, — так написано в книге про Манюню. Я сейчас спою тебе песню оттуда.
Блинский блин! Я же осторожно себя вёл, старался не напомнить ей случайно про эту Манюню и Co! И вот опять! Манюня, ба и вся шайка.
— Когда наступит день и тучи уйдут с моего порога, — внезапно запела певичка шокирующим псевдоконтральто, да так, что мне стало не по себе, мне каждый раз становится не по себе, когда люди немелодично поют, — я толкну калитку и выйду в чисто поле. «Ай-яа» скажу я миру. «Ай-яа» ответит мир мне. «Ай-яа» скажу я богу. «Ай-яа» ответит бог мне. Когда наступит день и тучи уйдут с моего порога, я стану бессмертной, — вероятно, этот стиль можно назвать блюзом, но меня такое не торкает.
Что за парадокс? Когда мультяшные герои визжат фальцетом «О соле мио!» или «Ромашка, ромашка!», мне норм и даже нравится, но когда реальные люди поют, даже имитируя меццо-сопрано, то чаще всего хочется кинуть в них ботинком.
Сейчас безотносительно к вышеописанному пению: почему-то именно женщины такие бессовестные, не умея петь, оглашают пространство вокруг своими песнями, особенно, когда пьяные, тогда обязательно им надо выйти на сцену.
К счастью, поющие мужики мне не встречались, у мужчин, как правило, больше совести и рациональное мышление развито, да и, вообще, стрёмно позориться и орать песни, лучше молча подраться.
Если честно, знавал только одного человека, который любил иногда запеть, будучи абсолютно трезвым, и не только в душе. Когда я слышал это, то хотелось застрелить его из пальца, испепелить лазерным лучом, заорать «Заткнись! Не порть атмосферу! Не гневи бога! Не разрушай гармонию в мире! Не увеличивай свою кармическую нагрузку! О, вокальный урод, хватит!».
«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд…», — громко распевал он, а я вопил безмолвно «О, брат позора, закрой свой оральный аппарат!».
«Три танкиста, три весёлых друга — экипаж машины боевой», — заливался он брутальным хриплым соловьём, а я размышлял, помогает ли кастрация вокалистам брать высокие ноты.
По прошествии многих лет, однажды во время визита к нему, услышал, как он поёт своему сыну «…волочаевские дни. Чтобы с боем взять Приморье…». Мужественно выдержав сеанс аудиоэкзекуции, признался, как меня всегда раздражало его пение.
— Почему? — искренне удивился он.
Положив на деликатность и такт, ответил честно:
— Ты плохо поёшь. Твоим голосом, может быть, можно вызвать камнепад в горах или обвал в шахте, но им нельзя петь. Это преступление против человеческого слуха.
Он был озадачен:
— Почему мне никто не говорил об этом?
— Невежливо перебивать во время исполнения военно-патриотических песен, а потом надеялись, что ты больше не будешь петь. И так до следующего раза.
Он засмеялся:
— Знал бы, что Вашесвятейшеству не нравится, пел бы ему почаще. Колыбельные.
Пока я предавался воспоминаниям на вокальные темы, а случаев было много разных, спиногрызка-певица, оказывается, уже сообщила немного сведений о ба и Манюне и перешла к «Каштанке». Вот этого мне точно не надо. Я прочитал этот рассказ ещё в началке, и он произвёл на меня тяжёлое впечатление.
— Ты, Каштанка, супротив человека всё равно, что плотник супротив столяра! — с удовольствием процитировала она полюбившуюся строку из Чехова.
— Давай лучше про Манюню. Что там насчёт Тиграна Егоровича?
