Сам за себя

— Мне кажется, это неправильно. Неожданно серьёзный взгляд верховного ангела. Давящий и угрюмый, будто бы мальчишка говорит что-то запретное; что-то, за что после обязательно последует наказание. Впрочем... Табу на этой теме висит давно. Интересно, было ли ошибкой начинать этот разговор, который хорошо не окончится... Он-то знает наверняка. — Что именно, Бонт? Мальчик снова ловит тяжёлый взор Серафима. Слова застревают где-то в горле, где комок запутался слишком сильно, без маломальской возможности размотать, но он делает это. Перебарывает самого себя и поднимает глаза вверх. Прямо на Кроули. — То, что вы держите меня здесь, подобно псу на привязи, – как же он хочет отвернуться. Мнимая гордость не позволяет; напористо продолжает смотреть. Пытается показаться грозным? Подняться в глазах немолодого бессмертного? Что ж, интересный способ. Как жаль, что изначально обречённый на провал – никакого впечатления эта смелость на Кроули не произвела. – Другим говорят, что я слаб. Будто заболевший чумой – болен... болен? Так ли это? Ответьте, прошу! Я могу ходить, я могу летать. Я вижу и слышу. Я могу мыслить. Почему я здесь? Почему не могу выйти? Я ведь такой же, как те силуэты за окном! Уже слишком. Дёргает головой – скрывает слёзы, ведь так не хочет получить очередную злую насмешку от наставника. Взрослый ангел говорил, что мальчики не должны плакать. Какие глупые предрассудки – это понимал даже ребёнок, что не видел в слезах чего-то постыдного; является ли признание себя таковым? Но он слишком боится сделать что-то не так при мужчине в белом. — Ты дорог Шепфа, – снова эта фраза, которую мальчик слышал чаще, чем пожелания хорошего дня. Дорог Шепфа, дорог Шепфа... Так почему его не отведут к нему, к самому Создателю? Может, есть возможность договориться? Раз Бонт его любимое дитя – почему он откажет? – Ты не болен, но можешь быть в опасности. Это необходимость для тебя и для всех нас, Бонт. Мальчишка поджимает губы, обиженным детским жестом трёт глазки и пытается избавиться от назойливых слёз. Прижимает к груди ноги и отворачивается – не может больше смотреть на строгое лицо Серафима. И когда ангел встаёт, поправляет белоснежные одеяния, Бонт надеется, Бонт верит, что Кроули сейчас опустится на колени, успокоит мальчишку, как это бывало раньше; погладит по голове и скажет, чтобы ты, Бонт, обязательно не печалился. Но он уходит, даже не прощаясь. Даже не пожелав доброй ночи, даже не посмотрев на него – неважно, осуждающе или нет. Просто ушёл. Тогда-то Бонт плачет без страха, что кто-то увидит его, уличит в слабости. Теперь он понимает, что именно с этого момента начинается его одиночный путь. Теперь он сам за себя.