Oh Lady Be Good

От тяжелых шагов и резких движений пыль поднимается, невесомым слоем оседая на куртках и волосах. Они дышат этим воздухом всем распростертым древом легких, замахиваясь для ударов — снова и снова — невольно прислушиваясь к заламывающимся костяшкам. Ей нравится это чувство, когда все вокруг стирается и отходит на второй план, и остаешься только ты, это умиротворение, когда с каждым последующим натиском мышцы становятся мягче и податливее. И тогда уже плевать на поводы, кого нужно отделать, сколько перочинных ножичков и кастетов кто держит у себя в карманах. Может, так она чувствует себя собой. Джез, честно говоря, не следит, в чем замес. Ей это и не нужно — куда все, туда и она, несмотря на расклады и численное преимущество, с головой. — Не то чтобы мне было какое-то дело, но это профессиональная привычка или ты так справляешься со стрессом? — вопросительные интонации, казалось, прилипли к голосовым связкам Алека Рассела. Привычно, что именно этот голос возвращает в реальность. Донован отнимает окровавленные кулаки и шарит по карманам в поисках наживы — на аперитив хватит, больше эти сопляки при себе не держат. — Теперь, когда твой сеанс психотерапии закончился, предлагаю навестить нашего общего друга, — с самодовольной ухмылкой считая отработанные деньги, думает вслух он. — Барнс больно довольный в последнее время. Интересно узнать, какая гениальная мысль посетила его светлую голову в этот раз прежде, чем нас накроют легавые. — Сейчас полдень. Не рановато? — Если ты о предстоящей увлекательной лекции по биологии и далее по списку, то я как-нибудь обойдусь, спасибо. Еще один треп про опухоли мозга от этого психа, и я свихнусь. Донован останавливается, ставит руки в бока, выдыхая и все еще пытаясь привести себя в порядок — следом Алек, наверняка имеющий за пазухой еще с десяток аргументов не идти на занятия, и она всплескивает руками. — Черт с тобой, мозгляк, убедил, твоя правда.

___

Алек стоит у барной стойки и вольготно потягивает прохладное пиво, созерцая бар так, как будто это вид из Белого дома. Когда Джез подходит, он предлагает отхлебнуть; она его как-то угостила, с тех пор так негласно и делятся. Барнс небрежно тушит сигарету о край пепельницы (почему-то это получалось только у него) и закидывает на ветхий стол свои берцы. Ритмы рокабилли заполняет собой всё пространство бара: от обшарпанных блеклых стен и свесившихся плакатов эстрадных певиц до полупустой барной стойки. Он на дух не выносит, когда всё чересчур тихо и спокойно, а сейчас у них именно такой период. Уверенному в себе, лидеру, Барнсу не было никакого дела, что происходит за границами их района, и долгое время их занимали только свои территории, но с некоторых пор в городе разворачивалась буча, что-то покруче разворованных на запчасти тачек и выбитых стекол. Что-то, что нельзя оставить без ответа. Джез метает дротик в разрисованный красной разметкой круг, лениво, бесцельно. Здесь ей лучше по оживленным вечерам, но вот Барнс, словно чуть взрослее, в последнее время предпочитает осесть в Дрэгстрипе по утрам. Их называют бездельниками, и в этом есть своя правда. Так оно и было — их образ жизни не приносил огромные деньги, какие сулят в других группировках. О рёве мотора, свободе в дороге — само собой, но никто из них не пробовал на вкус и никто не мечтал о красивой жизни. Стало быть, дела дома у них всегда шли под откос, но Барнс в этом смысле перерос их, жил в необжитой холостяцкой квартире — Джез приходила пару раз, на улице он бывает чаще, да и вряд ли там ночует. У Барнса потертая кожаная куртка, как будто со времен создания мира, сколько Джез себя тут помнит. Пару заплат – зашитые, едва видимые, ровными, грубоватыми стежками твердо поставленной рукой. Выглядело стильно, особенно когда в жару Барнс надевал её на голое тело; он мог бы купить себе любую другую, какую бы только захотел, но не менял её. Он мог позволить себе спать в разгар дня на самом виду и рассчитывать, что никто не посягнет на его отдых. Джез вынимает из колоды карту рубашкой вверх и не успевает опомниться, как громоздкий охотничий нож пригвоздил ту к косяку — лезвие едва задевает кончик указательного пальца. Она вбирает воздух в легкие будто бы впервые, зализывая место пореза. С угнанным байком Барнс может хоть сто раз прозваться мотоциклистом, но до короля ему далеко. На продырявленной карте с выцветшим слоем краски красуется трефовый валет.

___

Для большинства улицы звучат и выглядят одинаково; обычный человек ни за что на свете не захочет узнать, что скрывается за их фасадами, и что конкретно происходит с наступлением темноты. Джезебел, например, отчетливо слышит и поломанные кости, и то, как разбиваются бутылки в розочки; Вито и Джо, наверняка, пальбу, закладывающую уши, и вознаграждающий шелест свежезеленых банкнот. И она посреди этого многообразия по ту сторону, что-то между уличных хулиганов и серьезных преступников, выпускной класс. Джез не раз замечает его, рассекающего улицы, в асфальт которых впечатались кровь и следы (и просто так не сводятся) от покрышек, — только его и видели. Туда-сюда, из одного конца города на другой. Замечает его на разном расстоянии в разное время дня и ночи, но отнюдь не потому, что ищет. В этом году уже выпуск. Ей кажется, что там, куда она падает, дна нет; хотя многие скажут: она уже на дне. — В глаза Медузе Горгоне не могли смотреть, потому что никто не видел в них свое отражение, — Джез подается вперед, заглядывает в расширенно-испуганные зрачки школьнице и крадет поцелуй, смятый девичий писк. — Скажи, что я нежнее всех, кто до тебя касался. «Так же лучше?» Джез отпускает её волосы из плена заколок-невидимок, те свободно струятся по груди, и расстегивает клетчатое платье, проводя указательным пальцем по трепещущему телу от ключиц к животу. Её на квартирник привели потехи ради, а потом забыли, как дети забывают о своих домашних питомцах. Джезебел закруживает девушку в поцелуе под мелодию заставки утреннего ситкома; Джезебел, снимающей трусики с примерной девочки, пока все в отключке, чхать на собственное будущее, полыхающее высоким костром. 1. — Так значит, ты не шутишь, — не сказать, что Алек удивлен, его, кажется, ничто не может вывести из равновесия. Скорее всего, такое развитие событий продумал заранее. Когда она собирается уходить, Алек хлопает по плечу и с какой-то несвойственной для него тоской говорит: — Заглядывай, что ли, хоть иногда, а то это всё слишком драматично. Они оба учились в одном классе и не замечали друг друга до тех пор, пока на несколько суток не загремели в каталажку. Разговорились и с тех пор проводили время вместе. — Я заебалась, Алек. Литейная для них — это всё. Они помогали её приводить в рабочее состояние, поддерживали огонь в домне. — Совсем только не уходи в разнос, — говорит напоследок, поднимает бутылку в тост и отпивает. Ей здесь в какой-то момент чуждо всё. Веселье это за маревом плотнеющего дыма и низковольтными мигающими лампочками. Школьницы-овечки и мерзостные уличные девки, перебивающие запах дешевых сигарет, рвоты и спермы литрами не менее дешевых духов, от которых внутри не продохнуть. Джез отпихивает от себя очередного смельчака, решившего, что её безнаказанно можно облапать, и тот со звуком страйка мгновенно улетает в столик, все это время держащийся на честном слове. Бар тут же заходится хмельным смехом, каких-то мальчишек разнимают, кто-то, тут же скрывшись в темноте, хлопает Донован по плечу. Все находят это отличным поводом выпить. Она, не протрезвев со вчерашнего, из горла отхлебывает жгущего гланды бурбона, перешагивает через нечто, не поддающееся опознанию, и протискивается к выходу. — Пропадешь ведь, — глаза зеленые, как сукно стола бильярдной, куда он частенько захаживает. Джез объебанная совершенно, но сил отвязаться от подпитого Барнса у неё хватит. И жалость тоже, но… Он протягивает ладонь к её волосам и проводит большим пальцем по губам. — Надеюсь, без вести. — Я бы тебя поискал, принцесса, — когда она собирается уходить, Барнс насильно берет за предплечье и целует, словно заставляя давать зарок. — Возвращайся. Кое-как вырвавшись, она выходит из пропитого бара и хочет спать настолько, что ей плевать, где именно. Небо трогают тусклые сумерки, когда Джезебел наконец падает у мусорного бака и вырубается с оброненной полупустой бутылкой. 2. — А вот и ты. Живой, на свое счастье. Едва разлепив веки, он просыпается под ноющую боль в разодранной руке. Лихорадка не отступала, бешено билась в груди; Вито аккуратно приподнялся, проходя пальцами по слепящим белоснежным ниткам бинтов. Он мотает головой, чтобы отогнать остатки дремоты, и последнее, что встает в памяти, так это то, что его вырубило прямо на поле сражения. Рука в последнее время была совсем плоха, но обезболивающее своё дело делало. Ясно. Койки со свежим бельем пахнут хлоркой, а не кровью, потом, слезами и дерьмом — значит всё не так уж и плохо. На улице, за шатровыми створками, наверное, привычно жарко, Вито это сицилийское пекло впитал с молоком матери. — Теперь могу не беспокоиться, что меня задушат. — Можно сказать и так. Руку мы тебе перелатали. Еще немного, и ты бы её потерял, — этого человека он видит первый и последний раз в своей жизни. — Везучий ты все-таки парень, Скалетта, везучий как черт... Голос резонирует, плавно переходит в отдаленное эхо и пропадает в проблеске сознания. Вито просыпается в квартире на Аптауне.

___

Вито ходит по тонкому лезвию ножа: получает головокружительные суммы и грозится погореть на любой случайности, не входившей в первоначальный план. Он импровизирует и думает головой, вытаскивая себя и Джо из передряг, и за это его ценят в Семье. Может, за это же и незаменим. Дело с сигаретами удалось уладить, вычитая убытки. Их всех чуть не изрешетили в Милвилле, хотя и очень старались. Конечно, на фоне пережитого на войне всё это выглядит не более чем группой продленного дня, но пули в бочине — реальные, а коктейли Молотова этих психов жгут не хуже напалма. Дотла сожгли этот их барак, который и баром язык не повернется назвать. Глянцевая бутылка ютится в ладони, чтобы отправиться в полет — зуб за зуб. Всё произошло так, как произошло, Вито просто хочет заработать, но энтузиазм Марти здесь выглядит как минимум жутко. Вито на загривке чувствует, что слишком стар для этого дерьма. Он возмутился в первый раз, когда Мартина притащил Стив, и во второй, когда мальцу пришлось участвовать в перестрелке. Вито периодически переглядывается с Джо, когда шквальный огонь утихает, не рановато ли. У мальца молоко на губах еще не обсохло. Джо пускай и безбашенный, но чувствует, когда стоит попридержать коней, Марти же, бегущий с шашкой наголо, вообще бессмертный. Вито лично уводил пацана из-под шальной пули. Когда-нибудь ни его, ни Джо рядом не будет. Если бы мама узнала обо всем, то с сожалением прижала бы его к груди, держа за пазухой жесткий ответ: «ты знал, на что шел, сынок». Отец-неудачник бы скользнул взглядом по возмужавшей фигуре, склонив голову набок и усмехнувшись, и кому, как не ему знать, что у гроба нет кармана. Вито до последнего не хочет признавать предательского сходства. 3. Опущенный пистолет выстрелит снова. Лука, как и положено, подыхает как собака, и ложь, сказанная тысячу раз, замолкает. Они с Джо отомщены, Вито может двигаться дальше, оставить позади прошлое и те три зимних месяца на гражданке перед тем, как их со всеми потрохами сдали. В тот же вечер Эдди, явно на что-то намекая, шутит, что каждый уважающий себя мафиози должен отсидеть; это верный признак того, что карьера пойдет вверх. Их берут в семью. И правда, всё идет неплохо. Вито может наконец ни в чем себе не отказывать, как мечтал давно, но спускать все деньги на женщин и выпивку и жить на слишком широкую ногу, как Джо, не способен. Вито слишком любит деньги, а теперь они — его. В разных уголках Эмпайр-Бэй гремят подпольные кулачные бои и сигнальными огнями горят дорогие машины, город весь насквозь пропитывается кровью и потом даже больше, чем обычно, а шпиль Эмпайр-бэй-билдинг, жемчужины города грез, на контрасте сияет по-прежнему ярко-ослепительно. И все реже Вито проводит вечер один. Женщинам он и раньше нравился, а теперь, когда карман нехудой — просто неотразим. Он снимает с них гофрированные юбки, драпированные платья, английские блузы, телесные колготки, в порыве страсти размазывает макияж по лицам, немеющим от оргазма будто красивая венецианская маска. Всё идет неспешно и своим чередом, а потом жизнь сталкивает их снова. С последней встречи год прошел, Вито, честно говоря, не ожидал видеть Джез в городе, но видит — скорее полумертвую, чем живую. Вокруг неё все как всегда полыхает, копоть разъедает воспаленные роговицы, жаркие языки пламени не дают добраться близко; Вито берет её к себе на руки и выбирается до того, как около подожженного склада соберется толпа зевак. Им светиться нельзя. Он придерживает Донован за голову: гарь давно пропитала волосы, сроднилась с ними, должно быть, не выветрится никогда. В салоне кабриолета под мирными облаками внимательно слушает пульс, растирает её, чтобы пришла в себя — неестественно красная, обгорелая. Когда она наконец размыкает веки, вбирает в легкие первый воздух и узнает его, то, прежде чем отключиться, еле слышно произносит: — Лучше бы я сгорела.

___

В ушах звенит. Она, наверное, ужасно выглядит; Джезебел перестала загоняться по этому поводу и не помнит, когда в последний раз вменяемо спала. С её ночевками где попало ожидаемо скорее проснуться в канаве — нередкая судьба для их брата, но. Дождь за окном льет как из ведра, Джез приподниматься не решается. Она знает эту спальню, здесь ничего не изменилось. — Я снова голая в твоей кровати, — ладонь сползает по лицу вниз. — Если не ошибаюсь, тебе у меня нравилось, — нарочито холодный взгляд Джез полосует его лицо с мелкими родинками, но его — необъяснимо холоднее, насмешливее. С высокими подушками из египетского хлопка и под пышным одеялом Джез обдает сквозняком. — Так ведь и привыкнуть можно. — Я и не против, — они говорят практически одновременно. Нет, он и раньше заботился о ней. Своеобразно: в основном перевязывал глубокие раны после уличных драк, ушибы сами сходили. Джез не настаивала, ей, кажется, было плевать. «Куда ж тебя все время несет?» — Вито задавал этот вопрос на первых порах, потом перестал — надоело, подумав, как её парню с этим не повезет. Его отчего-то этот процесс успокаивал. Вито садится с ней рядом, целуя перебинтованную руку. Для Донован это слишком, но при всем желании у неё нет никаких душевных сил оттолкнуть его от себя. — Ты проспала неделю. Врач сказал, пойдешь на поправку, и я тебя забрал. Но с рукой нужно что-то делать. — Но вряд ли что-то сделаешь с ребятами из Северного Милвилла, — так вот, в чем причина. Джез смотрит на него осуждающе, потому что её счетчик смертей так и остался на нулевой отметке; Вито же перестал считать убитых после войны. Донован невольно напоминает Вито о поступках, которыми сам он не особо гордится, то, к чему он твердо обещал себе не возвращаться. Он хотел бы уберечь её от ошибок, словно вместе с тем возможно исправить собственные. — Мы с Джо не хотели, чтобы всё так вышло. Парни сами на рожон полезли, — его взгляд ужесточается. Хотя Вито и понимает, сам был на её месте, по факту это всё, что он может сказать, и Джез морщится от дурных воспоминаний. Она покинула их давно и узнала всё разве что от Алека, которому повезло тогда отлеживаться дома с мигренью. От него же она и слышала, что литейную разобрали до последнего кирпичика, до последней гайки. Игры Барнса в предводителя вышли ему боком; на их памяти всякое было, и хорошее, и плохое, но Джез никогда не желала ему смерти. И вот сейчас перед Джез убийца, которого ненавидеть она не может. И это разбивает большего всего. — В чем подвох? Почему ты помогаешь мне? — Потому что ты мой друг. Смешно звучит, конечно. После всего, что было. — Ты поднимешься на ноги и пойдешь своей дорогой. Вряд ли я смогу тебя удержать. В голове это всё еле укладывается. Совершенно сбитая с толку, она поворачивается на бок к окну, к сгустившимся краскам дождя и неоновым вывескам, танцующим стриптиз на зданиях. — Я не знаю, что делать с этой жизнью, — честно признается Джез. — Живи, Джез. Просто живи. И это казалось достаточным. 4. Джез колет шприц с антибиотиком в костяшки, в мякоть обнажающихся мыщц, и отек день по дню потихоньку начинает спадать. Сколько ей говорили, что она лишится рук, нездоровых, взбухших, наливающихся экссудатом, гноем и кровью, но на сей раз, походу, всё к этому и шло. Внешне спокойный Вито выдыхает менее напряженно, пряча блоки сигарет и любую выпивку. Он обнимает Донован со спины, когда она меньше всего этого ждет. Запрещенный прием, но Вито не мог отказать себе в удовольствии, зная, что она от этого с ума сходит. Это всё так странно — спать в одной кровати, будто они молодая супружеская пара. Это дьявольски пугает, было бы куда легче, если бы её в первые же дни выставили за дверь. Джез привыкла, что предоставлена самой себе и никому нет до неё дела. С тех пор всё так сильно запутывается. Конфликт, разрывающий на части, подходит к концу, когда её мечта становится как никогда осуществимой, и возможный роуд-трип перестает быть гипотетическим. Она не думала, что прощаться бывает так тяжело — может, потому что ей редко где были по-настоящему рады. — Реши для себя. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя должной и жалела о выборе, на который тебя вынудили, я не хочу воровать твою жизнь. Ты мне ничего не должна. Вито не хочет терять кое-что важное, тайное, спрятанное, что представляет собой Джез; ту часть себя прошлого, которую не вернуть и не переиграть по-новому. В голове все мысли окончательно перемешиваются в кашу, когда она снимает с него рубашку, обхватывая за пояс, а закапывающиеся в волосы гибко проворные пальцы Вито и его углубляющиеся поцелуи убедительно слепо ведут обратно в постель, к тому, с чего всё начиналось. Джез еще несколько недель будет так «уходить», прежде чем все-таки решится остаться.