Медь

Я любил лишь однажды. Подростком несколько раз влюблялся, но скоротечно, импульсивно и просто сгорая от жажды ощущений. Симбиоз гормонов и горячести крови заставляли быстро нырнуть в этот водоворот эмоций и чувств. И ровно так же быстро выныривать обратно без особых потерь. Никаких драм и болезненных расставаний в анамнезе. Много секса и развлечений, лёгкость, с которой я отпускал девушек, и ровно такая же лёгкость, с которой я их находил снова. Минимум проблем, и как девиз идущее впереди: «Не нужно ничего усложнять, детка». Встреча с будущей женой была в куда более осознанный период. С ней со старта не получилось просто — этим, вероятнее всего, и зацепила. Сильный характер, сильная воля, много амбиций. Мы были слишком похожи, критически сильно во многом. Не близнецы, не отражение друг друга, но в большинстве вопросов смотрели чётко в одну и ту же сторону. Она привлекла умом. Привлекла тем, как себя же любила, чётко знала, чего хочет, и отказывалась прогибаться. Ей довольно часто недоставало гибкости, бескомпромиссность вкупе с категоричностью играли с ней злую шутку, но не менее часто и помогали достигать желаемых высот. Я видел в ней спутницу, партнёра в первую очередь, ту, что не будет выдрачивать мой мозг чем-то вроде, что же нам купить для обустройства сада, нужно ли сменить обои в комнате на чуть более тёплый оттенок или достаточно ли экологичная и биоразлагаемая ткань у сраного ковра в коридоре. Она была в некоторых вещах неуместно упряма и отказывалась прислушиваться. Но сложности меня не пугали. Испугало то, что я тратил время на человека, который отказывался даже минимально прислушиваться к моим нуждам. Я хотел семью. Она хотела денег и взлёта по карьерной лестнице. Я хотел, чтобы она рвалась быть как можно ближе ко мне. Она хотела стабильности, хороших условий, послушания. Мужчина ей нужен был штампом в паспорте, членом в своей жадной вагине и молчаливой поддержкой, опорой в любом из вопросов. Что же она готова была дать взамен? Вопрос отличный. Ответ банален и прост — себя, но лишь частично. Я любил лишь однажды. Любил сильно, но без сожалений её отпустил, просто потому что наши взгляды и планы сильно разнились. Уступать она не желала. Я бороться с этим устал, в конечном итоге осознав, что другой человек не обязан ради меня меняться. Она и не должна была. Мы просто не подходили друг другу. Только выяснилось это, увы, не сразу. Если бы мы поняли это раньше, то многого можно было бы избежать. Ванессу я не любил. Яркой вспышкой вспыхнувшая страсть и влюблённость были как острая специя, как маленький, но безумно сытный десерт, как хорошее блюдо в ресторане с несколькими мишленовскими звёздами. Дорого. Запоминается. Дарит впечатления на всю жизнь. Но каждый день такие блюда есть ты попросту откажешься. Потому что требует огромных денег. И здесь работает прекрасное правило: нечто подобное стоит как можно реже употреблять. Потому что становится обыденным, потому что приедается, потому что восторг затирается, и в конечном итоге вместо того, чтобы испытывать наслаждение, ты разочаровываешься и ощущаешь потерю. Удовольствие исчезает. То, что казалось особенным, перестаёт таковым быть. Ванесса внутрь просочилась довольно быстро. С ней было кайфово, трахать её мне нравилось, в постели она становилась раскрепощённой и умеющей отдаваться, а это дано не каждой. С ней было хорошо, но сказать, что ради этого я готов бросить к её ногам весь мир? Нет. Она красива, её внешность отвечает моему вкусу на смелых девяносто процентов, данный типаж всегда меня заводил. Но идти на жертвы, только бы быть рядом с ней? Исключено. Ванессу я не любил. Чувства к ней взорвались в секунды, меня так накрыло, что я и оглох, и ослеп, и отупел за долю мгновения. Только стоило нам расстаться, как стал в разы спокойнее в её отношении. Не стопроцентно равнодушный, всё ещё видя её явную красоту, но в то же время абсолютно не стремясь вернуть утерянную близость. Ванесса красива, но она не моя. Интересная личность, прекрасный собеседник, отличный специалист, при всём этом она уникально сложная, таящая в себе тайны непростого прошлого, зацикленная на херовом опыте. Она та, к которой тянуло, но сейчас куда чаще от неё хочется сбежать. Потому что она чёртов сканер и ввиду этой особенности умеет отлично бесить. Ванесса как друг невыносима. Прямолинейная, моментами кажется, что бестактная, не переносящая критику в свою сторону, когда дело касается вопросов профессионализма, и безумно уверенная и в себе, и в том, что практически безошибочная. О чём мне и говорит, не стесняясь того, что прихожу я к ней с Вестой, чтобы раз и навсегда втроём произошедшее обсудить и желательно отпустить к такой-то матери. Я любил лишь однажды — жену. В остальных просто влюблялся. Ванесса относится к большинству. Веста на фоне прежнего опыта выделяется. Я не могу описать одним единственным словом чувства, что к ней испытываю. Это слишком разнополярное, слишком насыщенное, имеющее множество оттенков нечто. Это что-то по-настоящему болючее и сильное. Что-то пульсирующее и живое. Что-то, что потерять я категорически не хочу и не готов. Что-то, что осознаю необыкновенно ярко в момент, когда слышу от Рокки, что Веста собирается улетать, и внутри всё обрывается. Я едва ли не впервые ощущаю, как сердце ухает куда-то в пятки. Как бросает сразу в жар, а после холодная, ледяная, промораживающая волна касается затылка и скользит вниз по позвонкам. Меня и проваривает до выступающего по вискам пота, и промораживает до дрожи. Паника. Вещь забытая слишком давно. Паника, которая опоясывает, которая стискивает мне горло обеими руками. Паника, что сдавливает грудину, словно хочет выдавить из меня — как гной из фурункула — лёгкие с сердцем. Паника, что она действительно улетит. Страх, что я её вот-вот потеряю. Меня несло в блок, словно кто-то стегал мою спину плетью. Кожа горела, её покалывало сотнями игл, асистолия начала сводить с ума вместе с размывающейся перед глазами реальностью. Меня несло, я так быстро слишком давно не передвигался, вмазавшись на повороте в кого-то из мужиков, что, увидев моё лицо, настороженно спросили у моей спины и затылка, не случилось ли чего-то страшного. Потому что с таким ебалом идут или убивать, или же приносить новость о том, что кого-то безумно важного убили. Меня несло. И когда я врезался всем своим существом в неё, словно в стену. Увидев чёртов чемодан и её — собранную, спокойную, растерянную, — кажется, едва не лишился чувств. Меня несло и принесло, кажется, не только к ней. Не только к её полному эмоций взгляду. Меня принесло к пониманию, что, с чего бы мы ни начали. Как бы ни продолжили. Что бы ни пережили и порознь, и вместе. Я люблю её. Люблю такую, какая она есть. Со всеми плюсами и минусами полуразрушенной личности. Она твердит, что слабая, что искалечена, а внутри нет ни одного живого места: всё в шрамах и от боли пульсирует. Она постоянно принижает свои способности, хает характер, обесценивает приложенные усилия. Она считает себя жалкой, недостойной, зависимой, отталкивающей и недостаточно красивой. Но правда в том, что она одна из самых противоречивых, но в то же время сильных людей из тех, с кем я по жизни сталкивался хотя бы единожды. Девочка. Хрупкая, потерянная, отчаянно желающая любви, получающая от судьбы лишь пинки раз за разом. Девочка, что пряталась и от себя, и от других, недоверчивая, примеряющая множество масок, умеющая чувствовать и отдавать себя, вручать в чужие руки без сожалений и страхов. Девочка — паника. Девочка — ком из страхов и неуверенности. Девочка — сомнение. Девочка моя. И плевать, какого цвета её волосы. Я слушаю, как её душа истошно вопит между слов, что она роняет сбивчивым шёпотом. Я вижу, как прозрачными каплями слёзы стекают по бледной коже. И её хочется просто прижать к себе, втереть в своё тело, заставить внутрь целиком проникнуть, чтобы больше никто и никогда не причинил ей чёртову боль. Она не заслужила такого отношения. Она натерпелась на жизни вперёд. А я, сука, придурок. Я её задел и обидел. Хотел кричащей откровенности, хотел без секретов, в итоге навредил и без того нестабильной девочке, что рассыпаться начала, решив, что не нужна мне. Что стала просто заменой. Что, за неимением возможности быть с Ванессой, я заполняю ею пустующие бреши. Глупое упоминание о влюблённости с первого долбаного взгляда, которое она несёт перед собой полыхающими углями, обжигаясь, но продолжая тащить словно мученица. Я придурок, но я хотел как лучше, в итоге чуть не хватанул инфаркт, когда понял, что, если отпущу её сейчас из рук, могу больше никогда не найти и не увидеть. И от этой мысли стало буквально физически хуёво и начала идти кругом голова. Я потерять её не готов. Она нужна мне. Как бы ни было рискованно и сложно. Как бы ни твердил разное раньше. Веста моя. Моя целиком. А вкусы… предпочтения, многое, разное… оставьте малолетним дебилам. Мне нужен человек. Та, что в грязи бродила, совершала сомнительные поступки и купалась, как и я, в крови, но умеет так глубоко чувствовать и любить так открыто, что это не может не покорить. Девочка — северное сияние. Против подобных чудес нет спасения. Они просто захватывают твоё сознание без спроса. Ты застываешь в восхищении, даже спустя долгое время регулярного наблюдения вряд ли сумеешь к подобной аномально-прекрасной, абсолютно уникальной и удивительной красоте привыкнуть. Я придурок. Серьёзно. И в моменте, когда, сцеловывая её слёзы, я оказываюсь между её разведённых широко бёдер, понимаю, что нахожусь действительно на своём месте. Мне не нужна другая. Не нужна мне идеальная блондинка под метр восемьдесят ростом, с блестящими локонами, пухлыми губами, небольшой задницей и тонкой талией. Не нужна мне светлоглазая, задорная и игривая киска, что будет манить и соблазнять, гибко прогибаясь, пока двигается на моём члене. Не нужна мне давняя эротическая фантазия, в которой одетая как техасская барби в шляпе, коротком топе и узкой, словно ремень, юбке, да в ковбойских сапогах малышка. С крупными золотистыми локонами, что вьются по шее и спадают на плечи. Встаёт передо мной на колени и облизывает розовый леденец со вкусом клубники, обмазывает свои губы им, делает специально невероятно липкими, прежде чем вобрать в свой сладкий рот мой член со старта до самых яиц. Смотрит из-под длинных ресниц и давится, а слюна стекает из уголков её губ, капает в глубокий вырез майки на сочную, тронутую загаром грудь, стекает в ложбинку, пока я её в горло имею. Фантазия родом из подросткового возраста погибает, сморщивается как сраный изюм. Потому что девочка подо мной совершенно прекрасна со своими аквамариновыми радужками, волосами цвета безлунной ночи и искусанными губами, что распахнуты в беззвучном стоне. Потому что прямые разметавшиеся пряди, тонкие запястья, пальцы, которые впиваются в мою кожу, в разы лучше тех, кто грезились во снах. Она считает, что Ванесса предел моих мечтаний. Она просто не понимает, что не уступает ей ни в чём, она этого не осознаёт. Она другая, но она не менее горячая, пусть и играет совершенно иными оттенками. Ванесса вспышка. Но Веста мистически прекрасно сияет. Уникально и завораживающе. Ослепляя не менее сильно. Она подо мной совершенна. А это в разы лучше, чем простое и постное, ненатуральное «идеальна». Я придурок, но поговорить нам нужно, и когда оказываемся в кабинете Ванессы, начинаю чувствовать сильное напряжение. Потому что Вэн не дура, пусть я и не разговаривал с ней на эту тему больше, сумела догадаться, что произошло. Сложно не заметить, когда Веста, обычно улыбающаяся ей широко и открыто, в последнее время была отстранённой, пусть и делающей вид, что всё по-прежнему прекрасно. — Значит, рассказал. Что же, я догадывалась, что в этом может быть причина перемены в твоём поведении. Мы сейчас будем говорить как подруги или как врач и пациент? — на меня она даже не смотрит, пусть я и безошибочно считываю её недовольство. В ней включается специалист, она цепко сканирует Весту, вероятно, пытаясь понять, по какому пути лучше следовать. — Или вы пришли ко мне как пара на своего рода сеанс? Мне нужно понимать, как действовать и выстраивать наш диалог. — Многие считают, что психолог в качестве друга — огромный плюс и регулярная психологическая помощь поблизости. Они, блять, просто не осознают, какой это в самом деле тотальный пиздец. — А ты мне подруга? — Веста спокойна, холодна и очень сдержанна. С идеально прямой спиной, отказываясь опираться на спинку стула, сидит, словно в её позвонки вставлены спицы, а у меня зудят пальцы промассировать каждый, едва ли не физически ощущая боль в её суставах. Веста сидит ко мне боком, а я на профиль её залипаю, как муха, что повелась на сладковатый, привлекательный, аппетитный запах, и в итоге к бортику банки с вареньем прилипла. Намертво. Быть поглощённым ею непривычно. Но страх потери что-то активизировал у меня внутри, выпустил на волю из чёртовой клетки. Я жил в отрицании — пришло время как факт просто принять. Я люблю эту женщину и с чувством этим не желаю больше бороться. Она победила. И будь что будет. Не только лишь женщин можно покорить, мужчины покоряются не менее часто. И она смогла. Она покорила. — Есть сомнения? — Ванесса садится напротив нас, складывает перед собой руки, возвращая в воспоминаниях к моменту нашего с ней первого диалога. Та же поза. Кажется, даже та же ручка зажата между её длинными пальцами. — Как факт моего секса с Францем может это изменить? — Напрямую? — Я просто уточню со старта: мы оказались с ним в постели в тот момент, когда ты очень плохо шла на контакт, была на стадии очищения и мы были, мягко говоря, не слишком с тобой близки. Не говоря уже о том, что не успела расцвести и образоваться вопреки всему дружба. Я была твоим лечащим врачом, на терапии с которым ты молча сидела. До тебя таких, как ты, у меня было множество. Случай типичный, если давать профессиональную оценку. Франц попался мне на глаза, а мы взрослые люди со вполне очевидными желаниями, всё взаимно вспыхнуло, нам понравилось, поэтому продолжилось снова. С чёткими рамками со старта. Это были не отношения. Неполноценные. Мы виделись редко и преимущественно ради секса. Точка. О том, что это временно, — тоже понимали оба. Понимали прекрасно, и потому абсолютно спокойно и без ненужных сожалений разошлись, — цинично звучит. Очень. Ванесса описывает месяцы своей жизни, время, что мы вместе проводили, как нечто не слишком значительное. И, вероятнее всего, так оно и есть. Но всё равно, пусть и немного, но от её подхода и способа преподносить информацию дико. — Так почему же мой секс с ним вдруг лишает меня статуса твоей подруги? — Ты знала о моих чувствах, но продолжала с ним спать. Это, по-твоему, нормально? — Нет. Да. Здесь есть несколько ответов. На моём месте мог быть кто-то другой, и этот кто-то согласился бы на самые обычные отношения, которые он предлагал, затуманенный страстью, и тогда… сейчас мы бы здесь втроём не сидели. Я не захотела ничего усугублять. Я не стала его присваивать. Другая могла бы, — только я не вещь, но об этом решаю промолчать, вслушиваясь и наблюдая. Решив не влезать. — Считаешь справедливо во всём меня обвинить? Участников там было двое. Или снова срабатывает стереотип, которыми тебя мать с подросткового возраста пичкала как биодобавками? Мужчина охотник, а женщина дичь? И лишь дичь виновата в том, что аппетитна, а у мужчины просто инстинкт сработал, и вообще такова природа? Прекрати. Ты прекрасно знаешь, что решает не кто-то один, всегда решаются на что-либо оба. Что конкретно тебя в этой ситуации смутило? — странный вопрос. Очень. Тут, по-моему, всё прозрачнее и очевиднее некуда. — То, что, когда мы сблизились, ты ничего не прекратила. Более того, после моей выписки продолжала молчать. Ты же назвала себя моей подругой. В твоём понимании мы можем подругами быть, если я не могу доверять тебе в подобном? — Ты была и всё ещё остаёшься нестабильной. Мы прошли сложный путь, чтобы очистить твоё тело и частично сознание от пагубного влияния и веществ, и прошлого. Работы было проделано безумно много, работы всё ещё много предстоит. Я ни как специалист, ни как твой друг не могла себе позволить откатить твой прогресс рассказом о том, что трахала твоего мужика, Веста. — Ты собиралась вообще об этом говорить? — голос немного, но срывается. Веста склоняет набок голову, смотрит внимательно, хмурится. — Или спокойно смотрела бы в мои глаза, спокойно выслушивала бы о наших с Францем отношениях, хладнокровно давала советы? Может, ты бы сравнивала, какой он был с тобой, в отличие от того, как вёл себя в моём отношении? Насколько это было забавно? Довольно необычный и очень интересный случай в твоей практике? Или просто обыденность? Может, это привычным стало? Трахать мужиков своих пациенток, пока те в стенах клиники оставляют часть себя вместе с баснословными суммами. Пока соскребают себя с мягких стен, пытаясь уговорить просто жить. Я для тебя сумма на чёртовой карточке, от меня только деньги были нужны? — Однако за лечение ты не из своего кармана платила, — прохладно отмечает, прокручивая ручку в пальцах. — Опустим то, что ты выставила меня легкодоступной фетишисткой и охотницей за чужими мужиками. Я сделаю тебе скидку на обиду, пусть это и демонстративная попытка уколоть побольнее. Ссориться я не хочу, Веста, ты и правда стала мне слишком, неуместно дорога, чтобы я сейчас позволила всему окончательно сломаться. Я скажу тебе так: Франц хорош как любовник и мужчина, он достойный, очень приятный и безумно интересный. Но он не мой. Ни человек, ни мужчина. А даже если бы вдруг так вышло, что он подходил бы мне по всем возможным параметрам. То во-первых: я не хочу отношений после того опыта, что у меня был. А во-вторых: я привыкла владеть единолично чувствами человека, а он даже в момент отрицания — тебе принадлежал, пусть и не целиком, а частично. Меня подобное не устраивает. И в-третьих: ты сказала, что любишь его, и это стало решающим. Можешь спросить у Франца сама, когда конкретно я о расставании заговорила. Сколько раз я повторяла, что нам следует прекратить и какие приводила доводы. С учётом, что мы не виделись всю зиму. Лишь часть осени, весну и немного летом. — Вы обсуждали меня наедине? Лежали в постели и рассуждали о том, как Веста хреново прогрессирует? Наблюдали за толстым стеклом, как за запертым в аквариуме насекомым? Веста задаёт вопрос Ванессе, а сама Ванесса переводит цепкий взгляд на меня, всё это время молчаливо слушающего пиздец, в который скатился разговор. Смотрит и осуждает, смотрит и ждёт, что я наконец подключусь, чтобы она не отбивалась одна от обвинений. А мне пиздец как сильно не хочется туда влезать. Очень. Они как два жернова грозятся меня раздавить. Раскрошить, перемолов в муку и развеяв после как чёртову пыль. Я застреваю между двух полыхающих огней. Опасных, обжигающих на подходе. Одна из них яркая и искрит золотом и алым, вторая холодом арктическим, северным… с оттенками синего и зелёного слепит. Они такие красивые, господи. Рядом с обеими можно, сука, просто лишиться ума и ослепнуть. — Почему бы тебе об этом своего мужчину не спросить. Стерва. И не обвинишь в перекладывании ответственности. Потому что участвовали мы оба в равной степени. Вероятно, даже я в куда большей, а она лишь позволяла. — В первый раз я оказался наблюдающим за тобой благодаря хитрости Ванессы, она меня попросту туда заманила. А когда я там оказался её усилиями, огорошила новостью, что ты перестала есть, — вспоминать те ощущения не хочется. То, как накрыло страхом, как куполом. Мне хотелось сбежать, только сбежать от прозвучавших слов я уже не смог, это бы не имело никакого смысла. Пуля-новость прошила плоть. Она в ней застряла. Последствия стали необратимы. — Я занималась с тобой терапией с твоего же позволения, Веста. С ним я делала это скрыто. Пусть Франц и понимал, откуда растут вопросы и во имя чего они звучат, что служит первопричиной, и периодически довольно резко затыкал меня, когда я перебарщивала, влезая к нему в голову слишком глубоко. Я не буду сейчас забирать себе лавры вашего примирения, но по праву считаю, что проделанная мной работа во многом поспособствовала принятию им его чувств к тебе, принятию и твоих к нему чувств. — Так мне поблагодарить тебя за то, что ты с ним трахалась? Серьёзно? То есть если у нас возникнет конфликтная ситуация или мы вообще разойдёмся по какой-то причине, то ты как верная подруга снова полезешь к нему в штаны, чтобы нас помирить и привести друг к другу? Это абсурд, Ванесса. А ещё удивительно циничный подход для той, кто делает вид, что заинтересована в моём состоянии, как и в дружбе со мной же, — Веста крайне редко бывает настолько резкой. До момента предельного сближения возможно, но, если человек становится дорог, — она превращается в очень чуткую мягкую девочку. Взаимную. И сейчас Веста почти неузнаваема и горит так ярко, что я заворожённо наблюдаю, пусть и понимаю, что ситуация сложная и правда выматывает, но как же она полыхает… Как же она гордо держится. Как же впечатляет, прости господи. Совершенно неуместное восхищение затапливает до краёв. Ванесса в моём вкусе. Не отрицаю. Только смотреть сейчас лишь на Весту хочется. И это ли не показатель?.. — Прости меня, — иначе звучит голос. Ванесса становится просто… Ванессой, не психологом, не пафосной стервой, что может тебя напополам при желании перекусить. Ванесса выключает все свои привычные режимы, оголяясь. — Это было эгоистично, но и вправду началось в момент, когда мы не общались толком. Ты была мне никем, я не думала о твоих чувствах, мне было всё равно. Ты была просто одной из многих. А я повидала огромное количество женщин, девочек, девушек, что переломаны были едва ли не надвое. Твой случай казался даже слишком простым. Потом я прониклась, назови это определённым родством, особым пониманием или просто необъяснимой симпатией, но именно с тобой диалоги стали приятны. Именно за тебя мне захотелось бороться. Захотелось помочь не просто как пациентке, а как той, кто волнует. Я искала возможность тебе помочь, таскала, вопреки запретам и правилам клиники, твою историю болезни к Францу, советовалась, как поддерживать твой организм. Ты стала мне дорога. Ты открылась мне. И я совру, если скажу, что не ощутила вины. Но я прямо заявила Францу, что между нами всё стопроцентно закончится. И почему? Потому что ты… Твои чувства. И моё нежелание тебе навредить. Моё нежелание влезать в ваши отношения. Мои чувства к тебе. Ты привлекла меня силой, тем, как умеешь чувствовать, как уникальна твоя психика, насколько она угловатая, но в то же время гибкая. Как много в тебя вложено, но в некоторых вещах ты на удивление наивна. Я сожалею, правда. Если бы так вышло, что я могла бы вернуться обратно, я бы закончила всё намного раньше. Или не начала вообще. Плевать, что, возможно, эти отношения вам и вправду смогли помочь. Франц осознал определённые вещи, смог отойти и тебя же простить. Кто знает, как долго он бы шёл к этому, если бы не моё влияние со стороны? — Вэн, ты думаешь это сейчас помогает? Не важно уже то, что было между нами в прошлом. Куда важнее гарантии того, что ничего не будет ни в настоящем, ни в будущем. Со своей стороны я могу твёрдо заявить, что то, что чувствовал к тебе, уже отжило своё. Влюблённость имела срок годности, — собственный голос звучит глухо, словно я под толщей воды или запрятан в вакуум. — А как же тот факт, что она целиком в твоём вкусе, откуда могут быть гарантии, что то, что вспыхнуло однажды мгновенно и ярко, не вспыхнет снова? — резонно и неприятно. Но голубые глаза, блестящие полупрозрачные аквамарины смотрят на меня, а я не знаю, что ей сказать, как убедить, как успокоить. Гарантий здесь нет. Есть лишь слова. Слова всегда могут остаться просто словами. Поступки говорят громче в разы. Весомее. Важнее. — У каждого человека в голове есть собственная иллюзия красоты, которую он считает за истину, — вместо меня отвечает Ванесса. — Она формируется, как правило, в момент полового созревания. Когда человек смотрит на разнообразие вокруг и отмечает для себя что-то особенно привлекательное. У мальчиков, как и у девочек, наиболее чётко это прослеживается в желании смотреть на определённый типаж, к примеру, в порно. Однако если попытаться отслеживать, с кем получаются самые крепкие отношения или браки, то там, что удивительно, или похожие на наших родителей партнёры или их противоположности. А внешность настолько разнообразна, что большинство просто забывает, на чём когда-то были зациклены. «Блондинка» — в понимании Франца — наиболее привлекательная модель женщины. Однако женщина, которую он действительно любил и решился строить с ней семью, женившись, планируя заводить детей и многое другое, оказалась… — Брюнеткой, — заканчиваю за неё, покачивая головой, чувствуя, как смотрит на меня Веста. Подняв глаза — взгляд её встречаю. — Я люблю тебя, — возможно, не место, не время, не в том оба настроении. Стоило сказать об этом намного раньше, и, вероятно, мы бы не пришли к тому, где сейчас оказались. Она не упала бы в яму, полную стресса, и едва не сбежала от меня снова. Не попыталась, точнее. Стоило сказать это в более интимной обстановке. Наедине. Чтобы она прочувствовала взаимность и телом, и сердцем. Или, наоборот, это единственно правильный вариант, когда слова, которые для неё так важны, а для меня целиком осознанны, звучат при её якобы конкуренте. При той, к кому она так сильно приревновала. При той, с кем начала себя сравнивать. Зря. — Я люблю тебя, — повторяю тише, а глаза её аквамариновые горят. Подрагивают тёмные ресницы. — Это моя гарантия, что ничего не вспыхнет, потому что я выбрал сердцем тебя, девочка моя, выбрал тебя, слышишь? — трепещет что-то в груди. Хрупкое, словно новорождённый младенец, чистое, несмотря на то, как и где родилось, искреннее… потому что дети не умеют врать, не очернены хуёвым опытом, не навязаны им чужие взгляды. Именно маленькие дети самые безгрешные и открытые существа, и их глаза глубже любого из океанов. Я хочу сейчас её ощутить в своих руках, а она, словно чувствует это на совершенно особом уровне, встаёт на ноги и подаётся в мою сторону, оказываясь на моих коленях, дрожащая. Дышит часто, к себе прижимает за шею, смотрит в мои глаза, словно не может поверить, пока я одними губами не закрепляю в тройном размере произведённый эффект от признания. «Люблю тебя». Пока не сокращает расстояние, словно под гипнозом, а мне хорошо, в венах эйфория разливается, правильность происходящего накрывает абсолютным восторгом. Страх в груди растворяется, паника, что упущу её из рук, словно ветер, который словить умудрился по чистой случайности. Я не понимал, как много в её лице приобрёл, не осознавал и, едва не потеряв, теперь обещаю себе же беречь во что бы то ни стало. Весту беречь. Мою девочку трогательную, чувствительную и хрупкую. Мою девочку сильную, что выкарабкалась и ни разу не дала в себе усомниться. Мою девочку умную, терпеливую. Девочку, которой местами недостаёт мудрости, но это приходит с опытом. Девочку. Мою. И это не обсуждается.