Стечение обстоятельств

      Шестнадцатое января было выцарапано ручкой в блокноте — день похорон Наоми. Безликий буддийский храм на окраине Сэтагаи, откуда ещё издали тянуло воском, сандалом и ладаном. Снег укрывал чёрные крыши кладбищенских усыпальниц на фоне свинцового неба, цепляющегося низкими облаками за макушки голых деревьев. Где-то в ветвях, невидимые, кричали вороны. Коротко, резко, вторя скрипу подошв по расчищенной дорожке тех, кто шёл впереди: родители Наоми, Рея, на которых горе обрушилось совсем недавно, пара агентов-коллег из ФБР. Содзи и Набору оставались чуть позади, не смея приближаться.       Воздух содрогался от надрывных, безутешных рыданий матери Наоми. Они доносились из-за тяжёлых дверей храма, просачивались сквозь щели, заполняя всё вокруг. Содзи сглотнула — раз, другой, заставляя спазм отступить. Рядом, опустив голову, стоял Набору. Слезу не пустил, но дышал часто — как тот, кто принёс в дом семьи Мисора печальную весть.       Внутри было жёлто от свечей, душно от ладана и приторной сырости из Адати, осевшей в памяти, которую ни ей, ни ему не удавалось вытравить до сих пор.       Гроб стоял в глубине зала — закрытый, утопающий в белых хризантемах. Смотря на него сейчас, Дайоки видела не дерево: сарай, верёвку, скрюченные пальцы, сжимавшие фотографию. Записку, выученную наизусть:       «Мне уже совсем не страшно. Я готова».       Она крепко зажмурилась, прогоняя мысль прочь, а затем сразу нашла мать Наоми, которая вдруг затихла. Не перестала плакать — именно оцепенела, уставившись на гроб потухшим взглядом. И Содзи поняла: она только сейчас, в эту самую секунду, поверила. До этого всё было невзаправду, страшным сном, из которого ещё можно было выбраться. А сейчас — проснулась. В реальность, где другого выхода нет.       Всё кончилось быстро, почти впопыхах. Священник произнёс последние слова, и гроб укатили за ширму — быстро, будто боялись, что кто-то передумает. Семья и близкие ждали в отдельной комнате, чтобы совершить последний ритуал: переложить общими палочками кости в погребальную урну. Они, как и бывшие сослуживцы из ФБР, не участвовали — не родственники. Могли лишь стоять в стороне, у стены, беспомощно взирая на прощальный обряд.       В руках Дайоки лежала открытка от Наоми, подаренная перед отъездом в Америку, с подписью на обороте:       «Спасибо, что ты мой друг, Содзи».       Тогда Наоми говорила, что они ещё увидятся, что она будет приезжать, взяв с Рея слово сделать всё возможное, чтобы связь с этим местом не была оборвана. Содзи помнила, как они сидели в кафе недалеко от департамента — последний раз, когда Наоми ещё была среди живых:       «И что ты расстроилась так? Я же не навсегда уезжаю. У меня здесь родители, ты — я вас так просто без присмотра не оставлю. Представь, вернусь, а у тебя уже и подчинённые, и кабинет свой. Вот, возьми это, чтобы помнить, что даже не другом континенте есть я, которая тебя любит и верит, что всё сложится».       Воспоминание накрыло с такой силой, что на мгновение показалось — ещё секунда, и она услышит её смех вживую. Но вокруг была только тишина, прерываемая чьим-то сдавленным всхлипом. Возвращение обернулось похоронами.       «Почему именно ты?».       Ладони сжались в кулаки, задрожали. Зубы вцепились в нижнюю губу.       Кира — не абстракция. Он причина, по которой умная, полная жизни девушка превратилась в пепел в керамической вазе. Монстр, не знавший ничего о той боли, с которой проживается каждая потеря.       Набору, должно быть, почувствовал эту перемену. Он чуть заметно сместился ближе, не касаясь, но так, чтобы она знала: он здесь. Содзи слегка наклонила голову, не глядя на него. Всё было сказано без слов.       Спустя время перед ними стояли родители Наоми с искаженными скорбью лицами. Оба посмотрели на неё, отчего у Дайоки всё внутри сковало. Ни тепла, ни горечи — молчаливое «ты была там». Будто они видели в ней ту, кто был рядом с их дочерью до конца.       — Спасибо, что нашли её… — голос матери сорвался, но она заставила себя договорить, сильнее хватаясь за локоть отца. — Не оставили одну там…       Она не смогла найти слов. Только шагнула вперёд и крепко обняла женщину, которая раньше всегда улыбалась, держась за неё, как за последнюю ниточку, связывающую с Наоми. Отстранившись, мать кивнула коротко и вместе с мужем вернулась к урне.       Осталась на месте. Руки бессильно повисли, левая нашла правую, сцепившись в замок, и кольцо тяжело впилось в кожу. Родители перенимали урну: отец держал её с той же бережностью, как когда-то — маленькую дочь в день рождения.       — Пойдём, — сказал Набору хрипло, словно простужено — то ли от дыма, то ли от слёз, которые он так и не позволил себе пролить.       Они вышли из храма, и холодный воздух вытеснил запах ладана и смерти. Снег всё ещё падал, оседая ленивыми хлопьями. Содзи остановилась, запрокинув лицо к небу — и её тряхнуло. Всего раз — но так сильно, что воздух вышел рваным толчком. Кожа горела. Не румянцем — сухим, колючим жаром, который поднимался откуда-то изнутри и упирался в сжатые челюсти, в сведённые брови, в застывшие скулы.       — Ты как? — спросил Фудзивара, развернувшись.       — Не знаю, — ответила она, не открывая глаз. — Ещё не знаю.       Оба помолчали. Снег всё шёл, покрывая волосы и одежду. Его ладонь легла ей на плечо, погладив пальто.       — Ладно… — выдохнул Набору. — Долг зовёт, да? Я поеду, а то примчался сюда, даже не отпросившись.       — Мне тоже пора.       Где-то в ветвях снова закричали вороны, отчего ветки затрещали. И правда пора.       — Набору... спасибо.       — За что?       — За то, что был здесь. И... сообщил им обо всём.       Фудзивара попытался улыбнуться — криво, но искренне. Отнял руку от её плеча, стряхнув уже подтаявшие снежинки.       — Не за что. Пусть мы уже не напарники, но я рядом. Я по-прежнему за тебя. Помни об этом. Хорошо?       Содзи подняла на него глаза — и поняла, что ещё немного и расплачется.       — Хорошо.       — Ну всё, беги, а то у тебя начальство построже моего будет. Да и я не железный, чтобы столько держать лицо. И... пожалуйста, береги себя. Я не выдержу ещё одни похороны. Не твои.       Дайоки перевела дыхание прерывисто. Затем заметила лепесток на его лацкане, осторожно сняла, скатала в пальцах и сунула в карман.       — Держись. Нам обоим это нужно, — сказала она тихо и, не оборачиваясь, пошла к машине.       На обратной дороге, ступая по тонкому покрову, она думала о справедливости. Той, в существование которой верила. Которая так обошлась с Наоми, потому что Кира не вписывался ни в одни рамки системы, насильно подчиняя её себе. Откровенно насмехающийся над порядком, над судьбами людей, надо всем человеческим, возомнив, что только он имеет право решать, каким будет финал каждого, кто встанет у него на пути. Тот, для кого даже самое суровое наказание было помилованием.       В кармане завибрировал телефон. На дисплее — анонимное сообщение:       «Вернись. Есть что обсудить. По делу Мисоры».       Это был Эл. Содзи закрыла глаза, отпуская последний образ улыбающейся Наоми, готовясь вновь вернуться в строй.

***

Тот же день. 14:01. Отель «Нью Отани», Токио.

      Лифт поднимался медленно, с едва уловимым гулом. Содзи бросила взгляд на своё отражение в зеркальной двери, по которому было сразу понятно, откуда она приехала. Заставила себя глубоко вдохнуть, потом ещё раз.       Коридор отеля встретил приглушённым светом и запахом чистящих средств. Каблуки тонули в толстой ковровой дорожке, делая шаги почти беззвучными. Она вошла в номер, остановившись на пороге. Эл был один. Сидел на диване, согнувшись перед журнальным столиком, и перебирал бумаги.       — Проходи, — сказал он, не поднимая головы.       Дайоки опустилась напротив. Ноги казались ватными, мысли текли вязко: дойти, сесть, поправить строгое платье. Не думать. Не чувствовать.       Никак не комментируя, Эл — как обычно, используя только указательный и большой пальцы — выложил фотографии на столик.       На них территория токийского управления и фигуры людей: Лайт с Наоми; Лайт один; Лайт с Шиори и её отцом.       Перед глазами всё плыло настолько, что пришлось взять снимки в руки.       — В день исчезновения Мисоры наши подозреваемые встретились, — начал он без промедлений. — И если обратить внимание на временные промежутки, то Лайт пробыл на территории слишком долго для того, кто зашёл просто «занести одежду». — Эл чуть подался вперёд, указав пальцем на Шиори. — Но раз Ивата тоже здесь, я подозреваю, что он ждал её. Вероятнее всего, для передачи информации. Зачем ей ехать с отцом в управление, когда все обычные японцы в это время молятся в храме? — пожав плечами, мельком глянул на неё. — Или… сидят со мной на личной беседе в «Тэйто», защищая свою честь.       — Наблюдение не дало результатов, — напомнила Содзи, возвращая снимки. — Ни одного контакта, ни одной встречи. Кроме... дня экзамена. Шиори вернулась позже обычного и вела себя иначе.       Она замолчала. В памяти всплыла та ночь: Шиори, сползающая по двери, телефон, прижатый к сердцу, едва заметная улыбка, которая была не от усталости.       — Она была с ним, я уверена, — Дайоки встретилась с Элом глазами. — Всё её состояние говорило об этом.       Потянувшись к чашке с кофе, он сделал глоток:       — В твоём отчёте это отмечено. Я отсмотрел записи с камер из дома Ивата за тот день несколько раз. Поведение Шиори значительно отличалось, но мне остался непонятен мотив…       — Она влюблена, Рюдзаки.       Слова вырвались раньше, чем Содзи успела подумать. Эл уставился на неё пристально.       — Влюблена? — переспросил он. — Дайоки, в отчёте ты назвала это «изменением эмоционального фона». Я тоже не увидел паттернов, указывающих на влюблённость. Это личное?       Она не стала оправдываться, но и не знала, как объяснить. Ладони на коленях чуть подсобрали платье.       — Я не могла включать домыслы в официальный документ.       — Однако, ты единственная, кто заметил. Это можно использовать.       — Каким образом?       — Предположим, что это не совпадение, а сознательное прекращение контакта на почти две недели, чтобы снять подозрения, — его голова качнулась в такт размышлениям. — С одной или обеих сторон сразу. Если Ивата действительно влюблена, то, учитывая её натуру, будет действовать, а не сидеть сложа руки. Мы же станем свидетелями развития их отношений. И раз её суть увидела именно ты... самый разумный вариант — передать дело Ивата тебе.       Ужас, знакомый по разговору после нахождения тела Наоми, снова осел где-тов груди. Неужели всё повторяется? Ресницы дрогули, взгляд упёрся в пол. Дайоки пыталась понять: если Эл как всегда логичен, то почему в голове вновь прокручивалась та ночь у экрана? Если Шиори причастна...       — Ты хочешь сделать её приманкой?       — Не приманкой. Мы не можем игнорировать факт, что один из них является возможным исполнителем другого. У нас нет иного выбора, кроме как проверить. Есть цепочка событий, указывающая на Шиори даже при условии, что убивает не она. И время, требующее эффективных мер.       — Нам нельзя так рисковать. Я не могу опровергнуть твои выводы, но и отбросить то, что видела — тоже. В случае ошибки, её ждёт...       — Я даю тебе время подумать, Дайоки. Сейчас ты не готова принять решение, а я не могу требовать от тебя прыжка выше собственной головы, — он помолчал, и вскоре добавил сухо: —Твой рабочий день сегодня до шести. Выглядишь хуже обычного. Думаю, тебе нужно восстановиться.       Содзи моргнула. Это было сказано тем же тоном, каким он обсуждал фотографии, но именно сейчас прозвучало почти по-человечески.       — Спасибо, — поблагодарила, сама не зная, за что.       — И ещё. Твоя очередь дежурства в департаменте начинается с двадцать первого января. Жду ответа по её завершении.       Разговор окончен. Эл уже отвернулся к окну, а из коридора послышались голоса, и вскоре в номер вошли пообедавшие коллеги.       Всё — самое напряжённое позади. Осталась работа — рутина, в которой можно забыться. Взгляд упал на тёмно-синий циферблат на запястье — до шести ещё три часа.

***

      Канал по левую сторону тянулся далеко, уходя в самую глубь улиц, сопровождая почти весь её путь до дома. Где-то за крышами топили печи, и в привычную смесь выхлопных газов и уличной еды примешивался терпкий запах дыма, ощущаемый особенно остро в сухом вечернем воздухе. Мимо прошла группа студентов, громко смеясь и толкаясь; зазвенел колокольчик на двери в конбини.       Идеальная пора, чтобы созерцать, как природа замерла в ожидании, спит глубоким сном, и это правильно — зима для того и нужна, чтобы всё живое отдыхало. Однако думать об этом было невыносимо: как можно размышлять о жизни, если только утром смотрела на деревянный гроб без каких-либо гарантий, что не станешь следующей.       Ближе к подъезду запах сменился — табак перебил всё остальное. Клубы дыма под фонарём вырисовывали витиеватые узоры, рассеиваясь в сумерках. Содзи заранее знала, кто именно курит на скамейке, и сама не осталась незамеченной. Соседка сидела, поджав ноги, неизменно в растянутой толстовке, поверх которой накинута старая куртка, и стряхивала пепел в консервную банку — общую для всех жильцов. Рядом стоял пакет из продуктового. Увидев Содзи, она расплылась в улыбке.       — Ооо, — протянула радостно. — Ты всё-таки иногда ночуешь дома. А я вот за всем для омурайсу сходила, думала, может, вечером останутся силы на готовку. — Она похлопала по скамейке рядом с собой. — Присядешь или сразу наверх?       Юки. Соседка со второго этажа, старше её на восемь лет. Познакомились, когда Содзи было двадцать два и она только перебралась в Токио. Сначала просто пересекались на лестнице, вежливо кивая друг другу. Затем она, возвращаясь с работы, стала замечать, что Юки тоже часто приходит поздно. А однажды увидела её на балконе — та стояла, облокотившись на перила, и смотрела куда-то вдаль, пуская дым в весеннее небо. Начали здороваться и там. Спустя месяц — заговорили. Точнее, заговорила Юки, а Содзи только успела удивиться, что с ней вообще можно вот так — без повода и тени прошлых ошибок.       — Эй, наверху! Уснуть не можешь или как я макет доделать? Да не пугайся ты, я не злобная. Просто поговорить хочется с кем-то, кроме кошки и пенсионеров, — соседка задрала голову, явно пытаясь найти её за бетонной плитой. — Слушай, я тут чай заварила, может зайдёшь? А то если я так кричать продолжу, то и полицию вызвать могут. Подумают, что буяню.       Полицию… Содзи стояла, держась за перила, и думала: в этом городе к ней ещё никогда так легко не обращались — всегда по делу, а здесь, этажом ниже, была она — просто улыбчивая женщина с чаем. Терять нечего.       — Ты там долго думать будешь? От таких предложений не отказываются.       Дайоки осторожно высунулась, чтобы Юки поймала её взгляд, и кивнула.       — Хорошо, спущусь.       С тех пор она спускалась сотни раз. Иногда — молча, иногда — с разговорами до глубокой ночи, иногда — сама приглашала Юки зайти. И сейчас, сидя на холодной даже сквозь шерсть пальто скамейке, она зависла, глядя, как последний пепел с сигареты оседает на дне банки.       — Со-тян, приём, — соседка пощёлкала пальцами над её ухом. — Снова трупов своих вспоминаешь? Сейчас же сама окоченеешь.       Содзи очнулась, вскинув голову. Юки стояла рядом, прижимая к себе пакет, и смотрела на неё со своей вечной полуулыбкой.       — Нет, просто задумалась.       — О чём?       — О том, как ты позвала меня тогда на чай. И что из этого вышло.       Юки хмыкнула, разворачиваясь в сторону подъездной двери.       — Ты бы ещё как родилась вспомнила. Вышло то, что ты теперь любимица Торы, и она только ждёт, чтобы полежать у тебя на коленях. Пойдём, Со-тян, омурайсу сам себя не приготовит, а я такая голодная, что готова уже ржавчину со двери съесть.       Квартира Юки встретила теплом и лёгким беспорядком: заваленный мягкими подушками и пледом диван, на котором, свернувшись, спала Тора, открытый ноутбук и листы бумаги на столе, с укатившейся к самому краю ручкой, забавная, чуть сколотая кружка с детским рисунком — ту, что Юки всё не могла выбросить, храня подарок племянницы. Из кухни слабо доносился голос диктора радио, которое она всегда слушала, когда готовила или работала.       — Раздевайся давай, — скомандовала соседка, разгребая стол. — Я тут немного приберусь и быстро приготовлю. Ой, — обернувшись, она застыла, разглядывая Содзи. — Вау. Ты откуда такая нарядная? Я и не заметила сразу в темноте. У тебя кто-то появился?       Дайоки остановилась, так и не выпустив пальто из рук. Под ним было чёрное платье: длиной чуть ниже колена, с воротником-стойкой. Из тех, что надевают раз в год и забывают до следующего. Юки видела его когда-то, отметив, что сидело оно так же ладно, как её рабочий костюм. Сейчас, в тусклом свете прихожей, это стало заметнее: узкие плечи, резкий переход к талии, бёдра, которые ткань облегала чуть плотнее. Вот только в данный момент дело было не в нём. Лицо — серое, вымотанное, с глазами, смотрящими куда-то внутрь себя — казалось чужим на фоне линий одежды.       Игривая искра погасла, взгляд Юки стал обеспокоенным. Она шагнула ближе.       — Со-тян, — прозвучало намного тише. — Что случилось?       Содзи посмотрела на неё. Лицо дрогнуло, пальцы сильнее сжали пальто.       — Наоми, — выдавила она. — Сегодня были похороны.       Юки моргнула, будто не поверила. Она много раз слышала это имя — Содзи рассказывала о Мисоре. О той девушке, которая стала для неё проводником в профессию ещё с университета, которая объясняла все тонкости работы с уликами, а потом смеялась, если она воспринимала всё слишком серьёзно, которая рекомендовала её в Токийский департамент под свою ответственность и навещала на дежурствах. Которая должна была выйти замуж за Рея, завести таксу, как всегда хотела, возможно, даже стать мамой, ведь безумно любила детей. Которая обещала не расставаться, но выбор другого оказался сильнее.       — Какой кошмар…       Она сомкнула руки вокруг неё, и Содзи не сдержалась. Не смогла. Плечи затряслись, из горла вырвался судорожный выдох. Она уткнулась в толстовку, которая быстро намокла под щекой. Стало стыдно за слабость, но Юки не произнесла ни слова — просто держала, позволив выплакаться. Постепенно дыхание, весь день такое поверхностное, начало выравниваться. Дайоки отпустила её, коснулась пятна на плече — всего на миг, словно извиняясь. Потом отвернулась и вытерла лицо.       — Давай своё пальто и проходи, — мягко сказала Юки, потянувшись за вешалкой. — Тору сгони, если сильно наглеть будет.       Содзи присела на диван. Кошка тут же, по привычке, перебралась на колени, подставляя голову, и она почесала её за рыжим ухом.       — Видишь? — зашла следом Юки, взяв полотенце. — Говорила же — она только этого и ждала. Предательница пушистая… Кормишь её, разговариваешь, а она всё равно к тебе липнет.       Из маленькой кухни потянуло маслом и луком — уютом, от которого отлегло. Никакого ладана, хризантем, пирожных или кофе.       — Отпустило немного?       — Да. Уже получше, — ответила Дайоки вполголоса.       — Другое дело. Справимся по-тихоньку.       Загремели тарелки и чашки. Тора подскочила и убежала, думая, что это для неё. А минуту спустя на столе оказались две порции омурайсу и красный чугунный чайник.       — Вот, прошу, — Юки села рядом, разлила чай. — С голоду не умрём… Прости, сегодня не до таких шуток.       Содзи покачала головой, взяв палочки, — было не до обид. Еда выглядела аппетитно: Юки всегда подходила к готовке так, что результат был неповторимым. Старалась даже над сервировкой.       — Со-тян, — позвала она тихо. — Знаю, можешь не рассказывать, но ты на целых полмесяца пропала. Соседи говорили, что ты мелькала пару раз, а дальше — ни следа. А сегодня я встречаю тебя в таком виде… Я испугалась, честно. Что у тебя происходит?       — Прости. Это не специально, — Дайоки пожала плечами. — Многое изменилось за последнее время. Работы стало слишком много.       — Работа… — Юки уже подхватила омлет, о котором быстро забыла, продолжив говорить. — Куда же от неё денешься. Понимаю. Люди будто с ума посходили. Даже до агентства добрались какие-то фанатики с мольбами о плакатах, прославляющих этого убийцу из газет. Говорят: «Напишите во всю ширину "Кира — наше будущее" или "Кира — защитник слабых"». Я наотрез отказала в таком идиотизме, но если узнаю, что кто-то из моих взялся за такой заказ — по шее дам точно. Не хватало, чтобы Кира проник в головы молодёжи и испоганил им всё понимание о последствиях.       Юки сказала об этом с таким жаром, что Содзи на секунду забыла, где находится. Кира — паразит, ничем не оправданное чудовище, воздействующее на умы разочаровавшихся в правопорядке людей. Расползался как яд — изнутри общества, медленно отравляя всё живое. Всех живых. Неужели Шиори могла стоять за этим кошмаром или приложить к нему руку?       — Ты права, — согласилась она. — Проник. И пока неизвестно, насколько глубоко.       Юки вздохнула, придвинулась:       — И полиция наверняка разгребает всё это, не разгибая спины. Теперь понятно: если это коснулось уже простого агентства, вроде моего, то о тех, кто в эпицентре, даже говорить нечего. Извини, Со-тян, я не сразу сообразила. Задумаюсь временами, и так страшно становится. Не знаешь же наверняка, что ещё вытворит. За тебя тоже. И раньше было — когда ты рассказывала, в какие дебри вас с Набору заносит, но этот... Я уже просто не понимаю, что с ним делать.       Дайоки опустила глаза в тарелку. Рис с омлетом почти остыл, как и чай, но здесь, в маленькой квартире этажом ниже, хотелось находиться, слушать. Остаться, чтобы видеть: жизнь движется не только в отельных номерах или по ту сторону камер, но и в тёплых объятиях, в большой пухлой кошке на коленях — в чём-то настолько нормальном и обычном, что на контрасте с бесконечным расследованием казалось тем, что нужно особенно оберегать.       — Знаешь, — сказала Юки, наконец жуя. — Кира явно не ожидает, что все те, кто против него ополчился, могут просто есть омурайсу и гладить кошку. Нельзя всё время трястись от каждой новости о его выходках. Думаю, в этом и есть наше главное оружие — мы остаёмся людьми, что бы ни случилось. И ты остаёшься человеком, Со-тян, так что не сверли взглядом тарелку, а ешь. Я от голодного обморока откачивать не умею, а ты рискуешь в скором времени исхудать до костей. Вот болтать могу ещё долго, сама знаешь.       — Юки, — Содзи посмотрела на неё.       — М? У меня рис прилип?       — Нет. Хотела сказать спасибо. Мне не хватало вас с Торой.       — Когда ты так говоришь по-киотски, я могу разрыдаться как школьница… — Юки положила ладонь на её колено. — Мы с тобой. Да, случаются перерывы, но… просто звони хотя бы иногда, заглядывай. Ты же помнишь — здесь тебе будут всегда рады. Не забывай и не пропадай больше, ладно?       — Хорошо.       — Не «хорошо», а «обещаю».       — Обещаю, — произнесла Содзи, наконец слабо улыбнувшись.       Оставшийся вечер прошёл за рассказами Юки обо всём подряд, лишь бы не касалось Киры: о том, как пожилой сосед с первого этажа думал, что у него в квартире завелись призраки, а это был шум из вытяжки; о том, как она перепутала заказчиков и отправила ресторану из Синдзюку макет корма для животных; о том, как звонил бывший муж.       Они уже переместились в прихожую. Дайоки снова надевала пальто.       — Ну, вроде всё рассказала. Кэнта спрашивал, как у нас дела с трубами, — Юки засмеялась, держа Тору на руках.       — Не напоминай… Мне до сих пор неловко.       — А что неловко? Не прорвало бы у тебя тогда трубу, может, так и не узнала бы, какой у меня хороший бывший. Мне в целом как-то именно на бывших и везёт, — она бросила на неё быстрый взгляд и тут же отмахнулась. — Хватит, ступай, а то проболтаем всю ночь, а завтра никакие будем.       Тора протянула лапу, коснувшись воротника.       — Вот, даже она знает, что это плохая затея. Доброй ночи, Со-тян.       Дайоки погладила кошку на прощание, кивнула Юки и с ответным «доброй ночи» скрылась за дверью. А дальше: лестница, ключи, пустая квартира с картой почти во всю стену и мысли о фотографиях из департамента.

***

21 января 2007. Токийское полицейское управление.

      Здание департамента встретило её промозглым холодом казённых коридоров. Снаружи — серое, ровное небо без намёка на солнце; внутри к этому примешался свет люминесцентных ламп, делающим всё почти безжизненным, как в морге.       Двое за стойкой регистрации проводили её озадаченными взглядами: узнали, но спросить не решились — только проверили удостоверение. В коридоре Дайоки пересеклась с Цукумо. Тот, едва кивнув, бросил «доброе утро» и прошёл мимо. Она обернулась ему вслед. На секунду его фигура попала в полосу света из окна, и тень расплылась по кафелю бесформенным пятном. А через миг он уже исчез за поворотом, оставив после себя только только шаги.       Кабинет без именной таблички, запертая дверь — теперь всё начало складываться.       Внутри всё выглядело по-прежнему — если не считать папок. Они были везде: на стульях, подоконнике, стопками на полу у шкафа. На столе Набору всё было по-рабочему: документы, цветные стикеры вокруг монитора и белая кружка с высохшим кофейным кольцом. На её, стоящем напротив, тонким слоем лежала пыль. Содзи провела по нему пальцами — на подушечках осталась мелкая взвесь. Она размазалась по тёмному дереву, оставляя следы, похожие на снятые отпечатки. Дайоки машинально смахнула рукой, но пыль забилась под ногти, один из которых расслоился. Заметила только сейчас, будто тело решило напомнить о себе именно здесь.       Часы на голой, белой стене показывали без десяти шесть. Она сверилась с наручными, где стрелка пересекла отметку в девять утра, подошла ближе. Механизм тикал ровно, но стрелки не двигались. Казалось, что и свет в этой комнате застыл — ни один луч не скользил по стене, ни одна тень не смещалась. Время замерло, однако внутри всё равно ещё что-то шевелилось.       Содзи уже потянулась к ним, чтобы снять, как вдруг заметила в стекле отражения: своё и ещё одно за плечом.       — Они встали что ли? Прости, всё забываю о них после твоего ухода, — Набору стянул пальто, намереваясь бросить его на спинку стула, но поймав её взгляд, повесил на крючок. — Ты здесь какими судьбами? Увидел чёрную Атензу на парковке и сначала не поверил, что твоя.       Дайоки медленно опустила руки, обернувшись. Фудзивара улыбался, но глаза остались тяжёлыми, мутными — такими бывают после бессонных ночей или плохих новостей.       — Привет. Я на дежурстве. Это ненадолго, — она достала из сумки фотографии, которые выпросила у Эла пару дней назад, и протянула Набору. — Ты знаешь что-нибудь об этом?       — Так... Это что, с уличных камер? Разрешение ужасное, — взяв их, он сощурился, поднося каждую то ближе, то дальше. — Женщина... чёрная куртка, длинные волосы. Наоми? По фигуре похожа, да и одета, как тогда... А это? — Фудзивара взгляделся в следующий снимок. — Красный шарф. Это Ивата? Ещё и с отцом, судя по всему. А вот рядом с ними... Подожди-ка, так это сын начальника — Лайт. И что, они втроём в кадре?       — Это первое января. Последний день, когда Наоми видели живой.       — А Лайт там зачем? — Набору всё изучал размытые лица, словно надеялся найти больше деталей. — Он тоже в это дело впутан?       Фотографии скользнули обратно в конверт. Содзи, даже не взглянув на них, ответила:       — L считает, что он может быть связан с Наоми. Или с Ивата.       — Вот почему ты приехала. Ладно, сделаю вид, что ничего не слышал, если кто-то спросит, — он тяжело выдохнул. — Ивата... она уже в третьем инциденте. Но, Содзи, ты правда веришь, что девчонка, которая едва оправилась от захвата автобуса, связана с Кирой? Я видел её в метро после гибели Пенбера. Она была в шоке. Настоящем. Такое не сыграть.       — Я не знаю, — Дайоки отвернулась. — Мы не можем действовать без доказательств. Я не хочу наказывать ни в чём не повинных людей. Поэтому, мне нужно убедиться, что мои сомнения имеют право на существование.       — Да, понял, — кивнул он, соглашаясь. — Насчёт гистологии, которую ты запрашивала по Наоми. Танака сказал, что из-за сердечников Киры результаты будут нескоро. Предварительно — никаких внутренних патологий не выявлено. Всё, в пределах нормы.       — Ты ездил к нему?       — Да, ты ведь занята была. К тому же... все эти похороны, работала на L. Подумал, что моя помощь лишней не будет. И, похоже, сарай и погода сделали своё дело.       — Если никакой внутренней причины не было, то запах появился так рано из-за самого сарая. Значит, она умерла и разлагалась, как любой другой человек. Без вмешательств.       Руки спелись в замок на груди. Правая ладонь крепко, до мелкой дрожи, обхватила плечо. Содзи постояла так недолго, собирая все мысли воедино. Всё не складывалось, будто из пазла забрали фрагмент сильно больше, чем казалось на первый взгляд: Эл утверждал одно, факты и Набору доказывали обратное, а сердце заныло от сказанных в адрес мёртвой подруги чёрствых слов так, что стало трудно дышать.       — Знаю, что ты так просто не отступишь, но может... Стоит принять? Ты сделала всё, что могла. Гистология вряд ли откроет что-то новое, а сарай... там даже ловить нечего. Небось, снесли после случившегося и забыли. — Фудзивара шагнул к ней, оперевшись на пыльную столешницу. — Я, конечно, не эксперт в том, чтобы своевременно отпускать прошлое, но... тебе пора начинать выкарабкиваться из этого, иначе оно съест тебя заживо.       Последние слова подействовали на неё, подобно щелчку: пальцы на плече ослабли, руки соскользнули с груди, и левая потянулась вниз особенно тяжело, из-за надеваемого каждое утро отголоска, который она не смогла удержать. Наоми становилась таким же.       — Ты прав: пора выбираться, — произнесла она, поднимая взгляд. — Поэтому я здесь.       Набору хотел что-то добавить, но Дайоки уже развернулась к двери.       — У меня есть неделя. Этого должно хватить.       Он не стал уточнять — и без этого понял. Только усмехнулся, пряча тревогу по привыке.       — Тогда смотри не потеряйся там.       — Попробую.       Содзи вышла в коридор. Ботинки стучали по полу, но мысли неслись быстрее шагов — хаотично, без передышки. Она толкнула дверь в другой кабинет — маленький, тесный, где всё пропитал запах сигарет и старой бумаги. Села за узкий стол, достала блокнот, открыв на чистой странице, понимая, что так и пройдут следующие семь дней: утром — проверка камер, днём — текущие дела, вечером — разбор архивных записей.       Откинувшись на спинку стула, Содзи закрыла глаза, где в темноте под веками всплыло лицо Шиори — размытое, светлое пятно, на фоне ночного окна. Слишком безмятежное для той, кого подозревают во всех зверствах Киры. И это пугало куда больше, чем если бы она увидела в нём злобу.       «Почему ты всё время попадаешься мне на пути?».       Лай собаки за окном вырвал её из раздумий. Содзи перевела дыхание, взяла ручку и принялась писать план действий — всё, что может пригодиться.       Двадцать восьмого января, в последний день смены, Дайоки сдала последние дела и вышла на улицу. В машине вытащила из кармана пальто листок с адресом.

***

      Ранним утром, когда солнце только начало золотить крыши, а туман таял, машина свернула на тупиковую улицу в Адати. Свет был ещё косым, длинным, ложился полосами на пожухлую траву и обнажившуюся после снега землю, от которой веяло сыростью и прелой листвой. Это она теперь знала слишком хорошо.       Дайоки заглушила мотор, взглянула на сарай по левую сторону. Сейчас, при ясном небе, он воспринимался иначе — не тем серым, промозглым, каким запомнился, когда они с Набору взламывали дверь. В рассветной тиши, казался просто старым и ничейным. Доски почернели от времени, кое-где покоробились, крыша из ржавого металла поблёскивала на солнце. Ничего зловещего. Обычное строение, каких в Японии тысячи.       Содзи вышла из машины, прихватив блокнот. Остановилась у стены, прислушалась: где-то далеко хрипло каркнула ворона, за высоким забором соседнего участка звякнуло ведро, а рядом — ни звука.       Обошла сарай по периметру: снег вокруг подтаял, перемешавшись с грязью и примятой траву. Присела на корточки у задней стены. Ни свежих следов, ни старых — только собственные. Если бы кто-то подходил, остались бы отпечатки. Но ничего.       Поднялась, стряхнув колени, и отступила, осматривая сарай полностью. Крыша — металл нагревался под солнцем, из-за чего внутри создавался парниковый эффект, что объясняло, почему запах появился так рано. Об этом она говорила ещё тогда. Сейчас ей нужно было другое.       Если бы Кира убил Наоми, как остальных, она бы умерла от сердечного приступа где-нибудь в городе. Но она повесилась здесь. Значит, Кира может убивать по-разному: заставить человека сделать что угодно, даже отправить в этот тупик. Даже…       — Эй! Чего там копаетесь?       Содзи обернулась. У калитки стояла невысокая пожилая женщина в тёплом халате, повязанном поверх стёганой куртки. В руках метла. Глаза в лучиках морщин прищурены.       — Доброе утро, — Дайоки пересекла узкую дорогу, вежливо склонилась, протягивая удостоверение. — Полиция. Я по делу, которое было в первой половине января.       Женщина взяла тёмно-синюю книжечку, повертела, глянула в фото, потом на Содзи.       — Дайоки... — протянула она озадачено. — Из Киото?       — Да.       — Слышала такую фамилию. Давно, ещё когда муж был жив... — старушка вернула документ. — Но это не к делу, как понимаю. Я уж думала, всё кончилось. Опять что-то случилось?       — Нет. Необходимо уточнить детали. Вы ведь первая почувствовали запах?       — Ай-я… — женщина вздохнула, опираясь на метлу. — С пятого числа, как началось. Сначала думали — кошка, собака. А оно вон как вышло. — Она покачала головой. — Молодая совсем. Страшно.       — В те дни, до того как запах появился, Вы кого-нибудь видели рядом с сараем? — Содзи открыла блокнот. — Любого, даже случайного прохожего.       Старушка задумалась. Пожевала губами, осматриваясь.       — Нет, никого. У нас тупик, чужие не ходят. А в январе здесь и вовсе ни души. Только полиция потом приезжала.       — А до Нового года?       — До Нового… Так это когда было. Молодёж шлялась иногда, но разве ж упомнишь. Да и не к сараю — на ту сторону ходили, к каналу.       — Значит, никого, — Дайоки кивнула, схлопнув листы.       Женщина подтвердила:       — Если бы кто шастал, я б заметила. У меня окна как раз на сарай выходят. Да и Тётя Мико — она через два дома — тоже бы увидела. Мы ж всё время на улице       — Спасибо. Вы очень помогли, — поблагодарила она, поклонившись.       — Помогла? — усмехнулась старушка незло. — А толку-то. Её уже не вернуть.       Содзи не нашлась, что ответить. Только кивнула и направилась к машине.       — Вы, главное, себя берегите, — раздалось вслед. — А то тоже молодая, так ещё и одна тут бегаете, хоть напарника бы с собой взяли.       Содзи обернулась. Женщина уже подметала дорожку у калитки, не глядя на неё.       Двигатель завёлся с пол-оборота. Она включила поворотник, глянула в зеркало — пустая улица, тупик, сарай постепенно удалялись, теряя черты. Облегчение успело только разжаться в груди, как его смяла новая мысль:       «Кира может выбирать, как именно погибнет жёртва. Сердечный приступ, повешение — а что ещё?».       Кира обладал куда большей силой. И тогда любой метод, который Дайоки, криминалист, привыкла считать «почерком», терял смысл. Теперь она знала больше, но это не приближало к поимке, наоборот, усиливало ощущение ужаса от масштаба того, с кем они столкнулись. Открывшаяся зацепка меркла в сравнении с тем, что ещё оставалось скрытым.       «Теперь мне есть, что сказать».

***

29 января 2007 г. Отель «Империал», Токио.

      Возвращение в штаб-квартиру после недельного отсутствия. Туда, где обстановка осталась прежней: Мацуда что-то доказывал Уките, тыкая в листок, Айдзава разбирал сводки, бурча нечленораздельные возмущения себе под нос, Соитиро разговаривал по телефону, а Моги перенял пост дежурства. Эл, как всегда, сидел в углу за ноутбуком и оторвался от экрана только на секунду, когда она вошла.       Оставшийся день прошёл без происшествий — ни одной новой зацепки — и угас в сумерках. После фразы Эла об окончании работы, коллеги быстро засобирались и, когда последний вышел, притворив за собой дверь, отельный номер погрузился в тишину, означавшую лишь одно — время пришло.       Содзи поднялась, проследовав к окну. Оранжево-красные полосы тянулись к горизонту под иссиня-фиолетовой мглой. Она опустила глаза на руки, сложенные на груди. Отцовский жест, давно ставший её собственным. Семейное клеймо, которое можно было устранить, только отрезав руки.       «Дайоки не бегут от битвы, они её заканчивают», — прозвучало в мыслях сухо, почти надменно. Плечи напряглись, но после долгого вдоха опустились.       — Я была в Адати сегодня утром, — начала она издалека. — Ни Ивата, ни Ягами там не видели. Это исключает паттерн, свойственный некоторым серийным убийцам — они не возвращаются на места совершённых преступлений.       Дайоки говорила в стекло, будто проверяя свои выводы на неподкупном сгустившемся перед ночью пейзаже.       — Но Кира обладает большим могуществом, чем мы думали, списывая на него исключительно сердечные приступы. Этот вывод... он ошибочный.       Эл не ответил сразу. Он закрыл ноутбук, и раздался мягкий звон, когда пустая чашка достигла стола.       — Если я верно тебя понял, ты пытаешься указать, что я принял частотность явления за его единственную форму? — донеслось за спиной.       — Нет. Я хочу подтвердить, что твои сомнения о мотивах суицида Мисоры имеют достаточное основание, чтобы взять дело Ивата под свою ответственность, — и сразу — лицом к нему. — Прощальное письмо Наоми было адресовано тебе. Она пыталась выйти на контакт, но не успела из-за случившегося первого января. Кира способен задавать не только время и место смерти, но и её причину, не ограничиваясь инфарктом. А это значит, что подозрения в сторону Ивата и Ягами имеют право на существование. Я согласна вести дело Ивата, но... при всём этом я не собираюсь намеренно создавать ситуации, в которых она будет подвергаться риску. Это противоречит моим методам работы.       — Раньше ты спорила, — его голова мотнулась в сторону. — Потом молчала и защищалась. Теперь ставишь условия. Прогресс, — он выждал несколько секунд, будто готовился. — Скоро начнёшь учить меня работать.       — Что? Я не буду этого... — желая воспротивиться произнесла на одном дыхании, но тут же осеклась. Снова.       Оставив её реплику без ответа, Эл придвинул на край стола папку «Ивата».       Содзи посмотрела на неё, не касаясь сразу. Затем развернула к себе, чувствуя, как немеют кончики пальцев, и достала печать.       Ханко с высеченными иероглифами имени лёг в графу «ответственный за ведение дела» алым оттиском. Настоящее имя поверх дела той, кто его не узнает. Не должна.       — Теперь оно твоё, Дайоки.

***

      Две недели утекли, как вода сквозь пальцы, — Содзи не смогла бы сказать, чем вторник отличался от пятницы. Приезжала во временный штаб каждое утро, занимала своё место в комнате наблюдения, пересматривая старые записи. Те, что успели сделать до четырнадцатого января. Тогда, глядя на экран, она написала в отчёте «изменение эмоционального фона». Теперь она знала, что скрывалось за этой формулировкой. Как и то, куда это привело Шиори.       По вечерам сидела дома, перед картой. Нить Наоми — от аэропорта до сарая в Адати — была снята, булавки убраны в ящик. На их месте появилась новая — чистая, с редкими точками: дом Ивата, школа, университет, кафе при нём же, дом Ягами. Содзи проводила пальцем от одной к другой, но нить не натягивала — ждала. Кольцо на левой руке осталось на месте. Она не снимала его — ни тогда, ни сейчас. Хиро, если бы существовала на самом деле, возможно, и не носила бы украшений. Но сама Содзи не смогла заставить себя с ним расстаться.       Для большего погружения в легенду, не следила за акцентом в разговорах с коллегами — позволяла себе киотские нотки, мягкие окончания, почти не замечая этого, или хотя бы пыталась.       Юки заходила пару раз — приносила контейнер с бенто или просто заварной чайник. Сидели на кухне, Тора, увязавшаяся за ней, тёрлась о ноги. В один из вечеров она, заметив на столе папку с прикреплённой к ней фотографией Шиори, прищурилась:       — Симпатичная. Подружка твоя?       — Нет. Свидетельница.       Юки на секунду скисла, но тут же взяла себя в руки — не стала лезть, хоть и по виду было понятно, что хотела.       Эл видел Содзи ежедневно. Иногда они обменивались короткими фразами — о чём-то неважном, будь то приближающаяся весна или новый сорт кофе, приготовленный Ватари. О деле — только по факту. Он не спрашивал, не передумала ли она. Только однажды, заметив, как она трёт висок, сказал: «Тебе нужно отдыхать, Дайоки. Непрерывная работа снижает эффективность». Она кивнула, но с места не сдвинулась.       Набору писал раз в два-три дня. Коротко, по делу:       «Гистология готова, ничего нового»,       «В участке всё по-старому».       Она отвечала односложно, но каждый раз, видя его имя на экране, чувствовала, как внутри чуть отпускает.       Февраль подходил к концу. На календаре было двадцать третье число, когда Содзи в последний раз проверила документы на имя Хиро Мивамото. Сложила их в новую, ещё пахнущую кожей папку и убрала в сумку. Экзамен в Тодай — через два дня.

***

25 февраля 2007. 8:45. Университет Тодай, Токио.

      За двадцать минут до начала Дайоки нашла нужную аудиторию — третью справа. Заходить не стала. Остановилась у окна, прислонившись к подоконнику. Сквозь мутное стекло пробивалось уже греющее солнце, и в его жёлтых пятнах на полу кружилась пыль. Пахло мастикой и дешёвым кофе из автомата — горьковатым, смешанным с хлоркой. Вокруг сновали абитуриенты: кто-то торопливо перебирал тетради, кто-то шёпотом повторял.       Содзи поправила ремень сумки, одёрнула тёмно-синий свитер — сегодня в джинсах. Пальто переброшено через руку, волосы небрежно собраны на затылке. Почти студентка. Уголок губ дрогнул.       — Извините!       Дайоки обернулась на голос, опустив глаза на девушку в фиолетовом кардигане, сжимавшую мятый листок. Тёмные волосы в низком хвосте, одна прядь выбилась и прилипла к виску — переживает. На пальцах — следы чернил, въевшихся в кожу.       — Я потерялась, — выпалила она. — Двести четырнадцатый? Или двести сорок первый? Я, кажется, всё перепутала…       — Покажите, — Содзи взяла бумажку, прочитала, вернула. — Вам туда. Немного пройти вправо и повернуть. Табличка сразу у двери.       — Спасибо! — лицо девушки расслабилось, просияло. — Вы меня так выручили. А Вас как зовут? Тоже поступаете?       — Хиро, — ответила она. — Хиро Мивамото.       Смахнув прядку, девушка благодарно кивнула и, представившись как Рина Кобаяси, почти побежала по коридору, часто перебирая ногами.       Дайоки проводила её взглядом и, едва заметно улыбнувшись, снова опёрлась о подоконник. Имя «Хиро» оседало на языке — смогла произнести его вслух.       Из-за спины донёсся шаркающий шаг. Содзи оглянулась: в нескольких метрах, сгорбленный, с рукой в кармане, стоял Эл. Он чуть качнулся, будто сделал пометку, и ушёл, так ничего не сказав, а мысль о том, как долго он там находился и что мог услышать, оставила неприятный осадок.       Экзамен кончился неожиданно быстро — или, может, медленно; Содзи потеряла счёт времени. Результат был куда важнее.       Она вышла в коридор вместе с потоком абитуриентов, протиснулась к выходу, на ходу натягивая пальто. На улице прищурилась из-за бьющих в глаза солнечных лучей после аудиторной мглы.       Следом, чуть поодаль, показался Эл — вернее, его сутулый силуэт. Он догнал её уже у колеблющихся от ветра деревьев, растущих вдоль аллеи.       — Экзамен позади, — заключил он сухо, поравнявшись. — И теперь я увидел собственными глазами воплощение утверждений, на которых ты настаивала.       Дайоки вопросительно подняла брови, ожидая продолжения мысли.       — Об Ивата. Вернее, о её влюблённости в Ягами. Это стало сложнее отрицать.       — А ты пытался?       — Не совсем. Скорее, хотел убедиться в том, что существует несколько вариантов того, что их связывает. Твой оказался верным. Не знаю, что именно ты к ней испытываешь, но это определённо ведёт нас в правильном направлении. И, кстати, если обернёшься, то тоже сможешь это лицезреть.       Она остановилась, глядя на крыльцо из-за плеча: среди однообразных серых курток быстро нашёлся выбивающийся красный шарф. Дыхание замерло. Шиори держала Лайта под руку, тот что-то ей говорил и выглядело всё это... нормально? обычно? как у всех?       — Вижу, — на выдохе отозвалась Дайоки, осознав, что это первая заочная встреча всех четверых сразу. — Все на месте.       Они прошли ворота, направившись к отелю, который в этот раз располагался в четырёх кварталах от университета. Содзи уже хотела спросить про Ватари, но Эл не замедлял ход, будто прогулка была запланированной.       — На месте все будут в апреле, Мивамото, — поправил он. — А пока не будем вмешиваться. Факт их связи зафиксирован. Этой информации хватит до первого учебного дня, после которого мы начнём копать глубже. Всё-таки Хиро Мивамото и Рьюге Хиддеки стоит лучше изучить тех, с кем предстоит иметь дело.       Рьюга Хиддеки. Это имя носил кумир молодёжи, заставляющий юношей брать с него пример, а девушек — признаваться в любви через экраны телевизоров... Через экраны.       — Саю. Во время наблюдения в доме Ягами, она смотрела сериал с ним в главной роли. Ты не случайно выбрал этот псевдоним.       — Не случайно, — Эл кивнул, сунув руки в карманы. — Как и любой другой псевдоним. Это вопрос безопасности. В этот раз повышенной. Так Лайт не сможет подобраться ко мне раньше, чем я сделаю это сам по отношению к нему. Студенты, увидев это имя в списке, вероятно, будут ожидать появления в их рядах звезды, — его плечи дёрнулись от смешка. — А увидят меня.       — Но ведь это даже нельзя назвать иллюзией, — запротестовала она. — Всё вскроется, как только ты переступишь порог в первый же день.       Когда впереди, из глубин улиц показалась серая каменная высотка, а аккуратный тротуар под ногами сменился тёмной брусчаткой, Эл остановился, вглянув на её ставшим серьёзным лицо:       — Иногда тебе следует смотреть на вещи шире.       «Шире?»       Нахмурившись, Содзи сочла его слова как укол в сторону её аналитической негибкости, а затем моргнула, и всё встало на свои места.       — Сказал так, будто забыл в какой части света находишься.       Его подошвы шаркнули о мощённый камень, а лохматая голова резко развернулась к ней.        — Квиты, — ответила Дайоки. Губы тронула улыбка.       — Квиты.

***

1 марта 2007. Отель «Церулеан Тауэр», Токио.

      Шибуя медленно оживал за фасадами номера: гул шин по мокрому асфальту, голоса людей, проходящих через перекрёсток. По окнам сбегали остатки утреннего дождя. Шторы чуть колохнулись от сквозняка — кондиционер под потолком тянул воздух. В щель просочился луч, выхватывая серебряный обруч на пальце.       Содзи сидела в кресле у стены, с ноутбуком на коленях. Данные о новых жертвах Киры бежали по экрану бесконечным потоком:       Имя. Мера пресечения. Дата и время сердечного приступа.       — Ох, ну и ждёт же нас сегодня, — протянул вошедший Мацуда, плюхнувшись на диван. — Выпускники весь Токио на уши поднимут. Уже начали — я кое-как добрался.       К нему подошёл Ватари, скрипя колёсиками тележки, предложил чай. Тота с благодарностью принял чашку, пригласив присесть и его, но мужчина учтиво отказался.       — Нам будет обеспечено спокойствие только в том случае, если кто-то из них не зарезервировал соседний номер на ближайшие сутки, — отозвался Эл без эмоций. — Иначе придётся работать в стеснённых обстоятельствах.       — Не хотелось бы, конечно... — выдохнул Мацуда, поморщившись от глотка. — Ладно, в каких только передрягах не работали — справимся! Кстати, Рюдзаки, а шеф... то есть господин Ягами отпросился на сегодня? А то ведь Лайт тоже сегодня выпускник.       — Отпросился. Как раз по этой причине.       Тота оказался не на шутку настроенным на разговор: распрашивал у детектива, видел ли он хоть когда-нибудь цветение сливы до этого; учился ли в школе — глупо, но, учитывая его асоциальный образ жизни, не сдержался и от такого вопроса.       Эл отвечал односложно: на первый вопрос — «видел», на второй — «да». Без единой детали, которая позволила бы представить его в школьной форме среди других учеников или хотя бы продолжить беседу. Полицейский, быстро сообразив, что его попытка расшевелить детектива скатилась вникуда, махнул рукой.       — Дайоки, а как прошёл Ваш выпускной? Вы помните?       Пальцы зависли над клавишами. Конечно помнила.       Та же дата, но семь лет назад. Цветущий белым и розовым Киото застелен туманом, укрывающим небольшой сад внутри дома. На ней фурисодэ и хакама, пояс оби затянут служанкой так туго, что не вдохнуть, не выдохнуть. На рукавах и спине — фамильный герб, вышитый серебром, где четыре стрелы окружали чашу весов. Тот же, что и на прикладе винтовки в нише у стены. А потом, минуя формальные прощания — школьный двор. Взгляд, ищущуй в толпе всхлипывающих одноклассников хотя бы прядь коротких тёмных волос и край школьной формы. И нашедший под отдельно стоящей сливой.       «Ты того стоила, Дзи. Жаль, что одной храбрости на нас двоих не хватило».       Воспоминание промчалось перед глазами, словно вспышка: быстро и так ярко, что вертикальные строчки на мониторе размыло. Внутри кольнуло так же больно, как и тогда. Содзи моргнула, чувствуя как безымянный палец обожгло холодом. Кольцо, подаренное задолго до, первого марта превратилось в кандалы.       Слева от неё донёсся короткий скрип — Эл перестал раскачиваться, но сразу после зашуршал обёрткой от конфеты.       — Традиционно, — ответила она Мацуде. — Торжество, прощания, цветы, пуговицы. Как у всех.       — О, — улыбнулся он, — Вам подарили пуговицу на выпускном?       — Нет, — Дайоки покачала головой. — Мне нет. А Вы дарили?       Тота тихо посмеивался, проводя рукой по волосам:       — Да... Было дело. Представляете, думал, что она — та самая. Школьные годы были замечательной порой.       — Школьные годы закончились, Мацуда, — пробормотал Эл, утомлённый болтовнёй, и переложил на соседний край стола внушительную стопку листов. — А работа прямо перед Вами.       Полицейский хмыкнул виновато и с тяжёлым вздохом принялся разбирать бумаги, а Содзи получила возможность вернуться к спискам имён, надеясь, что ни одна из двух жизней — ни та, что осталась в прошлом, ни та, что под её началом — не окажется в этих списках.

***

      Сливы. Об их цветении Мацуда рассказывал с таким восхищённым трепетом, что вечером того же дня её ноги сами остановились у канала в Огикубо, вдоль которого они росли. Содзи поймала пару лепестков в ладонь, пригляделась, насколько позволял свет от фонаря: полупрозрачные, окрашенные розово-красной дымкой, округлые.       «Смотри, они похожи на сердечки. Будто для нас вырезали, скажи?»       И ведь больше их никто так не сравнивал.       Она отпустила их. Лепестки перелетели за ограждения и упали в тёмную воду, к остальным, образуя на глади небольшое облако.       — Со-тян, — раздалось сбоку. — Я так и знала, что найду тебя здесь.       Юки подошла ближе. В расстёгнутой куртке с большой сумкой наперевес, из которой торчал край планшета. Взглянула на воду, затем на неё.       — С работы? — спросила Дайоки, оборачиваясь.       — Ага. Сегодня заказчики как-то особенно замучили, да и коллеги: «Госпожа Морита, а рамка должна быть два или три сантиметра?». Поувольняю всех — будут знать, как тупить, — Юки поправила сползающий ремешок. — Но это ещё ладно. У тебя как дела? А то снова стоишь и смотришь на сливу как грустный щенок.       — Ничего пока не изменилось, как видишь, — она пожала плечами. — Пойдём, расскажу по дороге.       Шли неспеша. Намокшие от дождя соцветия липли к её ботинкам и к аккуратным туфлям Юки, которые та надевала только на работу.       — Весь этот дресс-код... явно не моё, — она провела ладонью по бедру, одёргивая ткань. — В этой юбке я похожа на пингвина.       — Хорошая юбка. И сидит тоже в самый раз.       — Да она уже трещит по швам, Со-тян, — Юки усмехнулась, поправляя сбившуюся набок чёлку. — Не то, что твой костюм. Ты уже из него почти не вылезаешь.       — Вылезаю иногда. Была в Тодай в гражданском недавно.       Юки замерла, бросив на неё недоумевающий взгляд:       — Тодай? Боже... никогда не нравилось это место. Особенно те, кто на юрфаке: ходят такие важные, будто уже всего в жизни добились, — она карикатурно выпрямилась, задрала подбородок, и тут же рассмеялась. — Ну похоже же. Всё-таки, Набору — единственное хорошее, что из него выпустилось. Такой мальчик светлый: и «Госпожа Морита, Вам не тяжело?», и дверь придержит, и сигаретой угостит. Кстати, куда он делся? Раньше хвостиком за тобой бегал.       Подъездная дверь встречала их облупившейся краской и сломанным уже неизвестно когда домофоном. Они остановились, Юки закурила.       — Перевёлся в другой отдел. Хотел и меня с собой забрать, — Содзи сцепила пальцы в замок, потом разжала. Пакеты царапнули по запястью. — Не получилось.       — Да тебя уговоришь разве? — громко проговорила Юки, стряхивая пепел в банку. — Не знаю, на что он рассчитывал... Так что стряслось, что тебе так внезапно понадобилось второе высшее?       — Для работы. Не могу раскрывать всех подробностей, но... — Дайоки выдохнула с улыбкой, — у тебя появится возможность увидеть меня в короткой юбке.       Лицо Юки вытянулось, тонкие брови почти слились с чёлкой, а рот превратился в маленькую поджатую скобу:       — Вот что у тебя в пакетах... Значит, ты будешь студенткой? И сколько лет для этого задания приказали скинуть?       — Шесть.       — Ну и начальство у тебя, — присвистнула она, возвращаясь от скамейки. — Восемнадцатилетняя Со-тян — что-то новое.       — Хиро.       — Так эту малышку должны звать Хиро. А кто-нибудь из руководства не придумал дать тебе не мужское имя? — Юки проверила карманы куртки. — У тебя ключи близко?       Содзи вытащила связку и домофон жалобно запиликал.       — У него... специфические методы работы и составления легенд, — ответила она, пропуская подругу вперёд.       Уже у своей квартиры, Юки обернулась, проворачивая найденный ключ в замке.       — Видимо, у твоего отца они тоже были специфическими... Что ж, рада была тебя поймать хотя бы ненадолго. Тору поцелую и передам привет.       — Хорошо, спасибо. За то, что поймала, тоже.       — Всегда рада помочь, Со-тян. Хорошего вечера.       — И тебе.       Дверь закрылась со скрипом, и Содзи поднялась на этаж выше. Тихо, темно — только пакеты и сумка, опустившиеся на пуф в прихожей, выдавали, что кто-то пришёл. Прошла в кухню-гостиную, расстегнув пару верхних пуговиц на рубашке, включила бумажный торшер в углу, подсветивший булавки на карте, где особенно выделялся Тодай.       В ванной на неё смотрело лицо, не имевшее ничего общего с восемнадцатилетней студенткой. Дайоки вытащила шпильки, распустила волосы. Они упали чуть ниже ключиц, слегка подвиваясь на концах. Умылась, но и это не помогло. Глаза в зеркале казались грустными, почти по-детски растерянными, будто не знали, кого именно в этот момент должны были увидеть: Содзи, Хиро, госпожу Дайоки, Со-тян, Дзи.       Содзи отвела взгляд, выключила свет и отражение погасло. Больше никто не смотрел.

***

18 марта 2007. Линия метро Маруноти.

      Метро стало для неё слепым пятном после покупки машины. Однако будущее внедрение требовало отладить маршрут от дома до Тодай. Содзи спустилась в подземку в начале девятого, когда воскресный город ещё не проснулся до конца.       Поток ветра от приближающегося состава раздувал полы тёмно-синего тренча, трепал связанные в хвост волосы, а длинную, распавшуюся на стороны чёлку путал так, что она щекотала виски и лезла в уголки губ.       Поезд вынырнул из тоннеля, и двери раскрылись с шипением. Дайоки вошла в полупустой вагон, встала у поручня, подняв глаза на схему над дверями: общий путь до Хонго составлял двадцать минут.       На станции Накано пассажиров стало немного больше. Содзи скользнула взглядом по вошедшим — и её пальцы сами впились в металлическую балку. Воздух будто застрял в лёгких — всего на секунду, но достаточно, чтобы сердце ухнуло куда-то вниз.       Каштановые волосы — длиннее, чем на фото в деле, — падали на плечи. Бордовая кожаная куртка, из-под которой виднелся мягкий серый свитер, джинсы. Лицо с родинками на щеке и подбородке, которое она видела столько раз на снимках.       «Шиори»       Девушка остановилась у соседней двери, прижавшись плечом к стене. Глаза — большие, с заострёнными уголками — на секунду задержались на ней, будто оценивали, после чего вернулись к окну.       «Если бы только знала, на кого посмотрела».       Поезд вновь тронулся. Содзи не двигалась, только смотрела в отражение стёкол, где лицо Шиори плыло недалеко от её собственного. Два силуэта, разделённые всего несколькими метрами и целой пропастью лжи.       На следующей станции Шиори вышла. Даже не обернулась.       Двери закрылись с хлопком. В вагоне заиграла равнодушная мелодия объявления. Содзи так и осталась на месте, глядя на опустевшую платформу.       «Двадцать минут до Хонго», — напомнила она себе. Но мысли всё ещё крутились вокруг той, кто уже скрылась в толпе.       «Прости, Шиори. За всё, что будет».