Стечение обстоятельств

      Стена уходила вверх, и, казалось, ей не было конца. Пальцы уже не чувствовали зацепов — только тупую, ноющую боль в подушечках. Она висела на последнем участке трассы, прижимаясь щекой к шершавой поверхности скалодрома, и слушала, как сердце колотилось уже где-то в горле. Гулкий стук отдавал в висках, смешиваясь с застрявшим в носу запахом магнезии — белой, въедливой пылью, оседающей на ладонях и одежде.       В пятнадцати метрах под ней, приглушённо гудел зал и где-то там, среди пятен разноцветных футболок и спортивных костюмов, стояли родители, два самых близких друга и тренер. Шиори знала, что они смотрят и ждут, но сил больше не было.       Правая нога соскользнула с зацепа — мелькнула искра паники, рука судорожно дёрнулась, хватаясь за выступ. Дрожь во всём теле не унималась, мышцы горели, требуя пощады, умоляя повиснуть на страховке и позволить спустить себя вниз.       «Не дотяну».       Мысль была липкой, скользкой, проникающей в голову, парализуя волю. До финиша оставалось всего три движения — три жёлтых зацепа, уходящих к финишной платформе, — но в тот момент они казались ей недосягаемыми, словно между ними была пропасть. Ивата зажмурилась на секунду, чувствуя как пот ручьями стекает по спине.       «Встань... Встань ты уже на эту ногу!».       Она открыла глаза и посмотрела вниз, между своих ступней, на квадраты матов далеко внизу. Сдаться означало оказаться на них проигравшей, не дошедшей до конца каких-то три шага. Испуг и усталось сменились упрямой злостью на саму себя — за слабость и трусость, за дрожь в ногах. Шумно выдохнув, Шиори, ведомая разожённым адреналином, стиснув зубы, потащила себя к финишной платформе. Голова уже не соображала, тело работало само, как если бы от этого зависело, выживет ли она. Ладонь звонко хлопнула о край, за ней последовала вторая, и Шиори повисла, вцепившись в пластик мёртвой хваткой.       А потом — тишина.       Точнее, сначала была только пустота в ушах, вакуум, в котором она слышала лишь собственное сиплое, хрипящее дыхание, но тут же разорванный криком зала, где сотни голосов слились в один ликующий, оглушительный гул. Медленно, всё ещё не веря, Ивата подтянулась, перекинула ногу через край и села на платформе, свесив их вниз. Грудь часто вздымалась, взгляд нашёл стёртые в кровь, горящие ладони в разводах магнезии, перемешанных с потом. Внизу, среди ревущей толпы, она увидела родителей: маму, машущую ей платком, которым, наверняка, только что вытирала слёзы, и отца, обнимавшего её за плечи.       «Смогла».       Выдохнув с облегчением, Шиори легла на спину и закрыла глаза, улыбнувшись. Вся злость испарилась, разливая по телу чувство приятной, несмотря на боль, усталости. Из динамиков послышался голос, требующий спускаться на награждение. Она поднялась на ноги, смотря на то, как весенний токийский свет пробивался сквозь высокие окна спортивного зала, падал на потёртый пластик зацепов и её разбитые пальцы.       В тот день она, как ей оказалось, одержала главную победу, но будущее подсказало: это только начало.

***

      После первой встречи с Лайтом все её мысли сконцентрировались на одном:       «Когда мы увидимся снова?».       Телефон, который она теперь почти не выпускала из рук, стал проводником к главному человеку. К особенному. К тому, кто разделил с ней тайну, сделав её общей. Стоило экрану засветиться уведомлением — сердце пропускало удар. Пальцы сами тянулись открыть сообщение, пробежаться по строчкам, вчитаться в каждое слово.       Прежняя жизнь никуда не делась — она просто стала другой. Вырвалась из угрюмых серых пятен, окрасилась бронзой: в утреннем свете, пробивавшемся сквозь шторы в её комнате, в бликах от настольной лампы на страницах учебника по вечерам, в тепле любимой кружки, которую она теперь держала, поглаживая керамическую ручку.       Он был рядом. Всегда и везде, как оберег, как самая сокровенная молитва, которую прихожане шепчут особенно тихо, почти про себя. И Шиори молилась. Не буквально — совершая обряды. Она просто бережно сохраняла все частицы, все моменты, все слова, чтобы в будущем они сложились в целое.

***

16 января 2007. 7:10. Район Накано-Сакауэ, Токио. Дом семьи Ивата.

      Потянувшись и зевнув, Шиори, не глядя, похлопала ладонью по прикроватной тумбочке. Пальцы наткнулись на холодный пластик телефона, скользнули по кнопкам. Маленький синий брелок в виде карабина глухо стукнул о крышку, когда она, наконец, разлепила веки и принялась читать уведомления.       Пропущенный вызов от Ханы. И чуть ниже — сообщение:       «Сегодня вечером свободен. Предлагаю встретиться после занятий».       Лайт.       Она замерла, глядя на экран. Сердце ёкнуло и покатилось куда-то вниз, в живот, оставляя после себя приятное тепло. После той встречи Ивата долго не могла уснуть. Лежала в темноте, закрыв глаза, и улыбалась свежему воспоминанию. Это было так не похоже на неё прежнюю, что она сама не знала, как реагировать. С ней никогда не случалось подобного — ни один человек не вызывал в ней разом столько противоречивых чувств за один вечер. Слишком много, чтобы они успели перевариться за три дня.       Задумавшись, Шиори не заметила, как провалилась в сон снова.       Телефон затрещал прямо в руке, выдёргивая из дрёмы.       — М? — хрипло спросила она в трубку, даже не взглянув на экран.       — Шиори, где тебя носит? Я сейчас околею ждать! — голос Ханы звенел от холода и возмущения.       — А? — размытый взгляд скользнул к будильнику на тумбочке. Красные цифры безжалостно высветили: 7:47. До занятий меньше часа. — Ой… Я это… выхожу.       — Ты серьёзно?! Давай быстрее!       Она бросила трубку, на секунду уткнулась лицом в подушку, чтобы задушить рвущийся наружу стон, и подорвалась с кровати. Дальше всё было как в ускоренной съёмке: расчёсывать волосы с зубной щёткой во рту, завязывать галстук на бегу, пихать учебники в сумку, чуть не пролив на них остатки вчерашнего чая.       В прихожую слетела через три ступеньки, на ходу нацепила куртку, сунула ноги в ботинки, наспех завязав шнурки, и крикнула на кухню, откуда пахло жареным тофу:       — Я ушла!       — А позавтракать? — донеслось вслед, но дверь уже хлопнула.       Бежала быстро, петляя между редких прохожих, пока не вылетела на перекрёсток, где её ждала Хана. Подруга тряслась от холода, закутавшись в шарф с головой так, что наружу торчал только покрасневший нос.       — Прости! Прости, прости, прости! — Шиори начала извиняться ещё на подходе, чуть не сбив Симидзу с ног. — Я встала вовремя, — выпалила она, пытаясь отдышаться, — а потом снова уснула...       Хана перебросила ей сползший набок шарф и тихо засмеялась. Из-под ворота показались её большие, добрые глаза.       — Извинения приняты. Но с тебя онигири.       — Это я ещё легко отделалась. Идёт.       — У нас первым уроком математика, — Симидзу зашагала рядом, пританцовывая на месте, чтобы согреться. — Нельзя опаздывать. Но я так замёрзла, что ноги не идут.       Ивата взяла её руку и вместе со своей засунула к себе в карман куртки. Пальцы Ханы были ледяными.       — Вот, будет чуть теплее.       — Теперь точно прощена, — довольно выдохнула подруга, прижимаясь плечом. — Ты моя грелка.       Они направились в сторону школы, оставляя на свежевыпавшем снегу две цепочки следов. Воздух был такой холодный, что, казалось, хрустел при каждом вдохе.       Занятия тянулись сегодня медленно, как смола. Минутная стрелка на часах над доской будто застревала на каждой отметке. Перемены, как назло, казались слишком короткими, но Шиори не упустила возможности: на обеденном перерыве, уткнувшись в телефон под партой, быстро набрала Лайту ответное:       «Давай. После шести тоже освобожусь».       Вроде просто иероглифы на экране, а лицо стало мягче само собой так, что родинка на правой щеке поползла вверх.       — Ты чего экрану улыбаешься? — Хана легко толкнула её в плечо. — Из-за него теперь по ночам не спишь? Ты до сих пор не рассказала, кто у тебя появился.       — Да не из-за него, — отмахнулась Шиори, убирая красный слайдер в карман пиджака. Лицо предательски потеплело. — Зачиталась вчера почти до утра. Но зато закончила. А то откладывала почти месяц. Вот тебе принесла, как и обещала.       — Ой, ты не забыла… — отставив бенто на край парты, Симидзу выжидающе уставилась на неё. — Да, это я, если влюбляюсь, то трещу без умолку и смеюсь даже над нелепыми шутками, как дурочка. Ты — никогда. — Она положила голову на сложенные руки, вздохнув. — А сейчас даже не на кого заглядываться. Может, в университете повезёт… Ладно, что там с книгой?       Шиори наклонилась, доставая из сумки потёртый томик «Дома кривых стен», и положила перед Ханой.       — Держи.       Симидзу выпрямилась, взяла книгу в руки, благоговейно погладила обложку и зашептала, косясь на Шиори:       — Здравствуйте, господин Симада. Надеюсь, я разгадаю Ваши тайны так же, как моя подруга.       Закусив губу, Ивата отвернулась, чтобы не рассмеяться.       — Кстати, — продолжила Хана уже обычным голосом, — ты знала, что он не только писатель, но и дизайнер? Я читала статьи про него. — Она громко цокнула. — Ну чего ты хихикаешь?       — Ты только что помолилась книге…       — Да не книге, а автору! — подруга с силой ткнула пальцем в обложку и провела. — Читай, что написано: «Содзи Симада». У него биография, которая вызывает уважение! Вот ты знала, что он работал водителем самосвала и музыкантом? Нет. Вот и всё. Мне это полезно для будущей профессии так же, как для тебя то, что написано внутри.       — Хорошо-хорошо, убедила. Автору так автору.       Звонок прервал разговор на самом интересном. Следующие два урока будто с нормального шага перешли на жалкое прихрамывание. Шиори, отрываясь от доски, то и дело поглядывала в окно на падающие хлопья снега. Они кружились медленно, цеплялись за стекло и тут же таяли. Она чувствовала, как от ожидания предстоящей встречи подрагивают кончики пальцев — лёгкое волнение внутри норовило вырваться наружу, разлиться по всему телу. Как она думала.       Телефон в кармане молчал, а учитель объяснял послевоенное устройство мира и восстановление Японии в 1950–1960-е годы до того нудно, что хотелось убежать в соседнее здание — к вырезающим рыбок из бумаги младшеклассникам. Голос учителя звучал монотонно, как гул старого холодильника.       Взгляд скользнул к Хане, которая, наоборот, слушала с интересом и что-то записывала в тетрадь, хотя этого никто не требовал.       «Потом скажет, что и про это статью нашла. Всё-таки она точно знает, куда поступит в апреле».       Шиори не могла сказать про себя то же самое. Она, скорее, шла по проторенной отцом дороге, продолжая не только полицейскую линию, но и закрывая пустоты в незажившем прошлом через настоящее. Рядом с тем, кто назначил встречу в том же самом кафе при университете.       Читая сообщение от Лайта в школьной раздевалке, Ивата почувствовала, как по спине пробежали приятные мурашки. Она перечитала его пару раз, прежде чем убрать телефон.       — Шиори, оторвись ты уже от телефона, — Симидзу дёрнула её за рукав. — Пойдём в комбини. Не забыла — за тобой долг.       — Помню. Идём.       Времени было предостаточно, но отчего-то хотелось поскорее вернуться домой. Они шли не спеша — Хана решила съесть онигири прямо по пути. Шиори постоянно притормаживала, слыша, как под ботинками хрустит снег.       — Вот теперь, когда я сытая, а вокруг ни души, которая могла бы подслушать, — подруга поравнялась с ней, беря под локоть, — я жду рассказ о том, кто сделал тебя такой загадочной. — Она заглянула ей в лицо. — Как зовут? Где учится? На кого поступает?       — Нечего рассказывать пока. Мы просто общаемся.       — «Мы просто общаемся» — это лучшее, что придумали девушки, чтобы скрывать парней.       — Нет, правда. Мы виделись всего три раза. И поговорили нормально только в последний. До этого то место не то, то… ситуация.       — Ой, он такой серьёзный? Раньше ты на таких не смотрела даже. — Хана покосилась на неё с любопытством. — И как всё прошло?       — Смотрела, мне такие нравятся — они знают чего хотят. И прошло всё хорошо… — Шиори отвела взгляд, пряча улыбку в воротник. — Лайт был очень внимательным. Сегодня снова встретимся.       — О, так его зовут Лайт! — Симидзу чуть подрыгнула. — Какое необычное имя. Хоть его из тебя вытащила. — Она довольно кивнула. — Теперь понятно, куда ты так бежишь. Ладно, ты уже вся красная. Как всё у вас сложится, а я надеюсь, что сложится, то и расскажешь поподробнее.       — Что? Врёшь же.       — Не вру. — Хана остановилась и ткнула пальцем ей в щёку. — Видела бы ты себя — красная, как светофор.       — На улице холодно так-то, — буркнула она, понимая, что просто не признаёт очевидное. — Сама уже почти как мой шарф.       — Справедливо… — Симидзу снова зашагала рядом, но через минуту спросила уже серьёзнее: — О, а ты слышала последние новости о Кире?       Шиори вздрогнула. Имя прозвучало так неожиданно, что на секунду ей показалось — Хана знает. Сердце пропустило удар. Но подруга просто смотрела вперёд, нахмурив лоб.       — За один день, кажется, числа шестого, — продолжала она, — убил карманника и мошенника в разных частях Токио. Обычных мелких преступников, понимаешь? Не каких-то убийц или террористов. — Покачав головой как-то неопределённо, Хана посмотрела ей в глаза. — Раньше он таких не трогал. Я всегда думала, что Кира выбирает тех, кто совершил что-то по-настоящему страшное. А теперь… даже если дорогу не в том месте перейдёшь, тоже покарает?       Ивата промолчала. Кира уже давно охватывал больше людей, чем Хана себе представляла. Что-то неприятно кольнуло под под ребром. Она выдохнула. Этикетка от рубашки, наверное.       — Может, у него изменились критерии, — осторожно ответила она. — Или понял, что мелкие преступники тоже опасны? Они же вредят обществу ежедневно.       — Может быть, — согласилась Симидзу, но очень неуверенно. — Всё равно ведь странно. Это же карманник, а не та банда байкеров у книжного. Тоже плохо, не спорю, но это будто… куда меньшее зло. Пострадало имущество жертв, а не тело. А тут сразу смерть. Без суда. — Она вздохнула, крепче сжав её рукав. — Знаешь, я была так ему благодарна за защиту слабых — ты и сама слышала. За то, что, скорее всего, именно он спас тебя от захватчика в автобусе. Но после такого… я уже начинаю сомневаться, что всё, что он делает, — справедливо.       — Справедливость не то, что приходит само. Её нужно создавать. — Шиори смотрела прямо перед собой, на заснеженную улицу. — Полиция тоже не всегда права. Вспомни, как она обошлась с…       — Помню. — подруга мягко перебила её. — Каждый день помню. И с папой твоим тоже вышло неудобно. Все ошибаются, вот только… не за каждую ошибку нужно наказывать смертью.       Они снова дошли до перекрёстка, на котором их пути расходились каждый день.       — Если честно, — Хана остановилась и повернулась к ней, — я рада, что у тебя появился Лайт. Сначала я испугалась, что это идея Киры увлекла тебя настолько, что ты начала меняться. Как механизм: все эти тренировки, подготовки, учёба до посинения. — Она улыбнулась. — Но если ты просто влюбилась, то и мне спокойно. Надеюсь, он хороший.       — Хороший. — Шиори кивнула. — А о Кире… мы знаем далеко не всё. Только то, что в СМИ.       — Это точно. — Симидзу вздохнула, поправила сползающую сумку. — Ладно, мне же здесь налево. До завтра. — Она подмигнула. — Буду ждать рассказ о том, как прошла ваша «встреча».       — Договорились. Но много не фантазируй. До завтра.       — Постараюсь, но обещать не буду.       Хана помахала рукой и зашагала в свою сторону, а Шиори ещё минуту смотрела ей вслед, понимая, что после этого разговора их пути начали расходиться не только в буквальном смысле. Ладони отчего-то заболели — оказалось всё это время они были сжаты в кулаки. Она расслабила пальцы и, встряхнув ими, пошла домой.

***

      — Я дома.       Стянув ботинки в прихожей, бросила сумку на пол и прислушалась. Из гостиной доносился голос отца — он что-то оживлённо рассказывал, судя по интонациям, маме. Пахло жареным луком и специями.       — Дорогая, смотри, кто вернулся! — крикнул отец, услышав хлопок двери. — Командир, какой дальше план? Курсы? Тренировка?       Шиори прошла в гостиную, остановилась у полки с благовониями. Родители сидели за низким столом, перед ними дымились две чашки с чаем. Отец отложил газету и смотрел на неё с хитрым прищуром.       — Нет. — Она качнулась с пятки на носок, пряча руки за спину. — Сегодня встречаюсь с Лайтом.       Мама поперхнулась чаем. Папа присвистнул.       — Во дела! — Он откинулся на спинку стула. — У нас дочка на свидание идёт и даже не скрывает. Повзрослела что ли?       — Сенши! — мама шлёпнула его по руке, но в голосе слышалась улыбка.       — Только давай не как в прошлый раз, — отец поднял палец, изображая строгость. — А то мы уже в постели были, когда ты вернулась. Как мышка пробралась. Всё-таки закон есть закон в отношении несовершеннолетних, а я уже не обладаю теми полномочиями, что раньше.       — Дорогой... — мама закатила глаза. — Хватит её пугать. — Она повернулась к Шиори, и голос её стал мягче: — Лайт — здравомыслящий юноша. Наверняка знает, как нужно ухаживать за девушками.       — Мам… — Шиори почувствовала, как щёки снова заливает краска.       — Ладно-ладно, — махнул рукой отец. — Иди уже собирайся. Но чтоб к одиннадцати была дома! — крикнул он вдогонку, когда она уже поднималась к себе.       — Хорошо!       В своей комнате Шиори остановилась перед зеркалом. Провела ладонью по волосам, расслабила галстук. В груди порхало что-то лёгкое, трепетное, похожее на птицу, бьющую крыльями о рёбра.       «Скоро».       Она улыбнулась своему отражению и потянулась к шкафу, выискивая что-то более подходящее к тому, что отец только что назвал свиданием.

***

      Выйдя за калитку, Шиори остановилась на секунду. Глубоко вдохнула, чтобы собраться с духом и отправиться к нему.       Снег давно перестал идти, оставшись тонким слоем на асфальте, на который редкие фонари вдоль улицы отбрасывали неровные бронзовые пятна, а между ними — густая, почти синяя темнота. Она шла быстро, из тени в свет, из света в тень, пока не достигла станции метро.       Турникет проглотил жетон. На платформе линии Маруноти было почти пусто: вторце стоял мужчина в длинном пальто, уткнувшись в сложенную газету; у края — девушка с тяжёлыми сумками, переминалась с ноги на ногу, поглядывая на табло. В остальном — только ветер гулял под сводами станции, гоняя по плитке сухие снежинки, и где-то далеко, в тоннеле, нарастал едва слышный гул приближающегося поезда.       Шиори встала за жёлтой линией. Пальцы нащупали в кармане пальто телефон, сжали, отпустили. Поезд вынырнул из тоннеля с привычным звоном, и ветер ударил в лицо, взъерошил чёлку, заставил сощуриться. Двери раскрылись, выпуская на платформу запах нагретого пластика и чужого кофе. В вагоне было тепло — почти душно после уличного мороза. Она заняла место у окна, пристроила сумку на колени.       Поезд тронулся. За окном поплыли бетонные стены, мелькнула рекламная вывеска, снова темнота. В стекле отражался размытый силуэт — её собственный: сбившаяся набок чёлка, слишком яркие глаза, которые она решила аккуратно подвести карандашом. Всё-таки такой повод позволял выйти за рамки школьных правил.       Рядом — женщина лет тридцати, голова на грудь, глаза закрыты. У двери парень в наушниках, пальцы барабанят по колену в такт неслышной музыке. Кто-то кашлянул в конце вагона, кто-то перевернул страницу книги. Обычный вечер. Обычные люди.       Шиори смотрела на них и думала о том, что совсем скоро она тоже станет частью этой вечерней жизни. Студентка юрфака Тодай. Сумка с учебниками, усталость после пар, поездка домой в час пик. И он — где-то там же, в том же потоке.       От этой мысли сделалось радостно, и она снова потянулась к телефону — просто чтобы проверить, не пропустила ли сообщение. Экран оставался тёмным.       Станция Синдзюку. Двери открылись, впуская холод и голоса. Трое школьников в одинаковых куртках влетели в вагон, шумно уселись на свободные места. Один из них тут же достал раскладушку, что-то показывая друзьям — они засмеялись, толкнули его, и смех был такой живой, что Шиори невольно подумала о Хане. Когда-то их тоже было трое.       Потом они вышли на следующей, и вагон снова затих. До Хонго осталось совсем немного, а взгляд нашёл объявление на стене напротив, предупреждающее о карманниках с просьбой беречь всё ценное.       «Карманник и мошенник. Кира убил их, но зачем? Почему Лайт сделал это?».       Мысль оборвалась, даже не успев толком развиться — за окном мелькнули огни вечернего города, размазанные по мокрому стеклу, и голос диктора объявил станцию. Ивата тряхнула головой — глупости.       Лестница наверх вывела её к тяжёлым воротам университета, но Шиори свернула раньше, туда, где за углом, в переулке, пряталось то самое кафе. Здесь, в Хонго, фонари стояли чаще, светили плотнее, разливаясь сплошным потоком, не оставляя места темноте.       От предвкушения дыхание сбилось. Она замедлила шаг, приближаясь к стеклянной двери, за которой угадывались тёплые огни и силуэт, который ни на секунду не пропадал из головы.       Лайт сидел за тем же столиком у окна, что и в прошлый раз. Пальцы обхватывали белую чашку, взгляд был устремлён куда-то в сторону, на улицу. В отражении стекла его лицо казалось чужим, будто вырезанным из того дня, когда они встретились впервые на платформе станции Токио. Её тело всполнило и холод кафеля и тяжесть умирающего тела. Сердце, лихорадочно бившееся до этого, на миг замерло, а потом провалилось куда-то вниз, в пустоту. Шиори закрыла глаза, толкая дверь, и колокольчик над входом звякнул коротко, по-зимнему глухо. Ягами обернулся на звук и призрак прошлого рассеялся, оставив после себя только мимолётный страх, исчезнувший от вида его встречающей улыбки, из-за которой мир под ногами качнулся.       — Я уже начал подозревать, что ты передумала, — сказал он, слегка усмехнувшись.       — Пунктуальность — не моя сильная сторона, — отозвалась Шиори, сняв шарф и пальто, — как ты уже, наверное, понял.       — Догадался, — Ягами кивнул на вторую чашку на столе. — Присаживайся.       — Это... мне? — Ивата заняла место напротив, окинув его вопросительным взглядом.       — Да, капучино с клубничным и ванильным сиропами. Надеюсь, не ошибся.       — Нет, всё верно... Спасибо.       — Не за что, — он сделал глоток. — Надо же было как-то отблагодарить за прошлую встречу.       Шиори последовала его примеру, ощущая как внутри становится тепло — то ли от кофе, то ли от его заботы. Он запомнил. За обсуждением прошедших дней, разговор плавно стёк во что-то более личное:       — Как твой отец? — спросил Лайт, оставляя чашку. — Он же покинул пост, который занимал десятки лет. Не скучает по работе?       — Скучает, — согласилась она. — Но виду не подаёт. Говорит, что главное — семья, а работа ещё найдётся, когда всё подутихнет. И, конечно же... — вздох сорвался будто сам собой, — надеется, что я пойду по его стопам.       — Юридический факультет в Тодай. Теперь я понял. Мой, должно быть, тоже тоскует по... предсказуемости, — он сделал паузу. — Долго не раскрывал, над чем именно работает, но на днях наконец признался. Оказалось, что он на передовой.       Шиори замерла с чашкой у губ. Мысли бросились врассыпную.       — Он работает над делом Киры, — произнесла она тихо, понимая всю абсурдность ситуации: отец пытается поймать сына, сам не зная этого.       — Именно. Мать и сестра пытались его отговорить.       — А ты?       — Я считаю иначе. Если правоохранительная система лишится всех сотрудников, то хаоса не избежать. Кто-то должен защищать людей, сохраняя хотя бы то, что осталось от их прежней жизни. До определённого момента.       — До какого конкретно?       — Пока не появятся те, кто сможет действовать иначе. Кто найдёт альтернативу, о которой мы говорили с тобой в прошлый раз.       В груди всё сжалось до того крепко, что казалось вот-вот переломятся рёбра: Лайт говорил о них.       — Ты думаешь, такие люди появятся?       — Они уже есть, просто им ещё не дали возможности говорить, — он подался чуть вперёд. — Однако, это лишь вопрос времени. Я убеждён в этом. А как считаешь ты?       Опустив чашку на стол, Ивата потупила взгляд в оставшийся на дне рисунок. Тяжесть медленно отступала, возвращая её в настоящее, где негромко играла музыка, слышались людские голоса, пахло десертами и выпечкой, а напротив, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, был он, подаривший ей веру в это, что всё может быть иначе.       — Я хочу в это верить, — повторила она уже вслух. — Мне кажется, что если никто не рискнёт, то всё останется как есть. А так... — она подняла глаза на него, — так хотя бы есть шанс.       Она увидела, как лицо Лайта — внимательное, состредоточенное на ней до этого, смягчилось.       — Шанс. Иногда это всё, что нужно. Один правильный шаг в нужный момент. Или... одна правильная встреча.       Ягами произнёс это, глядя прямо ей в глаза, а потом протянул руку и легко, почти невесомо, коснулся её пальцев, лежащих на столе. И этого оказалось достаточно, чтобы бросило в жар. Он определённо был другим.       — Думаю, нам пора, — Лайт убрал руку, а его голосу вернулась та лёгкость, с которой они начали вечер. — Проводить тебя?       Шиори кивнула, улыбнувшись. Да, другим.

***

      Конец вечера подкрался незаметно — только когда они свернули в знакомый переулок. Шиори поймала себя на почти болезненной мысли, что не хочет, чтобы этот путь заканчивался. Слишком быстро. Она смотрела то на их тени, плывущие по асфальту, то на профиль Лайта, то на собственную руку, где кончики пальцев до сих пор покалывало от его прикосновения.       Когда впереди показалась калитка, Ивата остановилась, чувствуя, что должна что-то сказать, но не может. Лайт встал перед ней, огляделся по сторонам, и его взгляд задержался на пустом месте чуть выше её головы. На миг его лицо стало серьёзным, почти непроницаемым — будто он смотрел на что-то, чего она не видела. А потом снова напряжение исчезло.       — Всё в порядке? — спросила, сама не зная зачем.       — Да. Похоже у тебя уже все спят, — он кивнул в сторону тёмных окон.       — Вряд ли. Папа обещал, что дождётся моего возвращения. Всё-таки надо же будет доложить приятелю последние новости.       — Точно. Заговор, — засмеялся Лайт еле слышно. — Тогда не будем подбрасывать им новые улики?       — Пожалуй, да. Разве что всего одну.       Она сделала шаг и, не успев испугаться, прижалась к нему — быстро, крепко — и также быстро отпустила.       — Теперь ты обеспечила им обсуждение нас минимум на десять минут.       Она не нашла, что ответить. Только неопределённо пожала плечами, улыбнувшись.       — Спокойно ночи, — попрощался он тихо. — Спасибо за вечер.       — И тебе. Спокойной ночи, — шепнула она, разворачиваясь в сторону калитки.       Когда входная дверь хлопнула за спиной, Шиори выдохнула с облегчением, а услышав, как щёлкнул выключатель наверху, не смогла сдержать смешок.

***

      Следующие дни больше не отмерялись числами в календаре — они подчинились другой системе, а переписки с Лайтом по вечерам обернулись ритмом, под который подстроилась вся остальная привычная жизнь. Она скользила по поверхности и больше не задевала глубины.       Тренировки продолжались регулярно. Она приходила в зал, брала штангу, но тело действовало машинально, без той жёсткой сосредоточенности, что была раньше. Мышцы помнили маршрут, а мысли блуждали где-то далеко: в запахе его свитера, в тоне голоса, бережности прикосновения. Потом она смотрела на свои ладони, стёртые в кровь, и не понимала, когда успела их содрать. Дома всё шло своим чередом. Отец, подбрасывая её до подготовительных курсов, как-то раз обмолвился о странной истории в Адати — женщина повесилась в заброшенном сарае. Шиори кивнула, а когда вышла из машины, то уже через секунду не помнила, о чём он говорил.       Однажды, возвращаясь со школы, она столкнулась с Лайтом у продуктовой лавки, где он покупал красные яблоки. Почему-то всегда много, хотя фрукты в Японии стоили чуть ли не целое состояние. Они прошли вместе несколько кварталов, снег скрипел под ногами, и он взял её за руку — просто так, без повода. Его ладонь была тёплой, и Шиори боялась дышать. Когда они расставались, он сказал:       — Скоро увидимся.       И с каждым днём мир вокруг неё становился всё более прозрачным, а внутри — плотным, как сироп. Хана иногда прорывалась сквозь эту пелену, когда спрашивала о Кире или о том, почему Шиори стала такой отстранённой. Ивата отвечала уклончиво, чувствуя, как между ними вырастает что-то невидимое.       А потом наступил день, когда она открыла сообщение от Лайта:              «Завтра вечером буду свободен. Встретимся?»

***

29 января 2007. Парк «Сиба». Токио. 19:44.

      В россыпи огней, мелькающих фигур людей и силуэтов голых деревьев, укрытых снежными шапками, их путь проходил вдоль небольшого пруда. В тёмно-синем небе висел тонкий серп луны, показавшийся из-за облаков. Каждый выдох поднимал клубки пара в высь, к горящей оранжевым башне, чей свет тускло отражался от ледяной корки, покрывающей всю поверхность пруда Бентан-икэ, подобно рассыпанным осколкам стекла.       Здесь, в парке, городской шум отступал, оставаясь где-то за чугунными прутьями забора, и только машины за ними напоминали, что они всё ещё в центре мегаполиса.       — Ты часто здесь бываешь? — спросил Лайт, когда они остановились у замёрзшей воды.       — Нет, — Шиори обернулась на чей-то звонкий смех, но тут же вернулась к нему. — Раньше с друзьями приходили. Я даже и забыла, как здесь.       — Значит, будем восполнять. Не замёрла?       — Пока тепло, — она крепче сжала его ладонь, погладив большим пальцем. — Пойдём?       Они прошли мимо скамейки, покрытой инием, и Ивата почувствовала, как под ногами хрустнуло что-то помимо гравия. Она присмотрелась — кусок газеты, вымокший, примёрзший к дорожке, но одно слово, выведенное особенно крупно, ещё можно было разобрать.       «КИРА наносит уд...», — предложение обрывалось неровным краем.       — Пресса во всю о нём говорит, — прокомментировал Ягами, заметив её замешательство.       — Теперь это везде. Его имя. На стенах, в новостях, в интернете, даже на земле.       — Всё-таки он оказывает человечеству большую услугу. Это неизбежно — никто не остаётся равнодушным.       — А ты? — Шиори посмотрела ему в глаза. — Что бы ты сам сказал об этом?       Лайт на мгновение задумался.       — Возможно, по всеобщему мнению, он выбрал неидеальный способ вершения правосудия. Я же считаю, его вклад во многом перекрывает этот нюанс, — он улыбнулся. — Сыну полицейского такого говорить не следует, однако... ты уже знаешь сильно больше, чтобы отмалчиваться.       — Знаю. И не вижу смысла притворяться.       Собственные слова подействовали как катализатор к тому, чтобы наружу вырвалось всё, что она утаивала месяцами, а может и ещё дольше:       — Я не хочу так. Не хочу ждать одобрения от тех, кто уже бессилен. Не хочу... — она резко выдохнула, — быть просто благодарной за случайное спасение в автобусе и делать вид, что не имею права на большее. Я устала просто злиться на систему, считая её несправедливой и при этом сидеть, сложа руки. Она предала моего отца, ужасно обошлась с близким мне человеком, которого больше нет, и если я продолжу бездействовать... то просто... просто не смогу себе этого простить.       Затихнув, Ивата осеклась, сумев произнести лишь сдавленное «атаси». Голова наклонилась, скрывая испуганные от сказанного карие глаза под чёлкой. Пальцы в его ладони дёрнулись, будто нарови вот-вот выскользнуть.       Что она могла сказать? Что не это имела в виду? Что не стоит принимать всерьёз? Она выдала слишком много, чтобы скрывать это за ложью. Не перед ним.       Лайт молчал. Долго. А потом, сделав шаг к ней, притянул к себе. Не так, как она себе это представляла — порывисто и тесно — как обнимала сама. Спокойно, не позволяя почве под ногами исчезнуть. Одна рука легла на талию, другая — на затылок, прижимая её голову к плечу.       — Не надо, — произнёс он почти шёпотом у виска. — Не надо бояться того, что ты чувствуешь, Шиори. Ты не обязана быть благодарной за крохи, мириться с несправедливостью, имея полное право на перемены. Ты их заслуживаешь.       Ответ застрял где-то под рёбрами, где колотилось сердце. Горло сквало так, что ни звука не выходило. Всё тело напряглось, но, не выдержав, обмякло. Шиори сжала ткань его куртки так, будто от этого зависело, устоит ли. Чуть отстранившись, он заглянул ей в лицо. Свет фонаря и башни по правую сторону высекал из его глаз неестественный, слишком яркий блеск. Ягами смотрел без сомнения или притворства, открывая ей совершенно новое, чего не было ни в метро, ни у департамента, ни в кафе.       — Ты уже сделала свой выбор, — он осторожно заправил прядь её волос за ухо. — Теперь я знаю.

***

      Февраль пришёл в Токио с ощущением перелома. Чем-то почти неуловимым, но другим: световой день становился длиннее, солнце поднималось выше над горизонтом, но ветер, наоборот, неприятно пробивался сквозь куртку сильнее.       В школе Шиори виделась с Ханой ежедневно, а вот разговоров как раньше практически не случалось. Не потому что поссорились — просто она всё чаще ловила себя на мысли, что где-то не здесь, а Симидзу, будто чувствовала это и не настаивала лишний раз. Поэтому, когда в пятницу Хана догнала её в коридоре и спросила, не хочет ли она зайти вечером — кивнула, не раздумывая.       Дом Ханы стоял в трёх кварталах от школы. Старая двухэтажная постройка, знакомая до последней трещины на крыльце ещё с тринадцати лет, как и пахнущая деревом и травами прихожая. На стене — каллиграфия тушью на рисовой бумаге, а на низкой полке — корейские керамические чашки, расписанные фиолетовыми цветами. Мама Ханы привезла их из Пусана много лет назад и никогда не прятала.       — Шиори-я! — мама выглянула из кухни, вытирая руки. — А мы тебя как раз ждали. Заходи, не стой на пороге.       Её голос лился иначе, чем у коренных токийцев — мягче, плавнее, как если бы каждое слово обволакивали, прежде чем отпустить. А её «Шиори-я» — почти родное, вызывающее улыбку и чувство, что от этого обращения становится как-то легче на душе.       — Здравствуйте, — она поклонилась. — Извините, что без предупреждения.       — Какие предупреждения. Ты же своя.       Папа Ханы сидел в гостиной перед телевизором, поднял очки на лоб, и морщинки в уголках его глаз стали глубже. Ивата успела перекинуться с ним парой слов прежде чем подруга потащила её наверх.       Комната Симидзу ещё давно была изучена до последнего сантиметра: маленький светильник, который она же и подарила, фотографии на стенах. Шиори сразу нашла ту, где они втроём стояли на мосту, смеясь, ловили ртами встречные потоки ветра. На полке, среди безделушек, сидел старый плюшевый пёс — выцветший, потерявший форму, с пришитой розовой заплаткой на лапе, чтобы он выглядел чуть опрятнее. Хана проследила взглядом, но ничего не сказала, взяв том «Дома кривых стен», который стоял рядом.       — Я дочитала. Возвращаю. Чай хочешь?       — Давай.       Они опустились на татами, накрывшись одним пледом. Сбоку, на подставке, разместили чайник.       — Как ты? — спросила подруга, когда они выпили по первой чашке. — Мы каждый день видимся, но я... так соскучилась. Почти не болтаем на переменах. У тебя всё в порядке? Ты, кажется, схуднула.       Шиори посмотрела на неё: лампа делала и без того круглое лицо Ханы с мелкими веснушками на носу совсем детским и встревоженным.       — Я никуда не делась. Голова просто забита всяким.       — Это из-за Лайта? Он не давит?       — Нет, — она покачала головой. — Поддерживает. Иногда, конечно, темы для разговоров выбирает не самые лёгкие. Приходится долго переваривать.       — А о чём вы говорите?       — О разном: о будущем, о внутренних экзаменах в Тодай, об отцах. В общем, кажется, их «заговор» пошёл на пользу, — Ивата усмехнулась, отставляя чашку к чайнику.       Симидзу, будто подхватив её эмоцию, тоже улыбнулась, но взгляд оставался настороженным.       — Я всё равно переживаю. Не знаю почему, но пока отпустить не могу. Вот смотрю на тебя, и кажется, что ты спешишь куда-то всё время, даже когда не двигаешься.       — Зря, — ответила она, подхватив печенье. — Со мной всё хорошо. И до завтрашнего утра я особо шевелиться не планирую. Хотя... может и правда спешу — времени ведь мало осталось.       — До экзаменов?       — И до них тоже.       Подруга больше не спрашивала. Она вздохнула, откинувшись на её плечо, как делала много раз. Тёмные волосы проскользили до самых кистей, накрывая их.       — Ладно. Тогда будем придерживаться твоего плана про «особо не шевелиться» и посидим, как раньше.       — Хороший план, скажи?       — У тебя они всегда хорошие.       Ночью, когда свет погас, оставив в комнате лишь полумрак, а их накрывало большое пушистое одеяло, Хана обняла её за шею, устраиваясь поудобнее. Шиори закинула на подругу ногу.       — Вот нога, кстати, потяжелела, — заметила Симидзу шёпотом. — Ты их сейчас особенно тренируешь?       — Просто нам давно не по тринадцать, — шутливо ответила Ивата, закрывая глаза.       — Шиори?       — М?       — А ты часто вспоминаешь, какими мы были в средней школе?       — Ты о том, как я ударила сумкой Ацуши, когда он к тебе приставал? Так ведь и подружились.       Она почувствовала, как Хана затряслась — смеялась, но довольно быстро успокоилась.       — Ты всегда меня защищала. И Рё тоже... Как щит. Думаешь, ему было неловко, что за него вступается девочка?       От рук Симидзу на её шее вдруг стало некомфортно, по спине прошёл неприятный холодок, глаза распахнулись, найдя силуэт плюшевой собаки. Появился звон в ушах, как если бы её стукнули по голове.       — Может быть... Не хочу говорить о нём сейчас. Мы выбрались из этого, и уже хорошо.       — Ага... Потому что были вместе. И будем?       — Будем. Я тебя не брошу, — пообещала, уже не зная точно, сдержит ли.       И, похоже, Хана тоже это понимала.       — А я тебя, — подруга зевнула. — Всё, давай спать, а то глаза уже слипаются.       Она не стала сопротивляться, провалившись в поверхностный, беспокойный сон.       Утром, мама Ханы накормила их завтраком и сунула Шиори пакет с домашним кимчи.       — Шиори-я, передавай привет папе с мамой. Пусть не переживают. Всё ещё сложится. А это, чтобы не забывали себя баловать хоть иногда.       — Обязательно, госпожа Сун-хи, — она приняла пакет, с перевязанными тонкой ленточкой ручками, словно подарок. — Спасибо.       В прихожей Хана обняла её на прощание.       — Увидимся в понедельник, — сказала она. — Только не опаздывай.       — Хорошо, но ты тоже не завышай ожидания сильно.       Она вышла на улицу, направившись в сторону дома, чувствуя как внутри разливалось что-то тёплое и одновременно острое. Уютный мир маленького жилища семьи Симидзу, в котором запах специй не выветривался, оставался позади. Она покидала его с неохотой, но выбор уже был сделан.

***

25 февраля 2007. 8:15. Район Хонго, Токио.

      В этот раз Тодай был более приветлив: небо над кампусом чистое, почти прозрачное, на подъёме за забором уже угадывалась старая кирпичная кладка, знавшая не одно поколение студентов. Толпа, как и в январе, по-тихоньку собиралась у тёмно-красных деревянных ворот с массивной аркой. Мимо прошёл профессорского вида старик в шляпе, даже не взглянув на тех, кто, страшась предстоящего испытания, опустился на корточки, уткнувшись в стопки дрожащих на ветру листов.       Тогда Шиори пришла сюда, решив преодолеть весь путь в одиночестве, не ища ничьей поддержки. Сейчас Лайт ждал её у ограждения, прислонившись к высоким балкам и, заметив, убрал телефон. Они не встречались пару недель, направив все силы на подготовку, но теперь даже такое свидание в официальной обстановке обрело привкус томительного ожидания. Она махнула ему рукой, ускорила шаг, протискиваясь сквозь людской поток.       — Привет, как добралась?       — Привет. Снова чуть не задавили в вагоне. Пора привыкать.       — И это только начало. Представь, как там будет в час пик по вечерам.       Уголки его губ дрогнули, и её взгляд задержался на них чуть дольше, чем следовало. Он, кажется, даже не заметил — или просто сделал вид.       — Идём. Уже начали запускать.       Аллея гинкго уходила вперёд прямым, строгим коридором. Окружённая деревьями, напоминавшими сплетениями ветвей над головой готические своды корпусов. Часы на башне главного показывали без четверти девять. Когда серая плитка кончилась, сменившись длинными ступенями, они договорились встретиться на этом же месте по завершении экзамена, расходясь по разным аудиториям.       Дверь в зал номер 221 уже открыта, все заняли отведённые места. Шиори перелистывала бланки, вписывала ответы, заведомо зная, что справится — по-другому просто не могла. Оторвавшись от бумаг, она упёрлась подбородком в выставленную руку, пробежавшись глазами по сотне макушек абитуриентов — все, как один, послушно склонились над заданиями. Кроме той, что была особенно взлахмоченной. Ивата пригляделась к сгорбившемуся парню, который сидел через проход: кисть с ручкой странно изогнута, из-под мешковатых джинсов выглядывали босые ступни.       «Он... разулся?», — подумала она, осознав, что он устроился на корточках прямо на стуле. — «Странный».       Перерыв подкрался незаметно. Шиори вышла в коридор, наблюдая, как тот пошатался от окна к соседней двери, будто без цели, а потом обернулся, смотря на неё в упор, прямо в глаза, как если бы заранее знал, что она позади. Бледное, осунившееся лицо исказила невыразительная гримаса, похожая на улыбку. Такая быстрая, что растерявшаяся Ивата даже не успела среагировать, а он уже побрёл в сторону лестницы.       «Что это было?».       На плечо легла чужая ладонь, заставив вздрогнуть от неожиданности и тут же выдохнуть с облегчением — Лайт.       — Не подкрадывайся так больше, — пробормотала она, подхватывая его под локоть.       На выходе свет ударил в глаза — не яркий, но после полумрака старого корпуса показавшийся ослепительным. Шиори по-прежнему держалась за Лайта, размышляя о случившемся. Озноб поднялся от поясницы к затылку, широкие брови сошлись к переносице, обычно полнын губы сжались в тонкую полосу.       — Что с тобой? — подал голос Ягами. — Что-то не так?       — Нет. Всё в нормально. Просто... в аудитории был один... Даже не знаю, как описать.       — Ты о нём? — Лайт кивнул вперёд, где тот чудак подошёл к высокой, тёмноволосой девушке в длинном пальто. — Я тоже видел его на экзамене в январе. Мне тогда показалось, что он уставился мне в затылок, а когда повернулся — так оно и было. Может он так пытается найти себе друзей до начала учёбы? Это свойственно людям не от мира сего.       — Очень странный способ. Думаешь, он поступит?       — Если это произойдёт, то ему многое сошло с рук. Университетская среда таких не жалует — вряд ли он продержится долго. Не обращай внимания.       Они двинулись в сторону метро. Всё позади, и этого стало намного спокойнее.       — Теперь мы будем учиться вместе, — произнесла Шиори на прощание.       — Я рад, что разделю это время с тобой. До встречи.

***

28 февраля 2007. Район Накано, Токио.

      Лайт в одну из встреч упомянул между делом, что родился в последний день февраля. А на следующий день после экзамена пригласил её «просто отметить» — без гостей, без шума, только вдвоём. Шиори маскировала волнение за приготовлениями. Выбор подарка — задача не из лёгких, когда дело касалось Лайта: книга — промах был почти обеспечен, что-то связанное с будущим статусом студента Тодай — банально. В одном из магазинов, которые она успела обойти не по разу, на глаза попались серебристые запонки с тонкой гравировкой, похожей на теннисный корт — то, что нужно. Ягами носил рубашки постоянно — идеально выглаженные, накрахмаленные. Такая маленькая деталь на рукавах отсылала бы к блестящей карьере и к их общему спортивному прошлому.       В назначенный день и час Ивата стояла у калитки с надписью «Ягами». Оказалось он всегда был ближе, чем она ожидала — дом находился через две остановки, в двадцати минутах ходьбы от её собственного.       «Так вот почему ты всё время рвался меня провожать».       Шиори дала себе пару секунд на то, чтобы настроиться, прежде чем нажать на звонок.       Лайт открыл почти сразу: всё такой же собранный, спокойный, приветливый, что очаровывало сильнее с каждым разом.       — Проходи, — он отступил в сторону. — Родителей нет. Сестра у подруги. Как и договаривались.       Она вошла, и вскоре её пальто оказалось на вешалке.       — Тебе идёт, — Ягами обошёл её со спины, скользнув взглядом по бордовому платью, которое она купила просто потому, что оно удачно село по фигуре.       — Спасибо, — она протянула ему небольшую коробку. — Это тебе. С днём рождения.       В острых, внимательных глазах промелькнуло удивление, брови приподнялись — неужели думал, что она заявится к нему с пустыми руками?       — Ты заметила, — произнёс он, когда картонная крышка вместе с лентой были убраны.       — Теннисный корт, — пожав плечами, Шиори усмехнулась. — Не так сложно угадать. Надеюсь, не слишком очевидно.       — В самый раз. Спасибо.       Ужин, который в любой другой день вряд ли можно было назвать праздничным прошёл легко, без неловких пауз.       «Так даже лучше», — отметила Ивата про себя, будто таким способом Лайт решил сделать ей ответный подарок, открываясь с другой, более уютной стороны.       Вот только... мысли о Кире никуда не делись. Они крутились где-то на периферии, спутываясь и спотыкаясь об окружающую обстановку, в которой им, казалось, не было места.       Отставив чашку, Шиори была готова покляться, что чувствовала, как молчание между ними сгущалось. Интуиция никогда её не обманывала: он смотрел на неё иначе, чем в начале вечера — ждал, но чего?       — О чём задумалась? — проговорил так, что она поняла — сейчас.       — О том, что ты не просто так позвал меня сегодня, — решила сказать честно, без укрытия за «о тебе» или «он нас».       Ягами не стал отрицать. Не притворился, что не понял. Только чуть склонил голову, рассматривая её.       — Ты всегда была проницательнее, чем о тебе думают, — выдохнув с удовлетворением и крошечной тенью гордости, он поднялся из-за стола, протягивая ей руку. — Я хочу кое-что тебе показать.       Их пальцы сомкнулись в замок. Крепкий. Такой, что Шиори не смогла бы вырваться, если бы захотела. Она не хотела.       Лестница привела их на второй этаж к самой дальней двери. Ивата, зашла вслед за ним в тёмную комнату, и как только свет зажёгся ей открылся контраст с остальным домом семьи Ягами до того впечатляющий, что не подобрать слов. Здесь всё было безупречно, как в дорогой больничной палате: ни пылинки, ни соринки, ни одного постера на стенах, ни какого-либо намёка на то, что в принципе помещение жилое. Никакой асимметрии: книга к книге, кровать заправлена, словно по линейке, компьютер точно по центру стола, пол блестел, даже шторы — равно удалены от балконной двери. Невероятный контроль и дисциплина, но будто бы...       Смутно, из глубины памяти, всплыл образ кабинета, в котором её допрошивали после инцидента с Пенбором: такая же скрипящая чистота. Но там — рабочее место какого-то строннего фанатика уборки, а здесь — жилая комната человека, который был ей дорог.       Осторожно ступая по начищенным доскам, она опустилась на самый край стула, который Лайт предварительно для неё выдвинул.       — Ты стала какой-то потерянной. Как чувствуешь себя? — спросил он, коснувшись её плеч. Смотрел почти ласково, будто сам запереживал от такой реакции, которую она не сумела проконтролировать.       — Я в порядке, просто... — Шиори снова обвела взглядом комнату, — не ожидала.       — Не ожидала? — Лайт улыбнулся, почти смеясь. — Чего именно?       — Такого порядка. Не привыкла видеть подобное у своих ровесников. Обычно, хотя бы у чего-то нет своего места.       — А, ты об этом. Мне так удобно. Привык, что если пространство в порядке, то и голова тоже.       Его логика как всегда безупречна и не оставляла сомнений. Это не просто то место, где он жил, спал, учился — это то, где совершалось правосудие. Высшая справедливость. Наверное, оно и должно так выглядеть.       — Это очень... организованно. Мне даже шевельнуться страшно, — отшутилась она как-то нескладно. — Боюсь, что нарушу твою систему.       — Шиори, ты и есть часть этой системы. Часть моего мира. Часть меня.       Слова зависли в воздухе, как если бы их можно было потрогать. Напряжение охватывало постепенно: от ладоней и стоп двигалось к центру, где учащённо забилось сердце, подобно сигналу тревоги, который завопил слишком внезапно и громко для той, кто намеренно заглушал его каждый раз.       — Я считаю, что ты должна знать правду.       Его рука соскользнула с плеча. Он наклонился к ящику стола — единственному, у которого была замочная скважина. Взялся за ручку. Шиори задышала чаще, вцепившись в подлокотники. Пульс бил в голову, накрывая всё вокруг пеленой. Во рту пересохло, к горлу подкатил тошнотворный ком. Грудь вздымалась часто, сбивчиво.       «Нет... Нет. Нет!».       Услышав скрип выдвигаемого ящика, она дёрнула голову в сторону, зажмурившись, так сильно, что перед глазами вспыхнуло давно забытое живым лицо друга Рё.       «Не смотри. Не смотри. Не смо...».       — Открой глаза, — попросил Лайт спокойно.       Ожидая увидеть что-то ужасное — всё, что успело пронестись в отчаявшемся сознании: кровь, оружие, человеческая плоть, — Ивата разомкнула веки совсем на чуть-чуть, вдыхая через нос урывками.       Он держал перед ней простую тетрадь. Ничего больше. Ни пугающих предметов, ни улик. Только завёрнутая в чёрную обложку канцелярская принадлежность, каких в магазинах тысячи, с высеченной серебром надписью «Death note».       «Тетрадь... смерти...».       Когда она оказалась на столе, по коже прошла судорога, которой можно было вывернуть все конечности разом.       «Этого не может быть. Так не бывает. Он убивает... тетрадью?».       Шиори могла лишь беспомощно смотреть, пока застигнутый врасплох разум подавал последние признаки жизни.       — Прикоснись, — голос Лайта отозвался гулким эхов в ушах.       Она не хотела. Каждый мускул, каждая клетка кричали не делать этого. Но кончики сами потянулись к кожанному корешку.       И в этот миг её и без того шаткий мир рухнул.       Из-под потолка донёсся металлический звон, которому вторил хриплый, раскатистый смех. Ивата вскинула подбородок и вжалась в стул. Над ними, в пространстве, висело существо не из этого мира: серо-голубая кожа, огромные чёрные крылья, сложенные за спиной, оскалившийся рот, немигающие, устремленные на неё красные глаза.       «Оно меня и убьёт».       — Ух ты, Лайт, мы её почти до смерти напугали. Ну чего ты вся трясёшься? Не такой уж я и страшный. Да и ты тоже ничего.       «Оно разговривает? Лайт... он его слышит?».       Шиори не могла пошевелиться, будто это чудовище обладало способностью удерживать неотрывным взглядом на месте. Рёбра должны были уже треснуть от неистого колотящегося сердца.       Оно склонило голову, и его шея вытянулась до того длинно, что устрашающее лицо от её собственного отделяло не больше метра.       — Я — бог смерти Рюк. Долго же он тебя обхаживал... Хоть дал с тобой поболтать, наконец. Правда, ты пока молчишь, но это поправимо. Кстати, тетрадку можно полистать.       — Рюк, — вмешался Ягами. — Не сейчас. Оставь нас.       — Ладно... — без злобы согласился бог, просачиваясь сквозь книжную полку. — Но учти, ненадолго.       Когда вокруг стихло, Лайт сел перед ней на кровать, взяв обе ладони в свои. Её взгляд бегал по его лицу в попытках зацепиться хотя бы крупицу здравого смысла. За какое-то объяснение, которое истерзанное случившимся сознание могло бы принять.       — Это... что это было? — голос сорвался, прозвучал, словно не её. — Я в бреду?       — Нет, — его большие пальцы скользили по коже, медленно рисуя круги. — Рюк – бог смерти. Он уронил эту тетрадь в мир людей, а я нашёл. Открой её, чтобы увидеть всё так, как оно есть.       Отпустив, Ягами выпрямился, по-прежнему смотря на её руки. Шиори оттаяла с явной заминкой, отогнула непослушными от дрожи пальцами чёрную обложку, под которой виднелся ровный убористый почерк, который она бы узнала из сотен других. Раскрыла полностью.       Имена, записанные японскими иероглифами, английскими буквами — строчки с ним уходили вниз, заполняя страницу за страницей. Ивата листала их, почти не видя, пока не остановилась на том, что заставило нервно сглотнуть.       Киитиро Осорэда.       Оно было одним из немногих, что сопровождалось подписью:       «Несчастный случай. 20 декабря 2006 года. В район Ханадзоно Сантемэ, на остановке "Восточный выход из парка" сесть на автобус линии Намбоку, отправляющийся в 11:31 в парк "SpaceLand", при себе иметь пистолет с шестью патронами. Взять пассажиров в заложники, потребовать выручку парка аттракционов, увидеть жуткое чудовище из другого мира, всадить в него все пути. Когда патроны закончатся, выскочить в ужасе из автобуса и в 11:45 погибнуть в результате ДТП».       Зелёный автобус, дым из-под капота, люди, спешно выбирающиеся наружу, тело, с разливающейся под ним лужей крови. И тот полицеский, который бросил: «Для Киры Киитиро был слишком мелким преступником».       — Это был ты... — прошептала она, не отрываясь от текста. — Всё это время. Я знала. С самого начала знала.       Шиори подняла на Лайта глаза, в которых отражалась вся выстраданная правда.       — Мне не верили. Отмахивались, говоря, что это просто наркоман. Что я выдумываю причастность Киры. Но я была уверена, что это не случайность. Что ты не мог... просто оставить нас.       Она замолчала, продолжив смотреть на него без обвинения, но с тяжестью знания, вынашиваемого в одиночестве, от которого её наконец освободили.       — Ты единственная, кто увидел и понял всё без подсказок. Не убежала тогда, в метро, не сдала меня полиции, несмотря на то, что имела возможность легко сделать это в тот же день. И пришла сюда за подтверждением, — Лайт поднялся на ноги, сделал шаг к ней. — Шиори, я — тот, кого ты всё это время искала. Я — Кира.       Тишина раскололась от его слов, как если бы в этот же момент за окном произошло землетрясение. Не требуя ответа, Ягами продолжил:       — Я принял решение строить новый мир, где нет места тем, кто причиняет боль, и страха, что преступность останется безнаказанной. Мир, в котором люди, вроде твоего отца и миллиона других, не будут вынуждены уходить, потому что система их предала. Но я не могу сделать это один. Мне нужен был кто-то, кто так же, как и я, всё для себя решил, — его ладони вновь легли на её плечи. — И я увидел это в тебе. Ещё тогда, у департамента. Поэтому я задам единственный вопрос: ты готова идти до конца, зная всю правду?       «Он выбрал меня».       Вместо ответа Ивата рванулась вперёд. Стул с грохотом откатился в сторону, ударившись об ножку стола. Она обхватила его лицо ладонями, запуталась пальцами в уложенных когда-то празднику волосах, и поцеловала — отчаянно, вкладывая в это движение всё, что копилось внутри месяцами: и «да», и «я с тобой», и «я не боюсь», и «я тоже выбираю тебя».       Лайт не ожидал — она почувствовала это по тому, как на секунду он напрягся, а потом его руки обвились вокруг её талии, притягивая ближе. Он отвечал, и в этом было не меньше, чем в её порыве. Кажется, Рюк успел вернуться, сопровидив увиденное протяжным, хриплым «ого».       Когда они отстранились, Шиори тяжело дышала, но смотрела на него ясно.       — Я готова, — сказала она. — К чему угодно. С тобой.       Лайт посмотрел на неё, и в глаза блеснули, как после её признания в парке Сиба.       — Вместе, Шиори. Отныне и навсегда. Мы оба заслужили друг друга.

***

      Первого марта 2007 в токийском районе Накано выдалось утро прозрачное и зябкое. Небо — высокое, бледно-голубое, с редкими облаками, которые тянулись с востока тонкими полосами. Воздух ещё хранил зимнюю остроту, но в нём уже угадывался слабый, неверный запах весны — земля оттаивала, и где-то за школьной оградой набухали почвы на ветках сливы. Сакура не распустилась, но на некоторых деревьях уже показались розовые кончики — обещание, которое город держал в секрете до апреля.       Здание старшей школы — бетонное, четырёхэтажное, с узкими окнами и выцветшим гербом у входа — стояло на тихой улице, отделённой от главной дороги. В коридорах пахло воском и пыльцой — кто-то принёс букеты в актовый зал. Утром ученики в парадной форме собирались в своих классах в последний раз. Смех был громче обычного, но с надрывом — как будто все договорились не замечать, что в скором времени всем станет грустно.       Церемония началась ровно в десять. Актовый зал — просторный, с деревянным полом и длинными рядами складных стульев — наполнился до отказа. На сцене стояли учителя в костюмах, директор и три стула подле них для выпускников, которые будут говорить ответное слово. Занавес был поднят, на заднике висело белое полотнище с названием школы, написанное тушью — иероглифы казались живыми, чуть дрожащими от утреннего света, падавшего из высоких окон.       Директор зачитал имена. Каждый выпускник — а их было двести тридцать — поднимался, делал шаг вперёд, получал свёрнутый в трубочку диплом с печатью и кратко кланялся. Зал хлопал ритмично, без криков — по-японски сдержанно, но в этих хлопках слышалась тяжесть трёх лет, проведённых вместе. Когда очередь дошла до последнего ряда, кто-то из девушек на задних рядах всхлипнул, и звук разлетелся под потолком, заставив соседей подобрать кулаки.       Потом говорили речи. Учитель года — маленькая женщина с седыми волосами, учившая их японскому — вышла к микрофону и прочитала стихотворение, которое сама сочинила. Оно было о сливе, цветущей в холода, о том, как важно держать корни в земле, даже когда ветер срывает лепестки. Многие опустили головы. Ответное слово выпускников зачитали двое — парень и девушка, оба с идеальной дикцией, заученной на уроках. Но когда девушка произнесла «мы навсегда останемся частью этой школы», её голос дрогнул, и она на секунду замолчала, глядя в пол. Зал ждал. Потом она выдохнула и закончила.       После официальной части — пение. Все встали, зал зазвучал хором — гимн школы, старый, с архаичными оборотами, и следом песня «Весной», которую исполняли сегодня выпускники по всей Японии. Мелодия тягучая, слова о разлуке и обещании встретиться снова. Тут уже многие не сдерживались — плакали тихо, уткнувшись в платки, а некоторые, особенно юноши, стояли с каменными лицами, только челюсти сжимали.       Когда последние аккорды стихли, директор объявил церемонию закрытой. Выпускники вышли в вестибюль — и там началось то, ради чего, наверное, и стоит заканчивать школу. Родители с камерами, младшие братья с букетами хризантем, учителя, раздающие последние объятия и напутствия. Фотографировались у стенда с расписанием, у входа, под деревом, которое сбросило все листья ещё в ноябре. Группа парней сняла пиджаки и осталась в белых рубашках, закатав рукава — ветер был холодный, но никто не хотел идти внутрь.       — Давай тоже сфотографируемся! — Хана, уже заплаканная, взяла Шиори по руку и потянула к скамейке.       Камера щёлкала, запечатляя их сначала с целой группой одноклассников, потом вдвоём. Симидзу прижималась к ней, приставала на носки, чтобы не казаться такой маленькой, пыталась улыбаться и чтобы Ивата сделала это тоже — иногда щекотала её.       Толпа начала рядеть. Они отошли в сторону к навесу, где раньше прятались от дождя.       — Дай посмотреть, — Шиори взяла у Ханы камеру, смотрела получившееся снимки. — Хорошая. Я тоже распечатаю. Мы на ней похожи на сестёр.       — Мы и есть сёстры, — подруга надела фотоаппарат на руку за ремешок.       — Ой, что ты это ты там прячешь? — спросила Ивата, заметив маленькую блестящую пуговицу от форменного пиджака, которую Симидзу тут же спрятала за спину.       — Это не то, что ты думаешь! Это... Такахаси. Я-я просто не успела отказать. Представляешь, подошёл ко мне после церемонии, сказал, что будет скучать и всучил. Я так растерялась, что просто рот открыла, как рыба.       — А если бы успела?       — Ну что ты? Какой Такахаси? Он — болван. Хороший конечно, смешной, но... не мой.       Шиори не стала спрашивать, какой он — «её». Она знала, что такой человек уже есть, и он — её собственная тайна, которую она не готова была делить даже с Ханой.       Помолчали. Потом Симидзу подняла голову, и её глазах вновь увлажнились.       — Эй... ты чего? — Ивата наклонилась к подруге, заглядывая в лицо. — Это же просто пуговица.       — Да не в ней дело... — всхлипнув, Хана взяла её за руку. — Шиори, я так рада, что ты всегда была со мной. И знаешь... если... если бы мне дали возможность пройти весь этот путь вместе заново, я бы согласилась. И...       Не в силах договорить, Симидзу уткнулась лицом ей в плечо. Она обхватила её, прижимая к себе, погладила по тёмной косе, с вплетённой в неё цветами, чувствуя как у самой намокли щёки.       — Мы же не навсегда прощаемся, — вполголоса подбодрила, шмыгнув носом. – Я же говорила: «полицейские и журналисты всегда идут бок о бок». Помнишь?       — Ага... Ну ты-то что слёзы льёшь, — отстранившись, подруга захихикала, провела ладонями по лицу. — Из нас двоих я — плакса.       — Тоже грустно стало. Сначала не было, а потом что-то как-то...       — Понимаю... Но я ещё в зале с платком сидела. Видел бы нас Рё... Думаешь, он бы гордился нами? Тем, какими мы стали без него?       — Гордился, — ответила она твёрже. — Мы выдержали, выросли, стали теми, кем хотели. Он точно бы гордился. Но перед этим бы подразнивал.       — Я тоже так считаю. Сказал бы, что сейчас мы как две сопли.       Хана вздохнула, посмотрела на колышащиеся на ветру ветки. Шиори попыталась улыбнуться, но вышло натянуто: даже три года после случившего с Рё, если где-то, среди скоплений прохожих, она замечала отдалённо похожий силуэт, её сердце замирало. Он должен был прожить светлую, долгую жизнь, наполненную радостными моментами до краёв, но всё кончилось, когда им было по пятнадцать.       Издалека послышался голос мамы Ханы — она звала их к машине, махала рукой с парковки. Шиори оглянулась — её собственные родители стояли чуть поодаль, ждали, не мешая.       — Пора, — сказала Хана.       — Пора, — согласилась Шиори.       Они обнялись ещё раз, крепко, по-настоящему, так, чтобы запомнить тепло, запах, чувство — всё, что оставалось от школьных лет.       — Звони, — прошептала Хана. — Я тоже буду.       — Обязательно, — ответила Шиори.       Они разошлись в разные стороны. Хана пошла к родителям, маленькая, хрупкая, словно стеклянная ваза. Шиори обернулась, смотря на то, как она забирается в машину.       «Хочу, чтобы у тебя всё сложилось хорошо».       Потом она подошла к отцу с матерью. Отец молча обнял её за плечи, мама протянула платок.       — Ну что, командир, — сказал он, и в голосе его не было обычной шутливости. — Выпустили тебя в большую жизнь.       — Выпустили, — повторила Шиори, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, невыразимое. Грусть, облегчение, надежда — всё вместе.       Она села в машину, пристегнулась и посмотрела в окно. Школьный двор медленно отдалялся, уменьшался, пока не превратился в точку.       «Прощай», — мысленно произнесла она. И знала, что это не финал. Только начало.

***

17 марта 2007. 19:57. Район Накано, Токио. Дом семьи Ягами.

      После выпускного миновало полмесяца. Токио медленно оттаивал, в воздухе наконец чувстовался запах весны — сырой земли после дождя, цветения и чего-то такого, что Шиори не могла описать словами. Тёплый ветер перебирал каштановые волосы, пели птицы, даже окружающие перестали быть настолько угрюмыми, радуясь смене сезонов.       С Лайтом виделись почти каждый вечер. Жизнь с недосказанностями, тревогой, страхами прошла, обретая долгожданную полноту, которая не шла ни в какое сравнение с тем, что она испытывала в январе после их самой первой встречи — теперь они стали длиннее, свободнее, без оглядки на леденящее душу прошлое.       Дом семьи Ягами, по счастливому стечению обстоятельств, был пуст, позволяя говорить о чём угодно, включая общую тайну.       Они сидели в его комнате: она на полу, прижавшись спиной к кровати, перелистывая тетрадь смерти, Лайт — на крутящемся стуле перед ней, терпеливо объясняя правила: как работает, какие есть ограничения, что можно, а что нельзя. Шиори слушала, впитывая каждое слово, иногда задавала вопросы — короткие, по делу. Ивата уже не боялась ни абсурдного орудия убийства, ни бога смерти под потолком, жующего красные яблоки, которые она ему периодически подкидывала.       — Ты мне нравишься. Не жадная.       — А ты когда-нибудь думал, что похож на странного питомца? — Шиори запрокинула голову на матрас.       — Не. Питомцы столько не живут, — Рюк протянул к ней костлявую руку, увешанную металлическими браслетами. — Брось ещё. Лайт, ты где их купил? Очень вкусные.       — Там же, где и всегда, — спросил Лайт, поднимаясь с места. — Шиори, ты всё поняла?       — Да, — она кивнула. — Это проще, чем я думала.       — Проще, — повторил он, и в его голосе мелькнула усмешка. — Не расслабляйся. Давай её сюда.       Улыбнулась, Ивата вернула тетрадь, наблюдая как он сел рядом. Ягами приобнял её, притянув ближе, и в этом жесте не было торопливости — только спокойная, уверенная близость.       — Ты сегодня какая-то… — начал он и замолчал.       — Какая?       — Расслабленная.       Она пожала плечами. На ней были простые джинсы и мягкий серый свитер — ничего особенного, ничего нарочного, что выглядело, будто она готовилась к этому вечеру. Этого уже не требовалось. Но когда его пальцы легли на её талию, чуть сжали, она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       Лайт повернулся к ней, и в его глазах — бронзовых, почти золотых в свете настольной лампы — не было обычной деловой собранности. Что-то другое, что выглядело не как вопрос или просьба — скорее приглашение.       Сверху послышался лязг и смеющееся:       — Понял. Удаляюсь.       Сердце забилось чаще. Ивата знала, что сейчас произойдёт и не желала останавливаться.       Он наклонился и поцеловал её. Его губы горячие и мягкие, как и ладони, которыми он провёл по спине. Это случалось уже много раз, но не становилось пресным. Шиори не была новичком, целовалась когда-то, ведь и раньше случались мимолётные отношения, которые на фоне этих воспринимались как детские, нелепые. Здесь всё было куда глубже, куда осознаннее. Однако сегодня всё преобрело другой, более яркий оттенок, отзывающийся внутри.       Когда они отстранились, она уже была готова потянуться за следующим, как Лайт остановил её.       — Ты уверена? — спросил он, прикоснувшись к потеплевшей щёке с родинкой.       — Да, — ответила она, накрывая его ладонь своей. — Я никогда не была так уверена.       Ягами поднялся, потянул её за собой. За окном уже давно стемнело. Сквозь задёрнутые шторы пробавился уличный свет, который оставлял контуры лиц, фигур, одежды, когда настольная лампа была выключена.       — Ты прекрасна, — произнёс он с такой нежностью, которую она не слышала раньше. Без лести — только утверждение, когда его взгляд задержался на её губах.       Захотела ответить, но слова застряли в горле. Лайт шагнул к ней, поцвепив свитер за края, потянул вверх. Шиори замерла, почувствовав, как прохладный воздух касается кожи. Следом он стянул с себя рубашку, будто знал, что она запутается в пуговицах из-за волнения.       Она опустила глаза. Никто никогда не видел её такой. Не знала, куда деть руки, как стоять, как дышать, можно ли смотреть на него столько пристально.       Улыбнувшись коротко, тепло, поцеловал в уголок рта, осторожно ведя дальше. Ивата села на край кровати, чувствуя, как под пальцами выглаженную ткань простыни. Ягами опустился рядом, и его руки скользнули по её спине, находя застёжку. Ткань ослабла на её груди. Она инстинктивно скрестила руки, пытаясь удержать, но он мягко отвел их в стороны.       — Не надо, — прошептала над ухом. — Дай мне увидеть.       Шиори посмотрела на него. Во прежде внимательном взгляде было восхищение, если его в принципе было возможно выразить без слов, напополам с голодом. Она чувствовала себя обнажённой не столько физически, сколько эмоционально, словно стала прозрачной.       Не став медлить, он вновь прильнул к её губам, затем ниже — к шее, к ключицам, и Шиори закрыла глаза, отдаваясь ощущениям.       Можно ли касаться его так, как ей хотелось? Можно ли проводить пальцами по его спине, сжимать плечи, запутываться в его волосах? Можно ли так вдрагивать, запрокидывая голову от совершенно нового опыта, дышать так громко? К счастью, её природная тактильность, которую она не могла объяснить, вела, снимая часть вопросов.       Лайт не торопился. Каждое его движение было медленным, бережным, будто он боялся сделать больно, и в какой-то момент мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до них двоих.       Когда всё кончилось, они лежали в тишине. Шиори, окунувшаяся в ощущениям с головой, спрятая лицо в его плечо в попытках прийти в себя.       — Ты как? — спросил он, убирая её влажную прядь у виска.       — Всё хорошо. Просто...       Он устало усмехнулся, не ожидая ответа:       — Это того стоило.       Ивата уже была готова спросить, что он имеет в виду, но не стала. Просто прижалась ближе, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, глубже. Он закрыл глаза, и Шиори смотрела на его лицо в полумраке.       И вдруг — на секунду, не больше — тень пробежала по его Лайта, искажая черты, делая их жестокими, рублеными. Чужими. Желудок совершил кульбит, в груди что-то сдвинулось, встало не на место. Испугавшись, она встряхнула головой, моргнула — и мираж рассеялся. Он снова был обычным: спокойным, обаятельным, её.       «Показалось», — подумала она. И заставила себя поверить.

***

      Утром Ивата проснулась от того, что стало душно. Она тихо выбралась из-под одеяла, оделась — джинсы, свитер, носки — и тихо вышла из комнаты. В прихожей она сунула ноги в кроссовки, уже застегнула кожаную куртку, когда услышала шаги.       — Уходишь? — Лайт стоял в дверях гостиной, в пижаме, прикрывая рот рукой.       — Решила пройтись, — она улыбнулась. — Проветрить голову.       Он кивнул, не задавая больше вопросов.       — Позвони, когда вернёшься домой.       — Хорошо, — она вышла на улицу, и холодный утренний воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна.       Шла не спеша, петляя между частными домами, свернула к станции метро. В голове крутились обрывки мыслей — о прошлой ночи, о его руках, о тени, которая ей померещилась. Она пыталась не думать об этом, но память цеплялась за детали, как за улики. На платформе она достала телефон. Сообщение от Лайта пришло минуту назад:        «Не замёрзни».       Шиори усмехнулась, набрала «постараюсь» и отключила экран, входя в вагон.       Народу было немного — утро воскресенья, город ещё спал. Она встала у двери, держась за поручень, и рассеянно посмотрела по сторонам. В другом конце вагона, у стальной трубы, стояла девушка — высокая, с чёрными, похожими на графит, волосами, собраными в хвост, в тёмно-синем тренче. На плече сумка. Лицо спокойное, но будто бы она тоже думала о чём-то.       Ивата пробежалась по ней взглядом.       «Интересная», — подумала и отвела глаза.       Поезд замедлился, объявили станцию. Шиори вышла, даже не взглянув на незнакомку ещё раз. Её мысли были далеко — в доме Ягами. В том, что теперь всё будет иначе.       Она поднялась по лестнице, вышла на улицу и зашагала к парку, чувствуя, как тёплый ветер играет в волосах.       Страх, восторг, принятие, любовь — всё смешалось в один тугой, горячий ком.       «Новый мир. Мы строим новый мир. Вместе».       Это было не страшно. Это было самое правильное, что с ней когда-либо случалось.