Нелетописное

Адриан рос… достаточно криповым ребёнком, чтобы это могло насторожить даже его, Габриэля — даже теперь. Габриэль молча наблюдал за сосредоточенным детским личиком и усиленно пытался найти в нём хоть что-то… детское. Адриану было почти шесть и он старательно обводил китайские иероглифы в прописях. Его маленькие пальчики были измазаны в чернилах, его перо неуверенно дрожало и капало грязно на светлую бумагу, а Адриан невозмутимо брал промокашку, сгоняя кляксы, невозмутимо разворачивал кальку и невозмутимо писал уже на ней, когда последний лист бумаги из имевшихся у него на столе было уже не спасти. Всё, как показывал ему месье Хуан, старый знакомый Габриэля и Сабин Чен. А Габриэль смотрел на сосредоточенное детское личико и пытался найти в нём хоть что-то детское. Недовольство, досаду, злость — хотя бы азарт. Но лицо Адриана было гладким и спокойным. В какой-то мере даже безэмоциональным. И Габриэль впервые в жизни пожалел, что был единственным ребёнком в семье. Возможно, будь у него младший брат, он бы помнил, как правильно заботиться о детях. Ну, или бесконечные родительские «можно-нельзя», которые какого-то чёрта намертво вшиваются в подкорку. «Ты не должен кормить кота жаренной селёдкой, Риэль». «Нельзя заливать клей в вазу с конфетами, Риэль». «Подкладывать кнопки на стул учителя недостойно джентльмена, Риэль» «Декан сообщил мне, что ты отчислен. Риэль, мы глубоко разочарованы твоим поведением. Можешь жить так, как считаешь нужным — но больше не рассчитывай на нашу с матерью помощь». Брата у Габриэля не было — но была уверенность, что детские эмоции должны быть ярче, светлее, необузданней… Что маленький вечный двигатель в заднице должен не давать ребёнку сидеть спокойно за таким нудным занятием — что маленькие дети должны быть шебутными и шумными. Адриан был тихим — и это безумно пугало. Габриэль только-только выплыл из этой своей бездны, в которой тонул почти полгода, огляделся вокруг и с ужасом обнаружил вместо сына… какого-то робота. Тихого. Непроблемного. Неживого. Эмили определённо стоило бы восстать из могилы и прибить мужа за то, что он покалечил их ребёнка. И Габриэль судорожно сглотнул. — Что пишешь? — спросил он чуть эмоциональнее, чем спросил бы, не задайся он целью казаться веселее, и ласково потрепал сына по голове. Адриан повернулся. Его лицо немного просветлело — и Габриэль понадеялся, что это была радость, что детская эмоциональность где-то там, внутри, что всё ещё можно поправить, потому что он вовремя спохватился… Что это не игра его воображения и удачно упавший солнечный свет. — Это «цзя», папа. Хуан сяньшэн задал исписать им весь лист, чтобы я привык к перу. Адриан осторожно закрыл ручку и бережно уложил её в футляр. Габриэль внимательно рассматривал кривоватые линии, при богатой фантазии и впрямь похожие на заявленный дом, и думал над тем, что даже если он ошибается, даже если приписывает Адриану травмы, которых нет — он должен быть уверенным в этом на все сто процентов. Ну, чтобы на Вечном Суде Эмили не могла упрекнуть его в том, что он дерьмовый отец. Габриэлю позарез был нужен детский психотеропевт — и, как бы ему это не нравилось, других вариантов у него не было. В эту секунду он почти жалел, что утопил Брошь в реке. Почти — но недостаточно, чтобы посыпать голову пеплом. — Хочешь мороженого? — спросил Габриэль, мягко улыбаясь, через силу растягивая губы, безумно надеясь, что у него получается. Адриан застенчиво кивнул и улыбнулся в ответ. Бывалое бражницкое чутьё злостно нашёптывало, что Адриан эту улыбку просто отзеркалил. Габриэль запретил себе об этом думать. И спокойно выдохнул, когда через несколько месяцев деликатных сеансов психотерапевт заверил его, что никаких психологических травм у Адриана не наблюдается, что сын вполне здоров и умён, ни в коем случае не отстаёт в интеллектуальном плане от сверстников, что причин для переживаний у Габриэля нет, а вот самому Габриэлю стоило бы… От своих проблем Габриэль отмахивался с холодным равнодушием. Своих проблем он и не видел, а эмоции, которые не мог побороть, выплёскивал в эскизы, в платья, в коллекции… По правде говоря, он никогда раньше не был настолько продуктивным, и терять эту продуктивность теперь совсем не хотел. — А что по эмоциональному развитию? — вкрадчиво уточнил он у врача, цепляясь за его слова. Врач пожал плечами и выразил мнение, что вся эта не-эмоциональность очень похожа на алекситимию, но не является патологией или травмой, что она — просто такое свойство характера, и в принципе не должна стать проблемой… — Неспособность выражать эмоции у шестилетнего ребёнка — это не проблема? — спокойно переспросил Габриэль, а в его душе уже взметнулась едкая чёрная ярость. Эмоции — это Паон. Паон в них как в своей стихии, она бы наверняка что-то придумала. Паон не было — и приходилось справляться самому. И Габриэль скупал книги по психологии, зачитываясь ими глубокими ночами. Габриэль наблюдал за Хлоей Буржуа, пытаясь примерить её характер на тихого Адриана. Габриэль читал сыну сказки, придирчиво выбирая те, в которых не было паршивой двузначности и безжалостно отметая совсем унизительно-детские, как будто для слабоумных. — Ты трансформируешься в наседку, — деликатно указал Андре в один из Рождественских ужинов, которые Буржуа традиционно проводили в агрестовском особняке, потому что, вероятно, Пасха оставалась за домом Дюпен-Ченов. Хлоя только что рассказывала о коллеже, путанно и взахлёб жалуясь на одноклассников и пересказывая свои детские впечатления от первого класса в «Франсуа Дюпоне», и Адриан вежливо кивал, будучи и впрямь заинтересованным — Габриэль долго и эмоционально спорил с Натали о приближающейся учёбе в тот август и всё-таки решил временно продолжить домашнее обучение. Адриан казался ему совсем беззащитным с этими его редкими, но искренними всплесками эмоций, и Габриэль никак не мог позволить похерить это чудо из-за детской неуправляемой жестокости. Вместо этого они с Натали сошлись на том, что Адриану будет полезно обучиться основам актёрского мастерства, чтобы он мог хотя бы показывать уместные эмоции во время общения, а не сбивать с толку своей флегматичной серьёзностью. Габриэль всё ещё надеялся, что Адриан радуется, злится и печалится так же часто, как и эмоциональная Хлоя Буржуа — просто все эти бури происходят внутри его маленькой умной головы. В алекситимию он не верил из-за увлечения Адриана китайским — честно говоря, будь у сына проблемы с воображением, чёрта с два он бы так упоённо зубрил иероглифы. Может, Габриэль и впрямь был наседкой — в конце концов, все дети нуждаются в том, чтобы их оберегали. Андре повезло скинуть эмоциональную составляющую воспитания на Тома и Сабин, и маленькая Хлоя совсем не выглядела заброшенным ребёнком — но Андре с самого начала честно говорил, что строить карьеру он будет в первую очередь и что семья и дети сами собой остаются в списке приоритетов на вторых местах. Одри на это открыто соглашалась, и после смерти сестры Том, видимо, спокойно занял её место в жизни племянницы — его родная дочь была Хлое одногодкой, и удвоившееся количество девочек, видимо, никак Тома не смущало. Габриэль молчал о том, что Андре бессовестно лукавит, когда превозносит политику над дочерью. Андре в знак солидарности не заговаривал о том, что сам Габриэль намертво застрял в закрытом доме и отказывается в полной мере возвращаться к жизни — потому что Габриэль начал бы указывать, что нигде он не застрял, вон, на работе появляется исправно, подписывает договоры, не пропускает недели моды в Париже и Нью-Йорке и вообще — самому Андре в этом доме всегда рады… Хлоя что-то оживлённо рассказывала, полностью увлёкшись какой-то своей фантазией и совсем не ждала какого-то эмоционального отклика со стороны своего друга. Габриэль любовался пламенем в камине и пытался вспомнить, слышал ли он когда-нибудь, как Адриан смеётся. Вспомнить — вот так, с разбега — не получалось. — Адришу, солнце моё, ну улыбнись! Тебе так хорошо с улыбкой! — звонко и непосредственно просила Хлоя, в этом своём обращении явно кому-то подражая, и Адриан послушно улыбался, и улыбка и впрямь ему безумно шла. Белозубая, безукоризненно отрепетированная, как и учил месье Макаронни. — Ты не думал, что общение со сверстниками будет для него полезным? — осторожно подобрав слова, всё-таки спросил Андре, и Габриэль неоднозначно покачал головой. Он думал о том, что в своей задумчивости Адриан совсем похож на куклу, и о том, что, возможно, проживает свою яркую жизнь где-то в своей голове, в детских фантазиях, напитанных книжками — что, возможно, когда подрастёт и станет уверенней излагать свои мысли, Адриан всё-таки расскажет своему отцу, что же его так увлекало. Уже потом Адриану станет как-то проще — когда Натали притащит какую-то русскую мадам учить его музыке, и Габриэль, за своё детство возненавидевший скрипку до полного отвращения, изо всех сил будет себя костерить за такое простое и очевидное решение, которое он не предусмотрел. Уже потом он нехотя разрешит Адриану совместные репетиции в ансамбле с новым для него человеком — и будет почти разочарован, когда Адриан тяжело заболеет и ансамбль не состоится. Уже потом Адриан вдруг сбежит из дома, чтобы — вот это новость! — пойти в коллеж, и Габриэль честно будет вспоминать, когда они с сыном обсуждали его желание учиться с ровестниками. Под суровым взглядом Натали не вспомнится вообще, и вся ситуация будет казаться ему насквозь гнилой. Временами Габриэль не мог позаботиться даже о себе и своей рассеянности, так что пусть благословит Господь Натали Санкёр, которая бдела за них двоих. Уже потом Адриан смущённо признается, что у него нет зонта, потому что свой он отдал новой однокласснице, потому что, ну, не промокать же ей под ливнем? И у них так по-дурацки не задалось знакомство из-за всей этой истории с хлоиной жевачкой, и Адриан искренне надеялся, что так получится исправить ужасное первое впечатление о себе — а первые впечатления страшные и проще было жить одному и общаться с понятной как булочка Хлоей, но нет, он же не собирается быть всю свою жизнь затворником, правда? — Правда, — одобрительно кивнёт на эту его растерянную запальчивую речь Габриэль и запихнёт поглубже свои страхи, пробуждённые Молем-самозванцем. В конце концов, есть Ледибаг. В конце концов, эта растерянная запальчивость стоила всех рисков мира. — Улыбайся ей почаще, той девочке. Улыбки вообще очень удобный инструмент в общении с подростками, — импульсивно посоветует Габриэль на всякий случай и потом будет умилённо следить за разворачивающимся в жизни его сына ситкомом. Оказывается, он мог стерпеть даже странного Ляифа, совершенно точно смахивающего на торчка своим лексиконом и дёрганными ужимками и этим аляпистым прикидом не по размеру — если присутствие этого Нино значило, что Адриан пытается неуклюже шутить. Что истеричная Хлоя в его доме чаще, чем по большим праздникам — напасть страшная, но переживаемая. Что эта внезапная дурацкая вечерника-сюрприз, которую без ведома хозяина дома закатила глупая пацанва, лишь бы вытрясти Адриана из его весенней меланхолии — эта дичь действительно сработает, а значит, можно закрыть на многое глаза. И однажды Адриан научится беспрерывно гримасничать и паясничать, потому что тихая безэмоциональность напрягает его подругу — ту самую, которой он когда-то отдал зонт, — и в этом кривлянии Габриэль, к своему удивлению, не заметит ничего наигранного и преувеличенного, выдавленного через силу. Он даже готов будет смириться с тем, что по иронии судьбы та девчонка окажется Дюпен-Чен — это можно было пережить, потому что Адриан заразительно улыбался и был живее и подвижнее, чем когда-либо до этого, потому что где-то внутри у него завёлся вечный двигатель и всё стало правильным.

***

Когда Адриан вдруг вернётся домой — после того, как его больше месяца будет искать вся жандармерия Парижа, — когда Габриэль выйдет на него посмотреть и убедиться, что сын в порядке — тогда Адриан снова будет тихим и спокойным, закрытым где-то в своей голове и мыслях. Тогда он будет убитым — и это будет страшнее всех кошмаров Петли.