Мантикора твоего разума.

Сообщать о своей непростой ситуации друзьям Арсений и Антон не спешили. Шастун после признания с каждым днём всё глубже и глубже тонул в любви к актёру. Ему критически не хватало общества Попова, что служил ему кислородом. Он считал, что счастливее, чем с Арсением, не ощущал себя никогда. Не было ни единых суток, при которых их встреча не состоялась бы. Шастун готов и в град, и в дождь, и в снег, и в зной бежать к Попову при малейшем сигнале с его стороны. Да вот только Арсений был бы рад хотеть подать этот сигнал. Арсений смотрел на мягкие волосы в своих руках, что перебирал, когда Антон клал ему голову на колени, и ни разу искренне не улыбнулся. Локоны струились сквозь пальцы будто песок, изредка путаясь и застревая. Как бы он не хотел полюбить Шастуна по-настоящему, у него не получалось. Об обычной здоровой любви речи не шло. Нельзя заставить себя полюбить кого-то насильно. Он был готов искусственно навязать себе ложное убеждение, создать болезненную привязанность, эмоциональную зависимость, но долгие годы познавания и ломания себя, которые вырабатывались как раз, чтобы предостеречься от таких человеческих проявлений слабости, не позволяли исправить безразличие. Как же отвратительно, когда твой защитный механизм убивает тебя тем же оружием, от которого призван спасать. И каждая клетка счастливых глаз Антона придавала мотивации не опускать руки и одновременно губила не хуже пресловутого стрихнина. На каждое «люблю тебя» Арсения кололо чувством вины под ребра. Каждое объятие сдавливало шипастыми тисками. Каждое прикосновение жгло раскалённым железом. Он проклинал свою жизнь, когда Шастун тёрся носом о его шею, гладил ладони, вырисовывая замысловатые узоры, прижимался губами ко лбу, бережно обхватывая скулы. А когда ласки спускались ниже, Арсений всегда стремительно быстро останавливал все инициативы. Все нежные слова, с теплотой сыпавшиеся из уст Шастуна, тяжелели в восприятии актёра и падали, ломая кости. Антон постепенно прочно сращивался с рутиной Попова, желая занять всё его пространство, время и мысли. И предложение съехаться не заставило себя долго ждать. Неделя глупых отговорок стала последним воспоминанием хоть о какой-то личной свободе. Потому что в марте, а точнее, 18 марта всё-таки состоялся переезд Антона. И Попову стало совсем тяжело. Рутина превращалась в пытку. Чем яростнее он заставлял себя чувствовать, тем сложнее было видеть помешано влюблённый взгляд Шастуна. Нет места, чтобы отдышаться для следующего испытания актёрского мастерства. Но самой непостижимой оставалась близость. Антон изнывал от желания, превращаясь временами в животное во время гона или эструса, но сдерживал себя, позволяя Арсению управлять им, прося лишь поцелуи. Кто бы знал, через что переступает Попов, кружа разум Шастуна одним прикосновением губ. Знал бы он сам, как терзает психику, играя в героя. Как ни странно, но Антон не замечал ничего подозрительного в его поведении, проницательность затуплялась об актёрскую маску. Шастун мог поклясться в откровенности и неподдельности их чувств. Он судил об Арсении по себе. Возможно, он так желал, чтобы всё оказалось правдой, что отказывался признавать хоть что-то противоположное. С того чёртого дня прошёл месяц. И за этот месяц Попов осунулся похлеще, чем после многочисленных кошмаров. Сквозь тонкую кожу отчетливо виднелись изгибы черепа, пульсация каждого крупного сосуда содрогала близлежащие ткани, паукообразные пальцы вытянулись и заострились, болезненный цвет тела бледнел и темнел от любого внешнего фактора. — Арсенгельс! О чём ты так задумался? — Антон, лежа на коленях Попова, повернул к нему лицо и скрестил руки на груди. В комнате стелилась темнота, размягчаемая тусклым светом окна. Шастун никогда не подкладывал подушку под голову, чтобы чувствовать тело Попова. Арсений сфокусировал зрение на него, и прежде, чем хоть что-то успел ответить, тишину разрушил вопрос. — Уж, не о Лизе ли? — Антон сузил глаза и нахмурил брови. Эта девушка часто упоминалась в их разговоре, ему не хватало ответов Арсения, чтобы отпустить эту ситуацию и перестать ревновать. Всё-таки, Попов умудрился дать ей свой номер. А любая, даже сказочная возможность потерять своё сокровище, заставляла задохнуться от ужаса. — Я просто залип в одну точку, перестань её вспоминать, — голос Арсения звучал раздраженно, он устал от этой темы. Не о том ты, Антошка, волнуешься. Стараясь выглядеть спокойно, Попов не смог скрыть грубость в интонации. Шастун от сердитого тона пугливо широко раскрыл глаза. Он торопливо и неуклюже обхватил торс Арсения в объятиях, будто тот собирался скинуть Антона и уйти. Он болезненно реагировал на явные изменения в манере речи по отношению к себе, отдаваясь бесконтрольному страху. Крепче вжимаясь, он трясся от частого судорожного сокращения мышц. Актёр тяжело вздохнул, успокаиваясь, и крепко обнял Шастуна в ответ. Арсений погладил дрожащую спину, оставив быстрый поцелуй на его щеке. — Всё в порядке, просто перестань о ней говорить, я к ней полностью равнодушен. «Как и к тебе». Свой день рождения Арсений до глубины сознания презирал и отмечать не собирался. Об этом знало всё его окружение, и никто лишний раз не осмелился поздравить актёра. Незадолго до этого события произошло первое потепление. Температура поднялась до 6 градусов. Местами на улице лежал снег, но часто под ногами встречалась голая земля. Кое-где появлялись подснежники. Весь день Попов занимался своими привычными делами, он загрузил распорядок планами даже больше обычного, чтобы ни минуту не вспоминать о дате. Возвращаясь поздним вечером домой, он смирился с тем, что с порога встретится с щенячьим восторгом Антона и останется со своим глухим сердцем. Он шёл и настраивался на то, как будет сквозь окаменевшие мимические мышцы тянуть фальшивую улыбку, как затянет ком в горле после слов «люблю тебя», как будет увядать под грузом очередного спектакля чувств. Хотелось оттянуть пытку, хоть перед смертью и не надышишься, потому Арсений свернул по обводным путям и к дому вышел через задний двор по узкой тропинке. Всю дорогу Попов смотрел безжизненным взглядом себе под ноги, но странные звуки во дворе заставили его поднять глаза. Посередине детской площадки, рядом с клумбой из шины стояло двое рыдающих детей, копавшихся в земле. Вокруг разбросаны игрушечные лопаты с граблями и что-то ещё. Арсений замер, глядя в одну точку, им внезапно овладел интерес. Дети продолжали плакать и неряшливо копать ямку, пачкаясь в вязкой глине, до тех пор, пока с дальнего угла дома их грозно не позвала к себе женщина лет сорока трёх. Видимо, их мать. Дети застыли, перепугано смотря друг на друга и выронив лопаты. Минутный ступор, и они сломя голову побежали к маме. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они боятся свою мать. От этой картины Попову стало ещё грустнее. Он подошёл к ямке и обомлел. Рядом с ней лежал тот самый рыжий кот, а дети выкапывали ему могилу. Отчего-то, на душе возник щемящий ужас, а в глазах собирались слёзы. Что-то надломилось внутри. Попов долго смотрел внутрь углубления в размытой почве пустым взором. Вместе с жизнью кота, ушла какая-то важная часть. Актёр, порывшись в кармане куртки, достал 2 рубля и бросил в эту ямку. Монета упала в размякшую землю, почти скрывшись в грязи подтаявшего снега. Кот лежал с открытой пастью, в клочьях густой шерсти темнела запёкшаяся кровь, хвост переломан, а задняя лапа раздроблена, мордочка перекошена из-за сломанной челюсти, позвоночник неестественно выгнут. Арсений решил завершить начатое детьми, он аккуратно положил кота в ямку и засыпал землёй. Постояв ещё немного и оглянувшись, он воткнул рядом с могилой крепкий прут и направился к дому. Он был очень удивлен, почувствовав облегчение. Как и ожидалось, у порога его караулил Антон, и настало время Арсению удивляться вновь. Ведь вместо привычной кривой натянутой горькой усмешки у него получилась лёгкая, почти искренняя, улыбка. Даже смотреть в эти полные восхищения и безмятежной нежности очи получалось без терзающей печали. В этот вечер он смог позволить Антону больше, впервые почувствовав трепет от поцелуя. Но пойти дальше прелюдии Попов был не готов. Однако, Шастун захлёбывался в нирване от столь сильной близости. Постепенно разум переставал мучить Арсения и холодное безразличие медленно таяло. Он со временем настолько привык к чувствам Антона, что перенимал их. Когда говорят «моей любви хватит на двоих», имеют в виду именно это. Не что иное, как болезненная привязанность, кажущаяся чувствами. Арсений готов поверить во что угодно, лишь бы эта искра не затухла, лишь бы она вечность заполняла бездну равнодушия. Ведь он наконец-то понял, что значит, держать в руках лицо, вызывающее ажитацию и нежность. Теперь, возвращаясь домой, он не думал, каким образом будет имитировать влюблённость. Он думал, как со всей теплотой, что у него накопилась за день, обнимет Антона, не обжигаясь, а согреваясь под его ласками. Только услышав шаги в подъезде, Шастун бежал в коридор встречать свою любовь, с порога кидаясь в объятия. Арсений привык, сразу же скидывать пакеты на пол, чтобы успеть поймать Антона. Спустя неделю после дня рождения цепи, что сковывали симпатию, спали. По крайней мере, так считал Попов. А возможно, он добился невротической привязанности или эмоциональной зависимости, или попал под действие адаптированного Стокгольмского синдрома. Так или иначе, Арсений смог сломать себя. Сломать всё, что так долго строил. Он подарил себе безграничное счастье и одновременно участие в русской рулетке. Игра началась прямо с этой секунды. Тёплое апрельское утро воскресенья. Антон всегда вставал раньше Арсения. Жесткий режим, выработанный расписанием работы, вошёл в привычку. Но вставать Шастун не спешил. Он жадно всматривался в подрагивающие ресницы напротив, неспешно вздымающуюся грудь, чуть приоткрытые губы, раскиданные по подушке волосы, и ощущал деперсонализацию от осознания, что всё это принадлежит ему одному. Он хотел смахнуть чёлку со лба Арсения, застилающую вид на необычайно прекрасный портрет, но побоялся разбудить. Обычно Антон вёл себя тихо, когда любовался по утрам на спящего красавца, но зуд в слизистой носа давал понять, что сегодня всё пойдёт не по плану. Шастун не успел ничего предпринять, как оглушительно громко чихнул. Он замер, бросив резкий взгляд в сторону Попова. Тот, насупившись, повернулся на бок, перекидывая руку через Антона, притягивая его к себе. Вроде бы, Арсений не проснулся. Шастун боялся дышать и двигаться. Он лежал, тлея от серотонина, что переполнял сердце. Занавеска мерно покачивалась, впуская прохладное дуновение. Лучи солнца, проникающие вслед за ветерком, разбавляли сумрак комнаты. Арсений всё-таки проснулся, в полудрёме поцеловав Антона куда-то в затылок. — Всё же, я тебя разбудил, — Шастун с виноватой улыбкой потянулся, приглушённо промычав, и повернулся к Попову. Актёр лежал с закрытыми глазами, размеренно поглаживая плечо. Вскоре он приподнялся, оперевшись на предплечье. — Уже давно пора вставать, — зевнув, ответил Арсений. Он протёр глаза ладонями, долго залипая в стену, и, развернувшись, сел к спинке кровати, отодвигая подушку. Спросонья обычные действия занимают приличный промежуток времени. Полностью отойдя ото сна, Арсений хитро посмотрел на Антона и улыбнулся, широко раскидывая руки. Шастуну второй раз повторять не нужно, он дополз до актёра и забрался к нему на колени, обнимая за шею и опираясь щекой о лохматую макушку. Если в такие моменты, попытаться оттащить Антона от себя, то он вцепится мёртвой хваткой, охваченный паникой. И для него не будет ни одного весомого аргумента твоего поступка, потому что «ты хочешь от меня избавиться». Арсений вдыхал сладковатый запах шампуня, проводя филигранными пальцами по талии. — Арсюш. — М? — Арсений уже было вернулся ко сну, но, услышав голос, поднял голову и вопросительно посмотрел на Антона. — Ты же знаешь, что абсолютно всё в тебе принадлежит мне? Глаза Антона опасно потемнели. Занавески, еле заметно волочившиеся час назад, сейчас метались под порывами ледяного ветра. Лучи скрылись за нависшими над городом тучами. Ничего хорошего этот вопрос не предвещал. — Я вчера видел, как тебя коснулся парень в магазине. Шастун приблизился к бесстрастному бледному лицу Арсения. Он поднял голову актёра за подбородок и отчаянно искал объяснение в пустых глазах. Но они не отражали ничего как пустая оболочка. Антон яростно вспыхнул, жадно впившись в его губы, одновременно рывками задирая рукав футболки в месте прикосновения. Не разрывая поцелуй, Антон вонзился ногтями в плечо актёра, сдирая кожу. Попов на секунду зажмурился, а затем полностью погрузился в омут. Антон, скрипя зубами, свирепо терзал Арсения до тех пор, пока его раны не превратились в кровавое месиво. Попов не издал ни единого звука, продолжая отстранённо сидеть на кровати. Тяжело дыша, Шастун надавил пальцами на середину увечья, как тот парень в магазине. Антон еще раз рванул ногтями по кровоточащим тканям, и дурманящая злость отступила. Придя в себя, он изумленно и с горечью оглядел повреждение. Он с комом в горле залился слезами, истошно хватаясь за футболку Арсения. Он кричал и просил простить его за любую расплату. Попов, как тряпичная кукла, не шевельнулся, устремив туманный неморгающий взгляд вперёд. Картинка перед глазами двоилась и темнела, в её глубинах проталкивались в реальность все те существа из кошмаров, которых Арсений высвободил наружу вместе с чувствами. Судьба его разума решалась здесь и сейчас. В пустой барабан револьвера зарядили один патрон. После барабан провернулся несколько раз. Ствол револьвера поднесён к голове Арсения. Потянут спусковой крючок. Но после нажатия на курок выстрела не последовало. Попов очнулся от забвения, едва вырвавшись из коматозного кошмара. Наконец, Антон успокоился и крепко вжался в тело актёра, с его щек стекали слёзы вперемешку с кровью Арсения. — Ты же не уйдешь? Клетка захлопнулась. А револьвер заряжен для следующей игры. — Нет. Зачастую миру являлись потаённые черноты любви Антона. Его чувства больше походили на маниакальную одержимость. И если сначала они просто походили на неё, то постепенно перерастали в нечто жуткое. Очень скоро недосягаемость Арсения сорвёт Антону крышу. В поведении Шастуна отчетливо прослеживался синдром Отелло. Он не терпел любого посягательства на объект своего обожания, даже если это мимоходный взгляд. Ограничения с каждым разом становились жёстче. Как и приступы гнева. Антон вымещал свою злость увечьями на теле Арсения. Таким образом, он добивался своих отметин, выражая принадлежность. Но как только приступ проходил, Шастун захлёбывался мольбами о прощении, предлагая совершить любое возмездие. Попов всегда отказывался, спокойно дожидаясь окончания истерики. В этот день Арсений впервые вернулся раньше Антона домой. За окном бесконечно шёл ливневый дождь, играя чудовищный вальс с пронизывающим ветром. В вечерней тьме, погода выдавала себя лишь шумом падающих капель и свистом вихря. Попов перевязывал повязку на шее, наложенную после вспышки Шастуна от наглого взора заигрывающей девушки. К волокнам марли неприятно присохла кровь, доставляя колющую боль. Арсений рывком оторвал ткань, открыв покрывшиеся коркой раны. Немного постояв, выжидая утихания боли, он намочил вату раствором. Зажмурившись и выдохнув, Попов резко приложил средство к шее. Встревоженные нервные окончания тут же окатили импульсами кожу. Подержав вату несколько секунд, Арсений достал повязку, но не успел её распаковать, как изображение, что охватывало зрение, отрывисто заплясало волнами, в ушах раскалывался тонкий писк. Ноги свело судорогой и Арсений, не удержавшись за край стола, упал на лопатки. Коротко вскрикнув, Попов перевернулся на живот. Руки слипались, измазанные в чём-то вязком. Он не видел перед собой ничего, будто лопнули глазные яблоки или атрофировался зрительный нерв, но чувствовал запах крови из открывшейся раны. Попытавшись встать, он с воплем упал вновь, боль прошибла током всё тело. Отлежавшись, Арсений на ощупь пытался доползти до дивана, около него стояла тумбочка, на которую Попов положил телефон. Волоча содрогающиеся ноги, он перекладывал вес на напряженные руки. Мысли путались и слипались вместе. В их потоке промелькнула та, по которой до Попова дошло, что он может попросить Сири позвонить Антону. Но вместо слов «Привет, Сири» прозвучал неразборчивый выкрик, кто-то сдавил ступни Арсения, резко подтянув к себе. Актёр задыхался в крике, отчаянно впиваясь в пол ногтями, срывая их. В глазах смутно появлялись очертания. Над Поповым склонились мерзкие существа из «сонных параличей». Арсений в истерике поднялся на ломающихся ногах и расшиб себе лоб, врезавшись с разбега в шкаф со стеклянной дверцей. Осколки, как роса на утренней траве, разлетелись по комнате, некоторые вонзились актёру в лицо, затягиваясь под кожу. Арсений за тягучим страхом не замечал боли. Всё его тело тряслось, каждая мышца натянута и напряжена до предела. Он по-прежнему не видел, в его глазах отображались лишь темные пятна с кривыми очертаниями. Он не мог оценить расстояние между предметами. Почти на выходе из квартиры, Арсений дёрнулся назад. Его затаскивали внутрь за капюшон толстовки, шнуровка обвивала и затягивала шею. Высунув руки из рукавов, Попов выскользнул из толстовки. Выбежав на улицу, промокая под ливнем, Арсений озирался по сторонам: вокруг нет ни одного очертания человека. Зато были сковывающие образы, режущие звуки, в попытках убежать от которых он молил о помощи. Но никто не помог. Как и прежде, разглядывая лишь неопределенные контуры, Попов ориентировался по скрежету, по дробящимся голосам, по могильным стонам, по оглушительным рычаниям. Перепуганный, сломленный и продрогший он держался за разрывающуюся голову, всякий раз срываясь на бег от приближающихся звуков, тяжелых касаний и удушливых хватаний. Остановившись отдышаться от долгого бега, давая себе привыкнуть к разрастающейся боли, он в очередной раз тёр глаза, надеясь разглядеть свой лучик спасения. Среди размытых силуэтов, Арсений искал образ Антона. Любимого Антона. «Давай же, прошу тебя». Тьма уступила место зрению. Проморгавшись, Арсений оглянулся, рассматривая более четкие контуры, которые стремительно наполнялись светом. Громкий гудок. Визг шин. Удар. Темнота. Вымотанный Антон с уставшей улыбкой, ждавший с нетерпением этот момент весь день, поднимался на пятый этаж. Вставив ключ в замок, Шастун провернул его и настежь распахнул дверь. — Любовь моя, я дома.