Рефлексия

... довольно раннее возникновение человеческой способности к рефлексии явилось из болезненных последствий жестоких эмоциональных потрясений. Нет сомнения в том, что шок эмоционального опыта часто необходим, чтобы заставить людей проснуться и обратить внимание на то, что они делают. (Карл Густав Юнг)

***       — Что же, наконец могу вас поздравить с долгожданным воссоединением после всех юридических процессий. Теперь Вам, дорогая мисс Ванхавербег, совсем ничего не угрожает, так как по всем документам Ваша старшая сестра является Вашим опекуном, — адвокат Максимилиан Холберг, нанятый моей старшей сестрой, с тенью усталости на лице смотрит на меня с ней. Мы стоим около главного здания городского суда, по завершению последнего судебного процесса, на котором было решено окончательно закрепить за моей сестрой опекунство надо мной, что меня полностью выводит из равновесия. Холберг, мужчина лет тридцати пяти, одетый с иголочки, носящий на носу очки-половинки, а на левом запястье золотые часы, сейчас добродушно улыбается, отчего в уголках глаз у него появляются морщинки.       — Что бы я делала без тебя, Холберг? — слышу голос своей сестры, что сейчас натянула улыбку, и я заметила, как она сделала это механически. Сейчас она спрятала свои смуглые руки с бронзовым загаром, небольшими татуировками и дорогими кольцами в карманы брюк брендового чёрного костюма.       — Рич, не нужно благодарностей, это моя обязанность - помогать людям. А вам же срочно нужна была моя помощь, ведь иначе маленькая мисс Ванхавербег могла бы отправиться в детский дом, но этого мы допустить не должны были, — вдруг ему звонят, на что он отвлекается. Замолкает, слегка неловко улыбнувшись, и достаёт телефон из кармана своих брюк, а затем отвечает на звонок. Что-то внимательно выслушивает, бросает короткое «хорошо» в конце и кладёт трубку. Холберг весьма немногословен. — Что же, дамы, ещё раз вас поздравляю, — сестра с Холбергом пожимают руки, и тот спешит уйти.       — До свидания, — безучастно бросаю, а мужчина машет рукой.       — До встречи, Дороти, — он садится в свой белый Порше и через полминуты уезжает под нашими с сестрой взглядами. Наедине мне с ней ещё более некомфортно, чем это было при Холберге.       — Поехали, закину тебя домой, соберёшься и переедешь с концами ко мне, — Рич пошла к своей машине и через пару секунд пришлось направиться за ней, как бы мне этого не хотелось. Она открывает блестящий под палящим солнцем чёрный Гелендваген, и мы садимся в салон, где душно, практически пекло, а на улице, в сравнении с этим, удивительно прохладно, продуваемо ветром. Открываю тонированное окно со своей стороны, пока сестра заводит автомобиль.       — Я не хочу переезжать к тебе, — повторяю в который раз, будто в этот самый момент Рич очнётся и услышит меня. Но ей всё равно на мои желания, она сделала свою часть, закончив с судами, а моя же никого не интересовала. — Мы можем жить раздельно и, наверное, так было бы лучше. Зачем нам пытаться друг с другом уживаться, если можно выбрать лёгкий путь? — я предлагала ей что-то гораздо удобнее и логичнее, пыталась всё намекнуть, что Рич и самой не нужно на самом деле возиться со мной. Что она навязала это себе зачем-то. — Этот вариант ведь будет вполне удобен для нас обеих.       — Для меня неудобен, Дора, — сказала, словно отрезала. Чтобы услышать продолжение, пришлось подождать мгновение. — За тобой нужен круглосуточный присмотр, тем более ты обязана жить со мной, так написано в бумагах, и там абсолютно не спрашивается твоё мнение по этому вопросу.       — Но можно ведь не соблюдать то, что написано. Разве кто-то всерьез возьмётся проверять, где я живу? — иронизирую напрямую, от Рич получая только неодобрительный взгляд. От её дотошности хотелось закатить глаза и вызывающе цокнуть. — Я не хочу с тобой жить. Да лучше бы я в таком случае оказалась в приюте!       Психую и отворачиваю голову к открытому окну. От здания суда мы возвращаемся в родительскую квартиру. Теперь там было постоянно тихо. Место, где я жила с мамой и папой, теперь погрузилось в вечную тишину, но я готова была прожить там в одиночестве до момента переезда в другой город для обучения в университете. Рич же всё повторяла, что после последнего заседания я перееду к ней и обсуждаться это не станет. До сих пор верить в это я не хотела.       — В приюте ноги твоей не будет, — она продолжала неумолимо, но слушать совершенно не хотелось. — Пока я жива, такого я никогда не допущу, услышала меня? И чтобы больше ни слова про него.       Родители погибли в автокатастрофе в конце июня, двадцать пятого числа. Папа в тот день летел в командировку по работе и всё случилось, когда родители ехали в аэропорт. В итоге никуда они не добрались — столкнулись с фурой на большой скорости, так как опаздывали на рейс, когда поехали по встречной полосе. Я с ними не поехала только по той причине, что мне было плохо: я спала дома с температурой. Вполне возможно, если бы поехала, то и меня бы в живых не было.       До меня известия дошли от сестры, она приехала к нам в квартиру сразу же после того, как ей сообщили о происшествии. Когда я открыла дверь, то не узнала её, вежливо обратилась на «Вы». На тех немногочисленных спрятанных хаотично по шкафам в квартире фото моя сестра выглядела совершенно иначе и ничего удивительного не было, когда я в изумлении подняла брови после того, как она представилась: Ричардайн Ванхавербег. Доверия сестра не внушала, однако, я впустила её после интригующего «Мне нужно кое-чем с тобой поделиться». В гостиной мы сели порознь: она в кресло, а я — на диван. Выпытывать рассказ из неё не пришлось, Рич поведала мне события безучастно и сухо, а моё же лицо в это время с каждой секундой становилось всё мрачнее. Не выдержала я и разрыдалась после абсолютно обезнадёживающего: «Они мертвы, Дора, оба погибли на месте, как сказали сотрудники полиции. Добавили, что нужно приехать на опознание через два часа». От температуры болела голова, а слёзы добили вконец моё состояние. Объятия Рич не действовали, я продолжала трястись и всхлипывать ещё около получаса, пока из меня просто не вышли все силы продолжать рыдать. Я не могла поверить в произошедшее.       Выехали мы спустя полтора часа: мне нужно было время, чтобы осознать и взять себя в руки, успокоиться. Всю дорогу, пока мы были в пути, я отчаянно надеялась в душе, что это не мои мама с папой, а совершенно чужие люди, что мои доехали и уже находятся в аэропорту, целые и невредимые. Моя надежда оставалась со мной ровно до того момента, пока с лиц трупов не скинули простыни, а после я пришла в полнейшее опустошение и вновь инстинктивно прижалась к Рич, начиная дрожать с новой силой. Родители выглядели неописуемо ужасно, оба, их чуть ли не по кускам собрали, и самое страшное, что мы с Рич их опознали.       Похороны прошли через день, всё было на плечах моей сестры: похороны, поминки, оповещение каких-никаких родственников — всем занималась исключительно она, я же просто переживала эту травму, мне было чрезвычайно тяжело.       Эта боль меня не отпускала до самых сорока дней, которые прошли на прошлой неделе. Сейчас стало лучше, ненамного, но хотя бы плакать целый день мне больше не хочется и проклинать папину работу тоже. В это же время моя сестра начала вдобавок тему с чёртовым опекунством, и мы были вынуждены весь июль только и делать, что ездить в различные места и обговаривать много деталей. Немногим позже начались суды — сегодняшний был третьим, последним. Всё закрутилось слишком быстро, и кажется, будто бы всё то, что происходит, всего лишь кошмар и я вот-вот проснусь, но этого не происходит.       Я положила локоть на открытое окно, полностью повернув голову в его же сторону. За ним было свежо, несмотря на жару, а в салоне машины слишком удушающе пахло феромонами моей сестры, которая являлась тем самым исключением и была девушкой-альфой. Однако, как показывала статистика, с каждым годом мутаций в эту сторону случалось всё больше. Тем самым количество девушек-альф росло с невероятной быстротой. Мой же запах, запах омеги, был слышен гораздо слабее, но его нотки, сладкие нотки молодого жасмина выражались ровно так же, как и у моей сестры её более брутальные. Родители запретили мне настрого пить блокаторы, ведь они вредят здоровью и бьют по репродуктивной системе нещадно, хоть я и очень хотела.       — Заедем на кладбище, — говорю, когда мы останавливаемся на светофоре.       — Во-первых, повезу тебя к себе домой не я, а мой водитель с человеком из охраны.       — Вау, охрана... А сейчас она где? — спрашиваю с сарказмом, но мою сестру ничего не берёт, она никак не реагирует.       — Две машины за нами, там сидит охрана, — я рефлекторно взглянула в зеркало заднего вида. — Я никуда без охраны не езжу и ты теперь тоже без неё никуда.       — На кой чёрт, спрашивается, тебя что, убить пытаются? — вопрошаю, не избавляясь от сквозящей иронии. Перевожу уставший взгляд на лобовое стекло.       — Я понятия не имею, Дора, но охрана не помешает никогда, — стучит пальцами по рулю, на светофоре в это время загорается жёлтый. — Во-вторых, ты практически живёшь на кладбище, так нельзя. Жизнь продолжается, несмотря на смерть родителей.       Вмиг её слова задели меня за живое. Да как она может так легко об этом говорить! Пускай и прошло чуть больше месяца, но это не такой большой срок, чтобы меня смогло полноценно отпустить. Ничего подобного я и слышать не хотела, особенно из уст сестры. Если она не жила с родителями и не поддерживала с ними контакт, полностью сумев сепарироваться даже эмоционально, не значит, что я тотчас же должна сделать как она. Не значит, что я должна перестать чувствовать боль и отпустить всё по её примеру. Но всё больше мне казалось, что ей по-настоящему плевать, и с каждым своим словом она всё больше укрепляла мою уверенность в этом.       Более бестактного к чужой боли человека я не встречала. Рич была скорее куском камня, ничего не выражающим. Порой её сухая речь и безэмоциональное выражение раздражали так, что сдерживать претензии было сложно.       — Да какое право ты вообще имеешь так говорить? Это были мои родители, и они умерли! Понимаешь, я осталась сиротой после этого! — повышаю голос на эмоциях, краем глаза видя, как у Рич дернулся нос брезгливо. От негодования и душащей боли меня распирает, рот не закрывается вовремя. — А ты никогда их не любила и была настоящим моральным уродом... — не успела договорить, когда сестра взяла меня больно за скулы и притянула к себе.       — Закрой. Свой. Рот. — она сказала раздражённо, возможно, даже разозлившись, но по её выражению этого было не разобрать. Речь её была четкой, как и всегда, сухой. — Даже заикаться о моих отношениях с родителями не вздумай, блядь. Несмотря на всё, я тоже, если ты не забыла, их дочь и это такая же для меня трагедия и потеря, как и для тебя, — её глаза опасно потемнели, а желваки заходили под кожей. Мы неотрывно пронзали друг друга злыми взглядами, словно готовы были разорвать глотки, прозвучи хоть одно провоцирующее слово. Боль на щеках усиливалась.       Когда терпеть стало уже невыносимо, тотчас, словно так и было задумано, нам начали сигналить машины, ведь на светофоре горел зелёный, а мы до сих пор продолжали стоять.       — Руки свои от меня убери и не задерживай людей, — процедила я, дернувшись, чтобы вырваться, а она всё держала, кажется, наслаждаясь моим искривившимся в гримасе боли выражением. Отпустила грубо, пихнув, и я чуть было не ударила её по руке, вовремя себя остановив.       Почти униженная, сдерживая слезы изо всех сил, подумала, что раньше она хотя бы не позволяла себе распускать руки, видимо, дожидаясь момента, когда сможет стать опекуном в полной мере. Я потирала ноющие тупой болью скулы, бросая в сторону Рич злые и затравленные взгляды, тогда как ей дела не было. Сосредоточенно она вела машину. ***       Не спеша я ходила, словно неприкаянная, по опустевшей без родителей квартире, прощаясь мысленно с каждым предметом интерьера. Нескончаемые слёзы скатывались по щекам, стоило мне посмотреть на счастливые семейные фотографии, которые убирать я не планировала. Пусть стены душили, а атмосфера была неприятной, к Рич переезжать мне всё равно не хотелось. Ей стоило бы просто оставить меня тут, проживать мою боль самостоятельно, но, увы, я была вынуждена перебираться в её дом.       Потихоньку я складывала вещи в рюкзак и два больших чемодана, как можно более компактно, чтобы точно влезло всё, что мне очень нужно. Почти закончив, я заглянула в который раз в спальню родителей. Ещё раз осмотрелась, подумав, не хочу ли прихватить чего-нибудь по-настоящему особенного с собой. Того, что напоминало бы о родителях в любое время. Посмотрела на нетронутую висящую в шкафу одежду, на денежное дерево, стоящее на прикроватной тумбе.       Выбора было не так много. Тем более забрать я хотела что-то особенное. Такое, чтобы было и без того родное сердцу. Подошла к туалетному столику мамы, на котором стояли её любимые духи, практически целый флакон, и набор из кистей для макияжа, кое-какая косметика. Я взяла флакон духов аккуратно и пшикнула ими в воздух, вдохнула аромат сразу после. Воспоминания о том, как пахла мама, наполнили голову, а горькие слёзы — глаза. В мыслях встал мамин образ, такой любящий и нежный. Необъяснимо тёплый, очень родной, но теперь настолько далёкий, что стало тошно.       Я хотела поехать на кладбище? Кажется, с поездкой туда можно повременить, потому что не знаю, как продержусь, если окажусь рядом с могилами.       Когда я с трудом успокоилась и взяла себя в руки, прижимая духи к груди со всей силой, то было принято решение взять их с собой в память о любимой мамочке. Сколько после этого я собиралась, не знаю, но, кажется, всё достаточно затянулось.       В квартиру позвонили, и я пришла в прихожую, затем открыла дверь. За ней стоял высокий парень в выглаженном чёрном костюме. Он приехал определённо по велению Рич, гадать было не нужно.       — У Вас всё хорошо? — вежливо поинтересовался, а я понуро кивнула, вытерев слезы с горячих щек. Заставила себя ответить, собравшись:       — Да, а Вы...       — Водитель, мисс. Может быть, нужна помощь? — пропускаю его в прихожую и закрываю дверь, рассказывая, как он может помочь.       — Да, помогите вынести чемоданы, пожалуйста, — проходим в мою спальню: сначала он, а я следом. Терпеливо водитель дожидается, как складываю последнее лежащее на кровати во второй чемодан и закрываю его. Как только разрешаю, парень берёт оба чемодана и идёт в прихожую, а я забираю рюкзак и тоже не задерживаюсь. Направляюсь вон из своей бывшей комнаты.       Мы выходим из квартиры, и я запираю входную дверь ключами. Спускаемся на лифте, а затем подходим к БМВ, и парень в багажник кладёт вещи, а я сажусь на заднее сиденье. Справа от меня сидит ещё один парень в костюме.       — Добрый вечер, мисс, — говорит он сдержанно, получая от меня слегка рассеянный кивок.       — Добрый.       Водитель занимает своё место, заводит двигатель и через минуту мы трогаем с места. Примерно понимаю, куда мы будем направляться, ведь до этого хоть какую-то экскурсию по моему будущему дому мне проводили. Провожаю свою высотку взглядом и вытираю подступившие слёзы пальцами. Нужно быть сильной, если ничего изменить нельзя.       Заезжаем в знакомые резные ворота, которые открылись, как только мы стали подъезжать к дому. Проезжаем аккуратно и плавно по каменной площади, мимо достаточно большого фонтана в центре. Нас встречает широкое крыльцо с главным входом, на ступеньках которого стоят четыре человека: две девушки, по всей видимости, в костюмах горничных, и два парня в костюмах дворецких. Огромный тёмный дом, как будто впитавший в себя всю отрицательную энергию, уже кажется мне тоже знакомым. Его главный фасад в виде монументального античного портика с треугольным фронтоном. Такие же красивые колоннады, только полукруглые, украшают боковые фасады с симметрично расположенными эркерами. Наверху они завершаются открытой изящной балюстрадой.       Дворецкие спустились и подошли к машине. Один из них открыл мне дверь и предложил галантно свою руку, чтобы вылезти на воздух. Немного несмело, но я приняла его помощь. Второй дворецкий и водитель вытащили чемоданы из багажника машины.       — Давайте Ваш рюкзак, пожалуйста, — говорит тот дворецкий, что помог мне, и я без задней мысли отдаю ему рюкзак. — Добро пожаловать домой, мисс. Госпожи Ванхавербег пока нет, она допоздна на работе, появится ближе к часам одиннадцати ночи, поэтому, если что, то все вопросы к этим девушкам, которых Госпожа приставила к Вам лично, — этот паренёк с серо-голубыми глазами вызывал неподдельное доверие. Его манеры и спокойный голос меня очаровали до глубины души. Он показал рукой на стоящих девушек, я кивнула ему и пошла к ним, до сих пор ощущая смятение и тень дискомфорта от обращения «Госпожа», направленного в сторону моей сестры. Попав сюда, я будто бы попала в какой-то другой мир, мир богатства и подчинения, и это мне ничуть не казалось красивым.       — Добрый вечер, мисс, — говорят горничные в один голос.       — Добрый вечер, — дружелюбно вторю им, и мы поднимаемся по ступеням, подходим к входным дверям, которые для нас любезно открывают ещё два дворецких, что стоят сбоку от них.       Войдя в холл, я понимаю сполна, что нахожусь в изумительно роскошном и богатом доме, вот только даже в прошлый раз меня это так сильно не подкупало. Но, признаться честно, всё-таки это красота: так я могу навскидку описать с первого взгляда интерьер особняка. Только и делаю, что озираюсь по сторонам, рассматривая восхищённо окружающие меня, точно дизайнерские, предметы мебели, пол и потолок с искренним детским любопытством.       — Вы здесь не в первый раз, верно? Госпожа определила вчера вам комнату, и мы её обставили новой мебелью. Можем пойти сразу или пройтись по дому, если хотите, — начала диалог девушка с вьющимися рыжими волосами, что на макушке забраны в пучок, а у лица выпущены небольшие пряди. — Меня зовут Вивьен, — она мягко и приветливо улыбается и смотрит на меня. Мы подходим к лестнице из мрамора, что ведёт на второй этаж.       — А я Мэри, как можно обращаться к Вам? — вежливо поинтересовалась девушка с чёрными, зализанными волосами, забранными на затылке в конский хвост.       — Дороти.       — Приятно познакомиться, мисс Дороти. Так что, в Вашу комнату или прогуляемся по дому? — говорит Вивьен, и я немного задумываюсь.       — Думаю, можно пройтись, вспомнить бы расположение комнат, — киваю, и мы идём влево от лестницы, поворачиваем и заходим в открытые двери, после чего оказываемся в дорого обставленном зале. ***       — Я не поняла, Нэнси, а почему стол на ужин до сих пор не накрыт? — слышу я отдалённо голос Рич и иду на него. Дворецкий Антонио позвал меня на ужин в, Зверь его дери, полдвенадцатого ночи! А что я? Я иду, почему бы нет, все равно мне не спится.       — И-извините, Госпожа, моя оплошность, — тихо, дрожащим голосом отвечает горничная. Я еле слышно прохожу в столовую и наблюдаю около обеденного стола Рич в бежевом махровом халате и такого же цвета домашних тапочках. Рядом с ней, смотря в пол, стоит бедная горничная.       — Только твоя? Или, может быть, кого-нибудь ещё, кто с тобой этот стол накрывал?       — Нет, я сегодня одна, — отвечает без малейшего промедления.       — В глаза мне посмотри, — не смея перечить приказному тону, девушка послушно поднимает голову.       — Если провинилась одна, значит, и получишь одна, — Рич вскидывает правую руку и залепляет пощечину девушке с такой силой, что та падает на пол, практически не издавая звуков, но вдруг отчего-то издаёт писк, и Рич произносит своим холодным, стальным голосом: — Вставай.       Девушка поднимается, снова смотрит на Рич, и та ещё раз влепляет ей пощечину, но по другой щеке. Горничная вновь падает на пол, на этот раз ни звука от неё не исходит. Я продолжаю стоять в полнейшем недоумении. Что за хрень тут творится? Почему Рич спокойно избивает прислугу?       — Рич, какого Зверя? — я направляюсь к ним, сестра смотрит на меня через плечо, выставляет левую руку в сторону.       — Не вздумай заступаться, иначе тоже получишь, в моём доме благородство не поощряется, — безэмоционально произносит, а я подхожу к ней и нагибаюсь, прохожу под её вытянутой рукой, затем нагло вставая перед ней же. Помогаю горничной подняться, и она, со страхом в глазах, принимает мою помощь. Вновь поворачиваюсь к Рич.       — Давай, тоже ударь, покажи себя ещё большей... — громкий хлопок разносится по столовой, а я тут же замолкаю, щёку начинает жечь. Всего секунда и я сижу на холодной плитке, пребывая в шоке, и дотрагиваюсь до своей горящей щеки. Смотрю после на пальцы, нахожу на них что-то красное. Видимо, одним из колец Рич повредила кожу, и пошла кровь. Стискиваю зубы, упрямо встаю перед своей тираншей-сестрой.       — Добавки надо? — сухо спрашивает, а я сжимаю кулаки, настолько сильно, что ногти впиваются в кожу. Лицо сестры безобразно непроницаемо, настоящий камень, с потемневшими от ярости глазами.       — Добавь.       — Хватит тебе на сегодня, наелась. Иди, приведи себя в порядок и ложись спать, — я одёргиваю шёлковый халат на себе и, грубо задев её плечом, прохожу мимо сестры на выход из столовой.