Давай в следующей жизни станем друзьями.

В воздухе всё ещё летали ноты чего-то горелого. А с неба сыпался чёрный, словно тёмные крылья воронов, пепел, будто всю ночь горело какое-то поле. В воздухе ощущался огонь, хоть слабый, но он был. Однако огонь не обжигал, а грел. Слёзы Танджиро катились в два ручья по поцарапанным щекам, неприятно щипля ранки и обжигая их. Было трудно принимать такую потерю, зная, что она незаменима. Было трудно получать слова-напутствия, которые любезно в свои последние минуты жизни отдавал Столп Пламени, но которые были так необходимы и нужны. Было трудно признавать факт, что удивительный человек, показавший своё великолепное мастерство атаковать, защищая одновременно, и ставший всего за несколько часов авторитетом для юных истребителей, сейчас уходит из жизни. Было до режущей боли в груди обидно и до нервного крика больно. Мальчику хотелось рвать и метать, а не сидя напротив угасающего Столпа, наблюдать его окровавленное тело, из которого лилась тёплая человеческая кровь. Невыносимо было просто сидеть без возможности что-либо сделать, дабы спасти, просто смотреть и не знать, как помочь. Чувствовать этот ледяной холод, обвивающий всё тело и ощущать проигрышную позицию просто отвратительно, неприятно и больно. Почему Ренгоку? Почему он? Что здесь вообще делала Третья Высшая Луна? Какого дьявола, все, кто становятся близкими (даже за столь кратчайшее время) Танджиро Камадо, в конечном итоге погибают? Почему погибают те, кто больше всего не заслужил смерти, кто сражался до последнего, стараясь спасти абсолютно всех и каждого? Почему победитель должен умирать? И поток ужасно холодного ветра бьёт в лицо юному Камадо. Бьёт в лицо, стараясь привести в чувства и успокоить. Бьёт, чтобы заставить перестать лить слёзы. Пускай, это даже единственное, что оставалось делать в подобной ситуации. Ведь даже, когда на секунду, придя в себя, Танджиро постарался без слёз посмотреть на Ренгоку, едва ли он смог сдержать новую солёную волну, которая образовалась после взгляда в почти потухшие огненные глаза. Издалека доносились всхлипы Иноске, и это доводило мальчика ещё больше. Ведь, получается, что даже самый сильный духом из них, молодых истребителей, пал перед отчаянием смерти. Сильно мучил вопрос: какого сейчас Кёджуро Ренгоку, спасшему двести жизней, но не позаботившемуся о своей? Что он чувствует? Непереносимую боль? Ужас? Отчаяние? А может вину перед кем-то? Пусть он испытывает что-то из этого, пусть он хоть испытывает всё перечисленное, он до сих пор не даёт слабину. Не показывает через что может сейчас проходить. Лишь тихое короткое дыхание и небольшая открытая улыбка. Было… — Танджиро Камадо, — измученный, израненный мужчина со светлыми волосами и алым отливом на концах произнёс это совсем тихо, так, чтобы услышать это смог только тот, к кому обратились. На что молодой истребитель откликнулся, шмыгая и поднимая свой взор. Сердце, кажется, останавливается при виде совсем уставшего Столпа. К глазам снова подкатывает новая волна жгучих слёз, что непременно скоро упадут на щёки в ссадинах. — Ты хороший мальчик. В следующей жизни… — мужчина набирает воздух, которого почему-то становиться катастрофически мало. На секунду замирает, отчего воцаряется тишина, через секунду которую прерывает стрекотание кузнечика. И на выдохе Столп продолжает: — … давай будем друзьями? И не дожидаясь ответа, Кёджуро отводит взгляд куда-то чуть дальше плеча Танджиро, и замирает, словно видя кого-то. Пока сам Танджиро опуская голову и рукой закрывая верхнюю часть лица, таким образом, не давая слезам ещё обильнее течь, громко прерывисто вдыхает и выдыхает воздух, произнося еле слышимое «Да…». И по тонкому запаху определяет, что огонёк начинает с каждой секундой всё отчётливее потухать. А по слуху дыхание обладателя Пламени становится куда тише и едва ли слышимым. Танджиро страшно поднимать глаза. Страшно увидеть вот-вот настигающий уход. Страшно узреть снова бездыханное тело. Теперь мальчику хочется бежать сломя голову, бежать куда угодно, чтобы ничего не видеть, бежать только чтобы упасть и расплакаться. Однако, слова Ренгоку о жизни с высоко поднятой головой, огнём в сердце и личное уважение младшего к старшему не позволяли осуществить желаемое, заставляя сжимать ткань чёрно-зелёного хаори в кулаках. Но глаза не слушаются и сами по себе поднимаются, моментально прожигая счастливое лицо умирающего человека. Прожигая взглядом, сквозящую радостью, улыбку. Улыбку, которая является последней эмоцией Ренгоку. Та самая улыбка, усеянная кровью, смешанной с невероятной болью и нежданным умиротворением, возможно, даже единением с природой. Та самая предсмертная улыбка, источавшая своеобразный свет, который затмит восход солнца. «Мы, Столпы, должны быть готовы стать щитом для более юных, поэтому не переживай», — так сказал Столп Пламени, чьё ранение уже неизлечимо. Так сказал Столп Пламени, чей рассвет начался не с «Доброго утра». Так сказал Столп Пламени, чьё пламя уже исчезло. А в воздухе стало отчего-то совсем холодно. Словно огонь из него исчез, и весь холод мигом настиг присутствующих.

***

Лязг железных сабель, сливающихся в один недолгий танец, доноситься до ушей рядом стоящих людей. Кузнечиков, что стрекотали в зелёной высокой траве за окном, заглушают частые встречи острых клинков, а перед глазами только и посверкивает железо, не давая увидеть их полностью. У двух лучших ребят из всех учеников клуба фехтования слишком точные и быстрые движения, отчего у каждого из остальных, что наблюдали за боем, захватывает дух. Сила, с которой соприкасаются клинки и выносливость их носителей поражает, заставляя видеть мастерство, что, как кажется, оттачивалось годами, если не веками. Атаки, которые совершают два парня одновременно достаточно аккуратные, чтобы не ранить и агрессивно-пылкие настолько, чтобы победить друг друга. В каждом выпаде на другого, одному из них выпадает шанс ударить с большей силой по сабле оппонента и увеличить шансы собственного выигрыша, ведь если кто-то выронит саблю, то автоматом победа будет его. Тяжесть сабель и сила их столкновения в один момент бьет болью парням по запястьям, отчего те невольно стискивают зубы и отходят друг от друга на два метра. Держать дистанцию, пока яркая пульсация отдаётся в руки, становится неким мимолётным отдыхом. Хотя, наверное, больше залечиванием ран, чем отдыхом, потому как от неправильного скрещивания клинков, могут быть неприятные последствия, к примеру, запястья будут ещё несколько дней болеть. И всё же, парень со светлыми волосами и немного рыжим отливом на концах победно улыбался, переворачивая клинок совсем чуть-чуть, предоставляя его под другим углом, дабы снизить нагрузку на запястье. Однако, замечая малейшую дрожь в руке мальчика с бордовыми волосами, его оппонента, парень воодушевляется: его друг-соперник на грани поражения. — Не думай, что я не заметил этого жеста, — резкий, необдуманный выпад со стороны светловолосого на друга, который зажмурился при приёме, ощутив новый поток яркой пульсации в запястье. В глазах парня заиграли искры, жуткое ощущение. Однако, чуть развернув саблю, соединяя лезвия рёбрами клинков, малейшей силой он отталкивает в сторону и собственное, и чужое оружие. — Неплохо, Камадо, — только слышится в ответ на действие. Кажется, ученик с неестественно, но невероятно красивыми алыми глазами искренне радуется за юного Камадо, отчего тот расплывается в коварной улыбке. — Ты же сам научил меня, что если есть напряжение, которое не можешь подавить, лучше его перенаправить, Ренгоку, — легкая ухмылка от Камадо и довольный, словно наевшегося кота рыбы, взгляд бордовых глаз. — Надеюсь, ты не забыл про этот трюк. Делая акцент на предпоследнем слове, парень перебрасывает саблю в другую руку, плавно опуская пульсирующую, чтобы дать немного отдохнуть. С клинком в левой руке всегда становилось труднее сражаться, потому что было относительно непривычно. Но всё же, сражаться можно было, как минимум, для того, чтобы выиграть время для боя правой рукой. Чуть-чуть покручивая клинок, находя идеальный баланс и удобное положение рукояти в ладони, ученик с бордовыми волосами делает два шага, внезапно атакуя. Ренгоку, делая неуверенный шаг назад, едва ли принимает атаку, скрещивая их острые клинки между собой, отчего слышится неприятный звон. Нет, шагом назад он не отступал и даже предполагал, что Камадо сможет такое совершить, ведь у парня со шрамом на лбу были свои хитрости в бою против сильных соперников, а чем чаще он их повторял, тем быстрее к ним привыкал оппонент. Другими словами, Ренгоку уже знает этот приём и то, что произойдёт после него тоже примерно может угадать. Поэтому старшеклассник со светлыми волосами делает шаг вперёд, сужая дистанцию, оставляя лоб в десяти сантиметрах от лезвия. К примеру, сейчас, находясь в неустойчивой внезапной стойке, приближённой к телу друга-соперника, лицо которого находится совсем близко с острым лезвием клинка, Камадо не остаётся ничего, кроме как отступить, ибо делая сейчас хоть что-то клинком, он навредит, а на тренировке нет подобной цели. Цель — получить опыт, минимизируя все шансы на нанесение урона сопернику, потому что его надо просто оставить в безвыходном положении. То есть, в таком, из которого он должен выйти проигравшим — сдавшимся. Собственно, что и вышло у Ренгоку, который обошёл друга-соперника хитростью, оставляя того в безвыходном положении. Таким образом, двое смотрят друг другу в глаза, читая эмоции. В оранжево-алых глазах виден чистейший огонь, загоревшийся после обманно-победного хода. В бордовых глазах же ощущается сладко-приторный вкус радости: его снова прочитали и обошли. Ухмылки на лицах говорят о том, что двухминутный бой окончен, однако, острые сабли, что находятся ещё в воздухе и не престают быть скрещенными, твердят об обратном. Занятно, что оба не сдаются, при этом каждый признавая своё поражение и победу, думают, что закончили. Возможно, оба надеются на какой-нибудь интересный, новый трюк, что позволит им сражаться дальше, не опуская носы клинков в пол. Хочется дальше совершенствоваться за счёт приёма, защиты и взаимных атак друг на друга, ведь только так, можно понять проколы в общих движениях. Но всё же, в конце концов, всё рушит одна фраза: — Хороший бой, — светловолосый произносит это легко, точно так же как и опуская свой клинок. — Спасибо за работу, Камадо. Явно оставаясь не до конца удовлетворённым от битвы, парень с бордовыми волосами лишь кивает, попутно опуская свою саблю. Теперь нужно совершить одно конечное правило фехтования* — пройти два шага спиной друг от друга, повернуться лицами и поклониться в знак благодарности. Но только делая один шаг друг от друга, один из них резко разворачивается, направляя свою саблю на оппонента, который сделал ещё полшага вперёд. — Не ты ли мне говорил, что нужно слушать шаги, определяя, будет ли нападение со спины и соблюдать правила? — подобно молнии, Камадо останавливается, оставляя левую ногу чуть позади, а после чего-то выжидая. Парень говорил медленно и тихо, размеренно, словно считая секунды. Из-за этого, кажется, огонёк теперь ощущался и в парне со шрамом на лбу, словно он загорелся по цепной реакции. Немного напряженная ситуация царила из-за неправильного жеста светловолосого и смешанной реакции. Хотя, ученику с бордовыми волосами теперь стало ясно, что не он один чувствовал незавершенность боя. — Не позволяй огню потухнуть, — слишком громко, отчётливо и довольно говорит Ренгоку. Видимо, разделялось не только чувство незавершенности боя, но и огня внутри. И поэтому так неожиданно перенося весь свой вес на левую ногу, разворачиваясь только корпусом, резко замахиваясь левой рукой, рассекая воздух локтем, а после немного тяжелой саблей, Камадо совершает новый трюк. Новый трюк, который придумал за последние полминуты. Новый трюк, которым поставил бывшего победителя в безвыходную ситуацию. Выиграл манёвром хитрости. — Возможно, я не так опытен в бою по силе, но если дело касается хитрости… то, прости, но ты первый, кто начал такой бой, — останавливая клинок возле шеи Ренгоку, парень буквально ощущает спиной, как клинок того находится позади, упираясь в белую рубашку. Но шея хрупче, чем спина, а ещё можно одним рывком снести её. Исходя из этого, если бы это была настоящая битва, то друга-соперника уже не осталось бы в живых. — Я не зря не возвращал саблю в правую руку, тебе, наверное… — Мне очень неловко прерывать вашу легендарную битву, но я вынужден кое-что сказать, — ещё одна светлая макушка появляется в проёме входа в клуб фехтования и от носителя светлых волос явно хлещет недовольной энергией (это можно было понять по его недовольному тону голоса). И уже точно зная, кому этот скептический голос принадлежит, оба лучших ученика одновременно поворачивают головы на него, замирая в ожидании следующих слов. Агацуму, держащийся двумя ладонями за проём и сузивший глаза, словно осуждающий такую растрату сил (растрату сил на махание клинками, а не флиртование с девушками), довольно отстранённо продолжает: — Хашибиру снова за своё, но в этот раз он прокричал, что… — Ни слова больше, Агацуму! — звонко и резво произнёс тот, в чьём сердце пуле зажигается ещё один поток пламени. А это означало лишь одно: две звонко падающие на деревянный пол сабли и моментально быстрый бег в сторону выхода из мини-зала.

***

И вот уже нагоняя Хашибиру в школьном коридоре без боковых выходов, Ренгоку почти переходит на шаг, не сомневаясь, что точно поймает хулигана снова. Спокойный выдох и яркая улыбка посещают его, когда напротив всё ещё убегающего нарушителя, появляется второй «полицейский». Парень был одет опрятно, на удивление, даже рубашка была сегодня выглажена и заправлена в штаны. Но его выдавало «пузо», которое было как у беременных женщин, вот только плода там не было. — Зачем ты это делаешь, Хашибиру, — задаётся вопросом Камадо, явно ожидая хоть какого-то вразумительного ответа. — Зачем ты постоянно воруешь пирожки со столовой? Хашибиру остановился, оглядываясь назад, понимая, что снова пойман. Поворачиваясь обратно к Камадо, он расплывается в самодовольной улыбке. — Логично, что их много и они вкусные, потому и не ворую, а одалживаю их в свой желудок, — парень с тёмными волосами и синим отливом на концах, говорил так, словно его это совсем не волновало, ведь выглядело как что-то вполне разумное. Его глаза сверкали непонятно от чего, но это была явная радость, смешанная с удовлетворением и недовольством. — Хашибиру, так нельзя, пойми! — совершенно непринуждённым радостным голосом произносит Ренгоку, смотря в одну точку. — Ты подумал, как будешь возвращать долг? Вопрос ставит темноволосого в явное замешательство, почти в ступор, но тот, как лёгкий человек, совсем без каких-либо скрытых желаний отчеканивает: — Э-э-э… та какая разница, главное, что я поем, а там уже… — Прости, что перебиваю, но это неправильно! В первую очередь, нужно думать о других! — весело заявлял всё тот же Ренгоку, смотрящий в одну точку. Смотря на то, как подступает, нет, даже подкрадывается Камадо, Хашибиру делает два шага назад, разворачиваясь к светловолосому. — Так я подумал: меньше съедят — больше похудеют, — оценивая взглядом огненноглазого, темноволосый следит за его застывшим взглядом, направляя свой туда же. В пустоту. — И куда ты уставился, там же ничего нет? — В сторону нашего с Камадо обмана, Вор-Булок, — теперь, смотря на непонимающего парня, Ренкогу просто складывает руки на груди, позволяя парню с бордовыми волосами захватить со спины хулигана, заламывая тому руку.

***

— Знатно он погонял нас, — откусывая онигири с тунцом, Камадо, размышляет в слух, как бы пытаясь поддержать разговор. — Зато друзья-спасители-булок были снова задействованы, — шагая в одну ногу с другом, оставляя школу позади, поднимает кулачок и ярко улыбается светловолосый парень с оранжево-рыжеватым отливом на концах. Его это правда радует и воодушевляет. — Что правда, то правда, — заключает парень с цветом глаз камня шпинель, увлекаясь просмотром содержимого онигири. Следующие пару минут ходьбы проходят в полной тишине. Один из парней увлекся едой, второй же просто шёл, размышляя о чём-то, пока размышления не стали звуковыми: — Камадо, — вдруг резко останавливаясь, произносит Ренгоку. Из-за чего парень, который поместил в рот последний кусочек своей еды, оборачивается назад, делая взгляд полного внимания. Дует ветер. Приятный, чуть прохладный лёгкий ветерок, заставляющий несколько локонов длинных светлых волос отлететь немного назад. Где-то в траве стрекочет кузнечик, нарушая очередную тишину, а в воздухе почему-то пахнет горелым. Словно какое-то поле горело вплоть до вечера, а когда солнце стало садиться, остался только запах. — Спасибо, что стал моим другом, Танджиро Камадо. А в воздухе стало отчего-то тепло. Словно какой-то непонятный огонь возродился, и весь холод, что когда-либо существовал мигом исчез.