our summer

У Чонгука перед глазами – расплывающаяся картинка с чужим смуглым плечом, по которому вниз льется вода. Тонкие прозрачные струи холодят кожу, всю в черных тату – сумасшедшая смесь тонких кружев, крыльев ворона и цветочных теней – распаленную их общей страстью. Хочется опустить на нее свои губы, лизнуть языком, присосаться, пометить, укусить так сильно, чтобы ее обладателя прошило секундной вспышкой боли, которая затем потонула бы в наслаждении, таком плотном, что сердце скоро не выдержит и остановится. Но омега не делает этого, вместо своих желаний запрокидывает голову назад, встречаясь мокрым затылком с кафельной стеной, на которой собрался холодный конденсат, и шипит, самому себе зажимая губы дрожащей ладонью, пока чужие сильные пальцы сжимают кожу на его бедрах с той самой грубостью, что смешивает нежность и силу в невообразимо прекрасный коктейль. К нему прижимаются спереди, соединяя груди, целуют в скулу, а затем – в ключицу, и одновременно с этим не перестают двигаться внутри податливого, доверчиво принимающего в объятия тела, делая ритмичные короткие толчки, которые всегда обоих к экстазу приводят быстро. Член омеги, до безумия напряженный и горячий, подрагивает от нетерпения и контраста температур, когда на него попадают холодные капли, устремляющиеся вниз из душевой лейки. У него под глазами от этого взрывы ослепительно-яркого, а в горле – задушенные стоны. Им нельзя быть громкими здесь. - Ты скоро, маленький? – от этого заботливого голоса Чонгука еще больше кроет, хочется сделаться покладистым и беззащитным, довериться в руки своему альфе и больше те никогда не покидать, засунув в зад гордость, силу и независимость. Он ластится, обнимает крепче за шею, прогибаясь в пояснице так сильно, что кафеля за спиной касаются теперь лишь затылок и задница, половинки которой зафиксированы и разведены в стороны, чтобы облегчить проникновение. Скрещивает на чужой пояснице свои щиколотки и скулит, не в силах сдержаться. Блять, блять! Его руку убирают настойчиво от лица, а затем притягивают за затылок, чтобы поцеловать. Губы тут же распахиваются, а влажные языки встречаются с такой страстью, будто неимоверно друг по другу успели соскучиться. У альфы в груди рокотом возносится рычание, и стой сейчас Чонгук на своих двоих, от этой мощной вибрации напротив себя свалился бы перед ним на колени. Хорошо, что его все еще надежно держат одной рукой, даже темпа при этом не сбавив. От осознания чужой силы омегу коротит, и тот начинает буквально метаться, задыхаясь, все его мышцы напрягаются, пальцы на ногах поджимаются, и спустя мгновение весь он погружается в яркую нирвану, изливаясь себе на живот. - Тэхён… - выходит мягко и тихо уже после, когда его губы становятся свободны, а альфа, еще крепче прижимая к себе, начинает выцеловывать ему шею, срываясь на бешеный темп с сильными толчками внутрь разнеженного нутра. – Тэ… Альфа достигает оргазма спустя буквально минуту, замирает, лбом вжимаясь в изгиб чужого хрупкого плеча и дыша тяжело. Чонгук перебирает его мокрые мягкие волосы на затылке, похожие на блестящих змеек. Они какое-то время молчат, не двигаясь, все еще крепко друг к другу прижатые. Тэхён даже не потрудился из Чона выйти, и всем собой до сих пор ощущает маленькое тело своего омеги на себе – как тот дышит и мелко дрожит, пропуская сквозь себя эхо ушедшего наслаждения. Оба чувствуют, как из расслабленных мышц прохода начинает тяжелыми каплями вниз падать горячее и вязкое, тут же смываемое водой. С тем, чтобы убрать следы спермы, у них проблем нет… но вот запах, что в тесной душевой в себе намешал ароматы муската и арбуза, явно кого хочешь сразу натолкнет на определенного рода мысли. Ну, что поделать, с этой чертовой душевой в студенческом общежитии у каждого из них двоих существуют стойкие воспоминания. Она – то самое место, где всегда можно было обнажить тщательно скрываемое при посторонних глазах влечение, поддаться искушению ослабить путы собственного контроля, насладившись чужим запретным запахом… И когда Тэхён этим утром, уйдя в душ, вдруг позвонил оттуда Чонгуку и сказал, что в лучших традициях низкосортного порно забыл полотенце, омегу как будто накрыло. Полотенце он, к слову, так Киму в душ и не принес. Зато принес себя, уже полувозбужденного, с горящими румянцем щеками и яркими угольками голодно блестящих глаз. А Тэхён, в общем-то, отсутствию полотенца не очень и расстроился.

***

Вторая смена в детском лагере закончилась вчера, а сегодняшним утром автобус вместе с возбужденными из-за прощания детьми привез их обратно в Сеул. Лето подходило к концу, занятия в университете должны были начаться уже на следующей неделе, но в общаге из студентов ровным счетом пока никого еще не было. Сосед Чонгука, парень-бета по имени Югём, еще не вернулся с каникул, и когда тот появится, омега не знал. Такая же ситуация обстояла и у Тэхёна – его сосед-альфа улетел на лето в Штаты покататься на серфе, и обратный рейс на самолет у него все откладывали. - Если мы сегодня останемся спать у меня, бедняга Югём может вернуться и застать то, что ему заставать не стоило бы, - задумчиво бормочет Чонгук, кривя губы. Они тем временем уже одетые находятся в комнате омеги, пытаясь высушить волосы полотенцами, потому что фен, закопанный у кого-то из них на самом дне сумки, искать очень лень. Одежда липнет к коже, потому что в душе они так ничем и не вытерлись, но этим фактом никто не расстроен. - Аналогично, - пожимает плечами Тэхён. – К тому же, если мой сосед увидит тебя без определенного минимума одежды, я вынужден буду убить его и закопать под окнами. - Дикарь, - вздыхает Чонгук, закатывая глаза и всем своим видом стараясь изобразить недовольство, но его мгновенно раскусывают, ловят уже собравшегося удрать омегу в сильное кольцо рук и начинают смотреть пристально. Совсем немного времени успевает пройти, и губы омеги начинают дрожать в предательской улыбке, а глаза – сощуриваются, как у довольного жизнью кота. – Отвали, Ким! У омеги удар поставлен отлично – уж кто-кто, а Тэхён это узнать успел еще как! Но в такие вот моменты Чон бьет его, как истинный представитель слабого пола – шлепает раскрытыми ладошками по сильной груди, заставляя ту сотрясаться от добродушного смеха. Альфа притирается к нему, целует за ушком и дышит в шею теплом. - Поехали ко мне? - Ч-Что? Тэхён отстраняется, чтобы заглянуть омеге в глаза своими, хитро-блестящими, в уголках которых собрались морщинки-лучики, они большого и грозного альфу делают особенно похожим на беззаботного мальчишку. Вот только Чонгук все еще чувствует мужественную силу рук, в которых находится, и тело омеги настолько расслабляется в них, что разум готов согласиться на что угодно. - Я уже говорил, что родители на окончание школы подарили мне квартиру. Она рядом с универом, можно даже пешком дойти. И там много света… я обычно использую ее, как студию, когда работаю над серьезными проектами, там мало вещей, но… - Предлагаешь мне пожить у тебя? – у омеги этот вопрос вырывается как-то сам и торопливо сменяется тонким нервным смешком. Тэхён на это просто пожимает плечами. - Со мной, - только лишь исправляет и улыбается. – Так что скажешь? - Ты же не отстанешь, пока я не соглашусь, да? – вздыхает наигранно, и, получив тут же подтверждающий кивок, становится на носочки, чтобы обнять Тэхёна за шею и скрыть от того губы, разъезжающиеся в широкой улыбке. – Ладно, хрен с тобой... но только пока не начнется учеба! - Еще чего, - бурчит себе под нос альфа. - Ты что-то сказал? - Еще бы! – исправляется тот. – Полностью согласен с тобой, ягодка! Так, где там твои вещи? Ты ведь ничего еще распаковать не успел? Давай их сюда – и погнали!

***

По пути в квартиру Тэхёна они заруливают в прачечную и стирают там все свое шмотье, за долгие шесть недель в лагере успевшее несколько раз умереть и переродиться. Затем закупаются необходимыми продуктами в милом круглосуточном магазинчике, расположенном на цокольном этаже жилого комплекса, где оба на кассе стоят и на пару краснеют, пока старушка-хозяйка, пробивающая их товар и знающая альфу, причитает о том, какая красивая из них двоих вышла парочка и какими милыми должны получиться у них детишки. - С этим лучше не затягивать, - бормочет она, нарочито медленно перекладывая их покупки, - сейчас молодежь моду взяла жить для себя да строить эту свою карьеру… тьфу! А семья как же? Не понимают, где настоящее счастье! А ты, - обращается к Чонгуку, у которого вместо щек уже два спелых арбузика, как раз под стать природному запаху, что от смущения становится все острее ощутим, - смотри из рук такого альфу не упусти, потом всю жизнь будешь локти кусать! Тэхён – прекрасный молодой человек! Всегда со старшими вежливый и никогда в помощи не откажет, а еще такой талантливый! – указывает на стену за своей спиной, - смотри-ка, какую красоту мне подарил на восьмидесятилетие, я ее всем своим знакомым показала! Чонгук отвлекается от хальмони, смотрит на стену, где на ее ровной поверхности изображено светло-голубое небо с белоснежными перьями облаков, а под ним – бесконечно-бирюзовое море. - Пляж острова Чеджу, - объясняет Тэхён, склоняясь к нему и шепча в самое ухо, - она как-то рассказывала, что там прошла ее молодость. - Красота какая, - не может сдержаться и в сердцах произносит Чонгук, разглядывая картину. Он думает, что заходить теперь в этот магазинчик будет частенько.

***

- Тэ… это просто… - У Чонгука с плеча плавно съезжает лямка рюкзака, которую тут же заботливо подхватывает чужая рука, не давая ноше упасть на пол в коридоре. А омега, кажется, этого даже не замечает, лишь торопливо освобождается от кед, попеременно наступая на пятки носками и идет, как загипнотизированный, вперед. А перед омегой – небо. Оно и только оно – все, что видно из огромного окна, занимающего всю стену в комнате, служащей одновременного гостиной и спальней. Только вот мебели в комнате нет, вместо нее – футон в самом углу с грудой одеял и подушек, сложенных рядом, и мольберт на высоких ножках. Холст, стоящий на нем, завешен плотной тканью белого цвета, на полу небрежно разбросаны листы испачканной разноцветными кляксами бумаги (видимо, чтобы ничего не запачкать), а еще – тюбики с масляной краской и разномастные кисти. - Вау! – завершает-таки свою мысль омега, останавливаясь у самого окна. Глаза его светятся детским восторгом, пока он следит за тем, как по небу в головокружительной высоте бегут облака, подгоняемые циклоном. Скоро, наверное, пойдет дождь. Тэхён сваливает их сумки с себя в свободный угол комнаты и подходит к Чону, обнимая того со спины, улыбается, пряча эту улыбку в мягких темных завитках своей пары и старается не задохнуться от мыслей о том, сколько раз позволял себе слабость представить подобное – Чонгука рядом с собой в своей… нет – в их квартире. И вот они здесь… - Небо – моя вторая любовь, - хмыкает, прижимая поближе свою маленькую драгоценность и глубоко вдыхая свежий запах омеги. - А какая первая? – спрашивают тут же альфу, заставляя тихо рассмеяться. - Вспомни, что я променял этот вид на три года жизни в общаге рядом кое с кем, и подумай еще раз, ягодка. Чонгук копошится и в итоге поворачивается к Тэхёну лицом, поднимает руки, вплетая в его волосы свои пальцы. - И я тебя, - произносит тихо-тихо и смущенно улыбается, прежде чем зарыться лицом в мягкость чужой футболки на груди. - А ну повтори, Гук-и, - тут же вздрагивает альфа, пытаясь омегу от себя отстранить, чтобы тому заглянуть в лицо. – А то я не расслышал… - А все, а поздно! – ну да, поздно – Чонгук успел включить стерву, а значит, лавочка прикрыта на неопределенное время, увы! – А раньше надо было! – И щипает альфу за бок, заставляя согнуться из-за щекотки, которую тот не переносит. - Снова с огнем играешь, ягодка, - шипят ему. Впрочем, Чонгуку нестрашно, тот уже давно успел отбежать к дверному проему, что разделял комнату с прихожей и кухней. Да и, случись что, Чон и люлей альфе прописать сможет здоровских… - Напугал ежа голой жопой, - закатывает тот глаза. - Мою жопу не боятся, ей восхищаются! - Чонгуку от возмущения, написанного на лице явно уязвленного альфы, становится смешно до колик в животе. - Это кто тебе такое сказал, Ким? В лесу нашел ежа-извращенца? - Шутки у тебя, ягодка, сегодня тупые. - Ну так учусь у лучших! Они смотрят друг на друга несколько секунд, а затем начинают заливисто хохотать, каждый привалившись к ближайшей стене. Да уж… кажется, выходные их ждут очень интересные…

***

Тэхён крадет у Чонгука все его сумки. Серьезно. Пока омега быстренько отлучается в ванную по своим делам, Ким просто забрасывает все его вещи в тайную кладовку у входной двери, которую незнающий человек никогда в своей жизни заметить не сможет, и принимается терпеливо ждать. Ждать приходится недолго, и вскоре… - Твою мать!!! КИМ! А Тэхён что? Тэхён ничего. Он тут вообще не причем. А в чем, собственно, дело-то заключается? Не-не, он не в курсе, это у Чонгука в голове тараканы снова устроили хоровод, а альфе теперь тут страдай, отдувайся за тусовку, на которую его даже не пригласили… Ребра после урагана «Выбешенный Чон Чонгук» еще долго будут болеть, но альфа не жалуется, лишь сидит и с довольной лыбой пялится на своего бойфренда, который, утопая в его одежде, стоит к нему спиной на кухне и с видом нахохлившегося воробья что-то готовит. Но согласитесь: так же лучше! Стройные ноги омеги с нежными икрами и аппетитными бедрами обнажены из-за свободных черных шорт фирмы Adidas, белые носочки на стопах приспущены к щиколоткам забавными гармошками, а белая футболка, которая даже для альфы всегда была великовата, узлом завязана на тонкой талии и просто идеально спадает с хрупкого плеча. Тэхён залипает на острый выступ чужой лопатки справа. Ему хочется поцеловать омегу там прямо сейчас, губы буквально огнем горят… Но он теперь наказан. - У меня даже зарядки нет, чтобы телефон зарядить, - бурчит Чон, с большим усилием, чем необходимо, нарезая овощи для салата. - От гаджетов люди тупеют, ягодка, - невозмутимо отвечает омеге Тэхён. И тут же получает в лоб кружочком морковки. – Уф… какой же ты у меня, все-таки, садист. Знаешь, а ведь насилие – не выход… - Выход, еще какой выход, - цедит Чон, поворачиваясь к альфе с широкой улыбкой, написанной на лице. С ножом, все еще зажатым у него в руках, картинка выглядит весьма пугающе, Тэхён даже сглатывает, не решаясь больше возражать своей второй половинке. – И выход этот для кое-кого может оказаться вперед ногами, милый. - Понял, любовь моя, ты как всегда у меня прав… только нож положи, ладно? Чонгук невозмутимо ведет темной бровью, прежде чем отвернуться и снова приняться за готовку ужина. Тэхён, все же, подходит к нему, надеясь, что буря стихла. Удовлетворяет свое желание, быстро и сухо целуя омегу в голую спину, а затем тоже берется за ужин – в конце концов, безделье ему тут точно никто не простит.

***

Обед незаметно становится ужином, потому что, когда они заканчивают с готовкой, на часах уже восемь вечера, и солнце тяжелым красным шаром зависает над самой кромкой горизонта, готовясь с минуты на минуту поджечь город под собой. Небо снова притягивает Чонгука. Омега не может от того оторваться и смотрит в окно, широко распахнув свои и без того большие глаза, в которых сейчас отражаются все вечерние краски. Тэхён тоже не может оторваться и смотрит… на человека, которого любит и любил уже долгое время, и в сердце у альфы тоже все эти ослепительно-яркие краски разливаются лужами, образуя собой непередаваемо глубокий океан, и глубина эта много больше даже, чем Марианский желоб*. У Тэхёна в квартире вместо телевизора оказывается проектор, по которому они запускают какую-то глупую мелодраму, вот только никто из них ту начать смотреть даже не старается. Закат куда интересней – из огромных окон квартиры следить за сменой красок на небе оказалось ошеломляюще, не зря Тэхён так любил искать вдохновение и писать свои картины именно здесь. Голубой сменился лиловым, затем красно-розовым, из него плавно перешел в персиковый, к низу разгорающийся ослепительным пожаром душного летнего заката, и жар этот все больше раскалялся, являясь прощанием солнца, а затем… ночная тьма спустилась сверху, будто пролилась на город из самого космоса, запустила под озоновый слой свои тени, накрывая небо тяжелым занавесом. Снизу в окнах домов и на улицах смело зажглись миллионы… нет – миллиарды огней, казавшихся теперь олицетворением самой жизни и заставляющих сердце замирать в трепете. Огни сражались с темнотой, одерживая над той сокрушительную победу. Ночь за ночью, это продолжалось. - Звезд не видно, - вздохнул Чонгук, наконец, отвлекаясь от занявшей его очень надолго картинки, и смотря на Тэхёна, который сам вдруг дернулся, будто выходя из дремы. - Мы недостаточно высоко для того, чтобы видеть их – мешают городские огни, - объяснил альфа, бросая взгляд в сторону открытого окна. – Но если подняться на крышу… - Как-нибудь сделаем это? – глаза омеги загорелись, будто те самые звездочки, которые тот так хотел увидеть, и сердце альфы растаяло при виде этого. - Конечно, ягодка, - согласился он. – Но не сегодня: ветер снаружи слишком сильный, и вскоре передавали осадки. Как будто в подтверждение словам альфы, беззвездное небо вдруг вспыхнуло, и пятно белого света на короткое мгновение озарило километры пустоты над городом. Следом за зарницей не задержался и оглушительный громовой раскат, приведший за собой первые крупные капли дождя. Тэхён торопливо поднялся и захлопнул створку окна, которую они до этого распахнули, чтобы впустить в квартиру немного свежего воздуха. На полу, все же, успели появиться мокрые холодные следы забравшейся в комнату непогоды. Они намочили листы бумаги, разбросанные кругом, приклеив те к ламинату, и окропили лицо альфы, заставив того недовольно поморщиться от внезапной возможности умыться. Чонгук только посмеивался, смотря на то, как Ким трясет своей лохматой головой, стараясь избавиться от воды. Ну конечно, полотенца же в их двадцать первом веке пока не придумали… - Смешно ему, - буркнул альфа, будто бы оскорбившись, но улыбку в его голосе распознать для омеги большого труда не составило. Фильм на проекторе тем временем закончился, и по стене снизу-вверх белой лесенкой побежали титры. Тэхён отвлекся на это, повернув голову к стене, пару секунд он следил за нескончаемой вереницей слов… а затем мягкая улыбка растянулась на его полных губах. Он протянул руку растерянному Чонгуку, который все это время продолжал сидеть на полу, сложив ноги по-турецки, рядом с пустыми тарелками, из которых они ели ужин. - Что ты задумал? - Просто мысль одна пришла в голову, - пожал плечами Тэхён, улыбка и не думала никуда пропадать с его лица. – Это просто ужасно, Гук-и, но мы с тобой так и не сделали в лагере кое-что очень важное. - И что же это – очень важное? – омега усмехнулся, приподняв бровь, но все же принял руку Тэхёна и легко поднялся с пола благодаря силе альфы. Его тут же притянули к себе и пару раз качнули в объятиях, заставив переступить с ноги на ногу. - Мы так и не потанцевали под медленную музыку на вечерней дискотеке, - с серьезным видом поведали ему, заставив нахмуриться. - Оу, - Чонгук поджал губы, решив подыграть. Его руки уже давным-давно нашли свое место на чужих широких плечах и принялись выводить там узоры. – Ты прав, это… серьезное упущение. - Нужно как можно скорее его исправить, пока Небеса нас не покарали, - зашептал Тэхён ему на ухо, и Чон от этого и от легкой щекотки, посылаемой на нежную кожу теплым дыханием, не выдержал и тихо хихикнул. - Как скажешь, Тэ. Получив согласие, альфа мягко закружил его по пустой комнате, уверенно направляя и позволяя следовать за собой. Чонгук доверчиво прильнул к нему, удивленный тем, каким Тэхён оказался хорошим танцором, и чутко проникся медленным ритмом. Песня внезапно показалась очень трогательной и берущей за душу, и омега вдруг почувствовал слезы, подступившие к горлу, от них зачесалось в носу, и он поспешил уткнуться тем в чужую грудь, прячась, как маленький. Тэхён ничем это не прокомментировал, лишь прижал теснее к себе, замедлив движения. Песня тем временем подходила к концу, и вскоре последняя ее нота прекратила свое звучание, сменяясь тишиной. Дорожка титров оборвалась, проектор отключился, погружая комнату, в которой не горело ни одной лампочки, в матовую темноту. Последовал шумный выдох, никто из них так и не понял, кому именно тот принадлежал. Затем – шелест одежды, который рождался под пришедшими в движение руками. Лица потянулись друг к другу, будто магниты, без слов встретились, сначала столкнувшись носами, а затем – мягко соединив уже и губы. Снова выдох… еще один - следом. В выдохах этих смешались тяжелые нотки муската и свежая арбузная сладость. Губы становятся настойчивее, распахиваются, зубы неуклюже сталкиваются, заставляя рассмеяться, а пальцы уже нетерпеливо цепляются за ткань, стягивая с тел мешающую одежду и бросая ту, куда придется. Чонгук снова чувствует за спиной ровную поверхность стены и задыхается от дежавю. Снова они делают это в той же позе, что и утром, вот только теперь сверху не льется вода (вместо этого она барабанит по стеклу за окном), а тихими им быть вовсе не нужно. И потому, когда Тэхён проникает в него пальцами, омега не сдерживается и громко стонет прямо ему на ухо, пуская по сильной спине толпы сладких мурашек. Его ноги крепко сцепляются на чужой пояснице, а спина выгибается, толкая бедра навстречу желанным касаниям, заставляя Тэхёна проникнуть глубже. - Не порань себя, ягодка, - голос Тэхёна, хоть и пропитан нежностью к возлюбленному, все равно ощутимо звенит от нарастающего накала, а Чонгук кусает себя за губу, чувствуя, как смазка начинает просачиваться и стекать по чужим пальцам прямо на пол. - Мы д-делали это у-утром, - бормочет он, чувствуя на языке привкус железа из-за того, что, видимо, прокусил кожу. Он всхлипывает, после чего мажет губами по плечу альфы, целуя расписанную чернилами кожу, как и хотел раньше. Несмотря на его слова, пальцы продолжают терзать вход мягкими осторожными толчками, рождая приглушенные хлюпающие звуки и пуская по телу волны нестерпимого жара, смешанного с удовольствием, порция которого пока еще недостаточна для того, чтобы утолить возникшую жажду. – Т-Тэ, я больше не могу! Зарница снова прошивает собою ночное небо, на секунду в комнате становится так светло, будто наступил день, и Чонгук отчетливо видит напротив лицо своего альфы, его блестящие от их смешавшейся слюны губы и горящие желанием темные глаза, в которых зелень и янтарь затерялись в кромешной тьме, за чем-то первобытным и диким… но даже эти инстинкты, даже сильнейшая нужда в чужом теле не позволяют Тэхёну сорваться, набросившись на омегу, как на свою добычу. Он с Чонгуком никогда не слетит с катушек, никогда не отпустит тормозов, потому что Чонгук для него – драгоценен. Потому что любовь всегда будет намного сильнее похоти и желания обладать. И то, что происходит между ними по ночам, каким бы безумным и диким не казалось со стороны, под простое слово на букву «с» никогда не попадет. Только «любовь», с самого первого их поцелуя и до бесконечности – только она. - Люблю тебя, Т-Тэ, - и это рождает улыбку на губах напротив, это побуждает поцеловать омегу с особой нежностью, выдохнуть мягко в ответ: «Люблю тебя, ягодка», - прежде чем толкнуться вперед, осторожно соединяя их тела. Снова как раньше, но уже – поразительно иначе. Доверчиво и нежно, на сильнейшем контрасте с непогодой, разыгравшейся за окном. Громовые раскаты помогают в себе спрятать обоюдные стоны, воздух становится разряженным, и электричество начинает бить по коже микро-разрядами. Чонгуку, прижатому к стене на весу, непередаваемо хорошо, так, что даже плохо. Он чувствует, как распадается на атомы, как разбивается о наслаждение, с которым встречается каждый раз, стоит только своими уже изрядно дрожащими влажными бедрами поймать очередной сильный толчок. Их кожа встречается со шлепками ритмично, и звуки эти пьянят, заставляют омегу жмуриться, впиваясь ногтями в голую спину и чертя по той вертикальные полосы. Тэхён ловит его губы своими губами, в ответ те покусывает, но все еще следит за тем, чтобы ненароком не сделать больно. Он заполняет омегу собой – и в прямом смысле, и в переносном, Чонгук в нем весь до последней капли своей растворяется, теряется, задыхается… И стонет гортанно родное имя на моменте оргазма, как будто бы тонет, беспомощно хватая воздух не слушающимися губами, которые неустанно целуют. Тэхён не перестает двигаться, ловя каждую сладкую судорогу хрупкого тела, а затем, сам все еще болезненно возбужденный, выходит, но Чонгука не выпускает из рук, вместо этого шагает с ним в сторону футона и осторожно кладет в мягкое гнездо из одеял и подушек. Распаленная и болезненно чувствительная кожа омеги встречает приятную мягкость, и Чонгук улыбается, протягивая руки к возвышающемуся над ним альфе, чтобы принять сильное тело обратно в свои объятия, принять его всего и снова превратиться с ним в единое целое. Тэхён приникает к нему, снова толкается глубоко внутрь, придерживая одной рукой за бедро, водит губами везде, до чего способен дотянуться, задержавшись особенно на груди, чтобы поиграться с соском и Чонгука этим довести до жалобного писка. Он неустанен, он голоден, потому что такое – впервые. Впервые он привел Чонгука домой, а тот согласился быть рядом и принял заботу о нем. И Тэхён будет заботиться о своем омеге, как и положено альфе, он никогда его не оставит, защитит от всего и ни за что не отпустит. - Я так сильно люблю тебя, Гук-и, - шепчет напротив чужих сладких губ, трогательно-выпяченных в ожидании очередного поцелуя. Омега устал, но все еще жмется ближе, все еще встречает каждое его движение и вскрикивает время от времени, путаясь пальцами в курчавых темных волосах альфы. Такой красивый, такой его. - Т-Тэ… - Чонгук и рад бы еще что-то сказать, но не может – его опять накрывает, и он кончает уже насухую, сводя брови и запрокидывая руки кверху, чтобы вцепиться в подушку. Тэхён устремляется следом за ним.

***

Альфа смешно морщит нос, выпутываясь из царства Морфея как и всегда с большой неохотой, но когда по рецепторам бьет стойкой смесью запахов муската и арбуза с легкой примесью краски, желание спать резко испаряется, а ресницы трепещут. Он пытается пошевелиться, но понимает, что от чего-то сделать этого не может, и распахивает глаза. - Привет. Чонгук, сидящий у Тэхёна на обнаженных бедрах, к счастью, уже одет, и довольно ему улыбается. А в руках у него почему-то… - Ягодка, ты чего делаешь? Омега пожимает плечами и возвращается к своему занятию, склоняясь над альфой. Кожу Тэхёна холодит мокрым кончиком кисти, и тут он опускает взгляд на свое тело, а затем – начинает смеяться, заставляя Чона сверху на нем недовольно вскрикнуть из-за внезапной тряски. - Ты испортил мой рисунок, Ким! – возмущается он, тыкая альфу под ребра. – Ну вот… я, вообще-то, старался! Альфа еще раз оглядывает старания Чонгука: все его татуировки, выполненные мастером исключительно в черном цвете, теперь пестреют яркими красками найденной где-то Чонгуком гуаши. Что ж, холст на мольберте занят, и омега, видимо, нашел для своего творчества не менее удачное место. - Да в тебе скрывался настоящий талант, ягодка, - Тэхён все еще посмеивается, кладя ладони Чонгуку на бедра и подаваясь вверх за поцелуем. - Чего это ты удумал? – встречают его с уже ставшим родным недовольством. – Ты, вообще-то, весь в краске. Еще запачкаешь мне всю футболку. - Так она же все равно моя, - замечает Тэхён. - Все твое – мое, - Чонгук широко улыбается. – А все мое – тоже мое! - А сам ты – мой, - не теряется ни разу Тэхён и, пользуясь тем, что Чонгук на мгновение отвлекся, резко садится, обвивает руками стройную спину и, невероятно довольный собой, все же, целует. Последующий за этим вопль недовольного Чонгука ни капли не портит ему настроение.

***

Несколько последних дней их каникул проносятся, словно по щелчку пальцев. Их будто сметает неожиданно ставший холодным ветер и смывают задержавшиеся над Сеулом дожди. Завтра уже начинаются занятия, а сегодня у Чонгука с Тэхёном последний день, чтобы подтвердить, что следующий семестр они так же будут пользоваться общежитием. Сосед Чонгука уже успел позвонить омеге дважды, спрашивая, когда того ждать, на что Чон лишь закусил губу и взволнованно взглянул на Тэхёна, не слышащего чужой разговор. Чонгуку не хотелось никуда уходить. Эти дни, проведенные с Тэхёном в его квартире… дома… для омеги оказались наполнены таким счастьем, какое он никогда еще в своей жизни не чувствовал. Добровольно то оборвать он был не в состоянии, и от этого на душе становилось паршиво. Черт бы побрал его и его дурацкий характер, который раньше сказал омеге не принимать приглашение Кима на совместное жилье. Из-за этого Чонгук вместо того, чтобы наслаждаться последними часами нахождения рядом с альфой, в расстроенных чувствах выскользнул из квартиры и спустился на улицу, где рядом с жилым комплексом располагалась детская площадка. Он присел там на качели и, оттолкнувшись ногами, стал слабо раскачиваться под тихий скрип цепей. Ветер принес за собой несколько пожелтевших листьев, бросая их на землю. Чонгуку от накрывшего отчаяния захотелось выбросить себя. А еще – жалко расплакаться. Кажется, вот и заканчивается их лето… - Ты чего тут делаешь, ягодка? Я же тебя уже потерять успел! – донеслось до омеги взволнованное со стороны распахнувшейся подъездной двери. Тэхён быстро подбежал к нему, и Чон с удивлением обнаружил в руках у альфы свою легкую куртку. - Увидел тебя из окна… почему даже не оделся? – голос у Тэхёна обеспокоенно звенел, и Чонгуку от того, что послужил поводом для чужих переживаний, стало еще паршивее. Слезы сильней навернулись на глаза, и потому омега упрямо уперся взглядом Киму в живот. – Гук-и? Тэхён вздохнул, не добившись ответа, а затем быстро накинул на омегу куртку, заставив просунуть руки в рукава. Он присел на корточки напротив, поймал в ладони чужое лицо, несмотря на очевидное недовольство Чонгука, и покачал головой. - Что случилось, ягодка? – голос у альфы был мягким, Чонгук не сдержался и взглянул на него, роняя слезы на щеки, которые тут же стерли чужие теплые пальцы. - Ругаешься на меня, что я без к-куртки, а-а с-са-ам?! Тэхён хохотнул, когда омега соскользнул с качелей и торопливо обнял его, обхватив за спину и начав ту растирать. - Пошли-ка к нам домой, - попросил он. - Д-домой? – переспросил Чонгук, в глазах омеги, которые тот поднял на альфу, читалась ранимость. - Домой, Гук-и, - подтвердил Тэхён, не сдержавшись и целуя того в щеку. – Или ты думал, что я тебя отсюда отпущу?... Поэтому так расстроился, глупышка? – альфа тихо рассмеялся, потрепав Чонгука по волосам. – Я же тысячу раз тебе уже говорил, что теперь я твой, а ты – мой. - Говорил, - согласился насупленный омега. - Говорил, что я люблю тебя. - Говорил. - Говорил, что куда ты, туда и я. - Ну, допустим… - Какой же ты невыносимый иногда, господи… - Кто бы вообще… Закончить омеге так и не дали, поймав его губы и настойчиво те целуя, пытаясь в очередной раз показать упрямцу, что теперь между ними двумя расстояние – нечто несуществующее и непозволительное. И так будет отныне всегда, потому что альфа за это будет бороться… и, вообще-то, не сомневается, что Чонгук – тоже. - Идем домой, маленький, - зовет Чонгука еще раз, беря за руку и крепко сплетая их пальцы. Омега на этот раз не противится, шагает следом за ним. У него глаза опухли, а нос весь в соплях, щеки – красные. Но омега для Тэхёна все равно самый красивый, особенно в этот момент. Потому что тот, сжимая руку альфы в ответ, улыбается. Они уходят с площадки, скрываясь за дверью подъезда. Ветер на улице продолжает бросать на землю все новые желтые листья, безмолвно подтверждая тем самым: лето закончилось… «Наше лето закончилось», - думает Чонгук уже дома, сжимая в озябших руках чашку с горячим какао, которую тут же по возвращении всучил ему Тэхён. Омега делает осторожный глоток, и тепло оседает внутри, заставляя довольно мурлыкать. Он встречается взглядом с альфой, который у мольберта раскладывает инструменты в только ему самому известном порядке. Ким тоже ему улыбается, склоняя голову набок. – «Лето закончилось…» ...И так начинается Их осень.