В объятиях безумия

      Ада Руби была начинающей моделью, подающей большие надежды. Она была невероятно красивой: длинные белокурые волосы, всегда уложенные, всегда сияющие, ниспадали ниже изящных плеч; океанские бездонные глаза были ее главной изюминкой на обложках журнала; высокая, грациозная, ее фигура была воплощением утонченной элегантности, в ней каждый изгиб притягивалл взгляды. Ада была ангелом, но только лишь внешне: внутри царил настоящий хаос, дьявольская злость часто вырывалась наружу и обрушивалась потоком грубостей и криков на окружающих людей.       Люди, с которыми она работала, без всяких сомнений могли сказать, что Ада была копией матери. Разве что Эв Руби была самым настоящим деспотом, беспощадным, властвующим Люцифером, обжигающим холодным взглядом. Ада же — внезапный настигающий пожар, который затухает так же быстро, как и разгорается. Воистину, демоны.       Все догадывались, что Эв в полной мере управляла жизнью Ады. После первого развода она решила всячески использовать данные дочери для своей выгоды: так с малых лет Ада снималась для различных журналов мод; после, благодаря усердиям матери, она начала показываться на подиумах и стала не только главным представителем маминого бренда «Coeur de Rubis», но и приглашенным лицом других известных компаний.       Много кто завидовал Аде. Завидовали ее внешности, ее популярности и ее жизни целиком. Сама Ада, конечно же, гордилась проделанным путем. Она считала, что быть просто красивой — недостаточно. Главное, уметь пользоваться своей красотой. Этому ее научила мама.       Ада сидела на диване просторной гостиной, поджав ноги и спрятав лицо в коленях. Она нервно теребила фамильное кольцо на пальце, пока Эв Руби ходила из угла в угол, куря сигарету и разбрасывая фотографии.       — Все не то, все не то! Я прикончу Эмиля! Я сказала ему все проконтролировать!       — Эмиль здесь ни при чем, мамочка, — сказала Ада, громко сглотнув. — Просто Адриан… не хотел со мной фоткаться, вот и получилось так мало фотографий…       — Тогда чья эта вина, Ада?! — крикнула Эв, швырнув в нее фотографии, от чего Ада вздрогнула. — Почему мальчишка вел себя отвратительно? Я же тебе велела сделать по-другому!       — Я знаю, мама, но…       — Я велела тебе втереться в его доверие, Ада! — она закричала еще громче, бросив окурок в стеклянную вазу. — Ты должна была поймать его на крючок, должна была его соблазнить, в итоге мне сообщают, что он наорал на тебя при всех на площадке! Это вот так ты мне благодарна за то, что я сделала для тебя? Вот так ты выражаешь свою признательность мне, Ада?!       Ада еще больше сжалась, когда Эв подошла и схватила ее за волосы.       — Недостаточно одной внешности, идиотка! Сколько раз я тебе этого говорила?! Думаешь, Агрестов легко впечатлить милым личиком? Тупица!       Эв в гневе толкнула Аду и потянулась за еще одной сигаретой. Ада, упав на диван, с трудом подавила всхлип.       — Бесполезная девчонка. Сколько бы в тебя ни вкладывала, все бестолку. Что произошло на площадке? Что ты там устроила?       — Ничего, мамочка… Правда, ничего. Там просто была одна девушка, Адриан был настолько близок с ней, что я испугалась, что могу потерять его…       — Ты испугалась? Ты что, влюбилась?!       Ада снова вздрогнула, как от пощечины. Она скрыла взгляд от мамы.       — Ада, ты — моя дочь, ты — лицо нашей семьи, ты — Руби, Ада! Ты думаешь, я прошла через ад с твоим отцом, чтобы ты теперь вела себя, как сентиментальная дурочка? — Каждое слово Эв было подобно удару розгами. Ада чувствовала, как невидимые плети оставляют болючие раны глубоко под сердцем. — Ты думаешь, у меня с твоим отцом была любовь? Нет, это был расчет. Стратегия. Битва. Ты должна была научиться побеждать, а не влюбляться!       — Я пыталась, мам, честно…       — Ты пыталась? — Эв зло рассмеялась, затягиваясь сигаретой. — Это ты называешь «пыталась»? Устроила сцену прямо на площадке, подставила меня перед коллегами, перед спонсорами! А теперь ещё и ноешь. Слабая. Противная. Неспособная ни на что!       Эв со злости опрокинула вазу с красными розами — осколки ее с громким звоном рассыпались по мраморному полу. Ада всхлипнула и закрыла лицо руками, будто бы так могла спрятаться от разъяренной матери.       Разбитая дорогая ваза ненадолго привела Эв в чувство. Она, отдышавшись, поправила прическу и снова затянулась.       — Сегодня вечером приедет месье Бертье. Это важный человек, с его помощью я смогу продвинуться в Нью-Йорке. Я собираюсь выйти на подиумы, где крутится настоящий мир, где заключают сделки с миллиардными оборотами. Так что ты приведешь себя в порядок, наденешь платье от Лоран и убедишь этого старого ловеласа, что ты — лучшее вложение в его жизни. Ты переспишь с ним, поняла, Ада?       Ада ничего не сказала, лишь кротко кивнула, вытирая предательские слезы. Эв фыркнула и вышла из гостиной, громко хлопнув дверью.       Как только Ада осталась одна, она сдержанно заплакала, пряча лицо в подушку, чтобы не было слышно рыданий — Эв ненавидела, когда она плакала. По ее словам, лицо Ады превращалось в «жабье рыло» — мало того, что некрасивое, так еще и отталкивающее. А главная ценность Ады заключалась в ее красоте.       Ада свернулась калачиком, подтянув поближе колени, и начала раскачиваться — туда-сюда, как в детстве, когда мама с папой подолгу ссорились и никто не обращал внимание на единственную дочь.       Скоро приедет месье Бертье: уродливый мужчина с опасным для здоровья ожирением, сальными волосами и с дорогими толстыми цепями из чистого золота на шее. Он всегда смотрел на Аду так, словно никогда не видел в ней человека — только товар, которым можно бесплатно воспользоваться и, самое отвратительное, остаться довольным.       Ада представила, как он снова будет дотрагиваться до ее грудей толстыми пальцами, как будет больно сжимать ее тело потными руками, облизывать ее хрупкую шею, как будут звенеть его цепи при каждом его мерзком стоне и тяжелым движении, и ее затошнило. Захотелось зарыдать навзрыд, но вместо этого она закрыла рот рукой и как можно тише плакала, пачкая подушку слезами.       Впервые Ада вступила в связь с мужчиной, когда ей было шестнадцать. С тех пор мама активно использовала ее для достижения целей: для подписания сделки с похотливыми клиентами, для получения внимания от таких же отвратительных спонсоров, готовых легко заполучить беззащитную девушку; для множества других изощренных идей, которые раз за разом приходили в голову Эв Руби и которые она легко исполняла не без участия дочери.       Отца у Ады не было, по крайней мере, так говорила Эв. Он исчез сразу же после развода и никогда не интересовался жизнью дочери. Обиженная на него и желающая получить признание от матери Ада пыталась показать им, чего она достигла, как высоко продвинулась в карьере, и ей всего-то был двадцать один год! Мало кто проходит и половины пути, что прошла юная Ада.       Ада терпела, старалась для матери, но получить одобрение от нее было не то что трудно, а почти невозможно. Максимум, которого Ада могла добиться от нее — слегка приподнятые в жалкой улыбке уголки губ, так она одаривала Аду только тогда, когда та действительно хорошо постаралась.       Ада знала: если хочешь получить ту самую заветную похвалу — надо ее заслужить. Улыбаться, как велят. Одеваться, как велят. Молчать, когда больно, терпеть, когда хочется плакать, смеяться, когда страшно. Она так и жила — в бесконечном кастинге на любовь.       Наверно, одним из немногих, что помогало держаться стойко на ногах, были ее чувства к парню, чья улыбка напоминали лучи солнца. Адриана она впервые встретила пару лет назад на вечере, посвященном открытию нового бренда. Тогда Адриан выглядел скромно, но элегантно: его волосы были затянуты в хвост, сам Адриан был облачен в светлый изысканный костюм, а в руках он аккуратно держал бокал шампанского и, посмеиваясь, беседовал о чем-то со своей коллегой, обнажая белоснежные зубы.       Тогда Ада поняла, что на его улыбку можно смотреть бесконечно. Она знала об Адриане Агресте уже давно и так же, как и Маринетт, любила просматривать журналы с его участием. Но увидеть его вживую оказалось совершенно новым, удивительным впечатлением, о котором Ада думает по сей день. Незнакомые чувства грели ее сердце перед сном, когда заканчивался тяжелый день, а наивные девичьи мечты пробуждали в ней желание двигаться дальше — к возможности по-настоящему познакомиться с Адрианом Агрестом наедине.       И вот оно случилось. Вблизи Адриан выглядел совсем иначе: слегка уставшим, милым и все таким же скромным. Он, как настоящий джентльмен, взял руку Ады и поцеловал ее в качестве приветствия и признательности, чем вмиг вскружил ей голову. Работать с ним было одно удовольствие. То, как он прижимал к себе перед камерой и аккуратно касался ее лица пальцами, было будоражащим и сильно возбуждающим —этого Ада никогда прежде не испытывала.       Но Ада давно смирилась с тем, что в ее жизни не бывает ничего идеального. А тот сказочный день испортил новый незнакомый человек, которого вообще не должно было быть на фотосессии.       Подруга Адриана. Некая Маринетт.       Серая мышка, на которую он смотрел таким взглядом, которым — теперь Аде было ясно — он не посмотрит на нее никогда. Он был так любезен с этой Маринетт, так заботливо обращался с ней, и вмиг в Аде проснулось еще одно неизведанное до этого чувство — ревность.       А еще и страх, потому что мама не обрадуется — Ада проигрывала незнакомке и не могла воспользоваться Адрианом для сближения с семьей Агрест.       Ада паниковала — что ей еще оставалось делать, кроме как избавиться от соперницы? Может, вышло немного грубо, хотя она надеялась, что будет действенно. И почти получилось, если бы не одно «но»: почему Адриан так разозлился на нее? Что она такого сделала, чтобы на нее обрушился гнев? Адриан с ней не разговаривал, не изъявлял желания участвовать в съемке, старался до нее дотрагиваться как можно меньше. Аде было больно, но страха было больше.       Мать ее накажет, обязательно накажет, и так и случилось: она снова кладет ее под очередного мужчину, который по своему обыкновению надругается над ней и оставит одну дрожать от омерзения и ужаса в кровати.       Снова Ада будет чувствовать себя грязной и падшей.       И все из-за мамы.       Снова из-за мамы.       С самых ранних лет она любила ее наказывать разными жестокими способами. Часто любила оскорблять ее, говоря, что своей тупостью она пошла в отца; что она не заслуживает носить фамилию семейства Руби и фамильное кольцо. Аде было всегда больно — так больно, что казалось, ее тело пронзала тысяча острых игл, которые доставали до внутренних органов, заставляя внутри все внутри гореть и кровоточить. Ада очень хотела порезать себя — вылить эту боль наружу, — но на ее идеальном фарфоровом теле не должно быть ни одного изъяна, поэтому Ада наказывала себя другими путями: голодала, изводила себя до изнеможения в спортзалах, ударялась головой об стены и прочее, и прочее, лишь бы никто не догадался, что она причиняла себе увечья.       Но усталость от бесконечных тренировок, жгучая боль в желудке от голода и ноющая от ударов голова никак не могли сравниться с настоящей болью от постоянного предательства матери.       Мама, за что ты так со своей дочерью?       Разве может женщина, породившая ребенка, быть настолько к нему жестока? Разве можно так было относиться к своему единственному чадо?       Годами злоба Эв только росла, а силы Ады постепенно исчезали. Даже со своей невероятней волей Ада не справлялась ни с нагрузками, ни с ожиданиями матери. Тихо плакать в подушку стало настолько привычно, что Ада и не помнила, когда в последний раз она искренне улыбалась.       И улыбалась ли когда-нибудь?       Она попыталась приподнять уголки губ в улыбке, попыталась доказать себе, что она снова сможет выстоять гнев матери; но улыбка получилась беспомощной и печальной, и Ада просто продолжала покачиваться и теребить кольцо, надеясь, что боль сама утихнет — так, как утихала всегда, когда мама уходила из комнаты.       Она не заметила влетевшую через окно черную бабочку. Темная энергия, которая исходила от нее, была уже знакома Аде, и она тихо, погруженная в свои мысли и боль, приняла ее. Бабочка слилась с рубиновым кольцом, покрыла Аду мурашками и избавила ее от страданий: раз и навсегда, как она того и хотела.       Ада больше не будет плакать. Она заставит свою мать полюбить ее.       Такова воля Сердцеедки.

***

      Сумерки медленно опускались на город, покрывая темной вуалью парижские улицы, крыши домов и ночные фонари. Их тусклый свет мягко ложился на брусчатку, освещая одинокие скамейки в парке. Воздух был наполнен лёгкой прохладой и предчувствием чего-то неотвратимого — будто последующая ночь принесет с собой вовсе не покой, а тревогу.       Маринетт сидела в парке, укутавшись в теплый шарф Луки и вслушиваясь в звуки вечера: мимо проезжающих машин, тихой болтовни сидящих рядом людей, шелеста листьев и далеких шагов. В каждом звуке шагов она пыталась узнать Адриана, но тот предупредил, что скорее всего задержится, а наивная Маринетт пришла на полчаса раньше, чем они договаривались.       — Почему ты волнуешься? — спросила Тикки, выглядывая из сумочки.       — Потому что это второй раз, когда я глупо сбегаю от Адриана, — вздохнула Маринетт. — И как у него хватает терпения видеть меня…       — Адриан вовсе тебя не терпит, — покачала головой Тикки. — Он просто понимает тебя. Он правда хороший друг.       — Надеюсь, Тикки. Не хочется ему досаждать.       — Но он же сам тебя пригласил на фотосессию и сегодня в парк. Разве он бы стал это делать, если бы не хотел тебя видеть?       Маринетт промолчала: Тикки как всегда была права, но от этого легче не становилось.       Маринетт даже не была уверена, что дело в самом Адриане. Она часто убегала, часто в себе замыкалась и игнорировала окружающих — но так было не всегда. Она еще помнила те школьные светлые дни, когда была окружена друзьями, их вечной поддержкой, радостными улыбками и спокойствием. Даже акумы в то время не казались такими страшными и изнуряющими, что для нее, что для Кота Нуара погоня за ними порой превращалась в некую хитрую игру, в которой они всегда выигрывали. Все так сильно изменилось всего лишь два года назад, а по ощущениям будто прошла целая вечность с тех пор, как Маринетт была счастлива.       Даже оптимистичный и шутливый Кот Нуар вряд ли когда-нибудь станет прежним: трагедия разлучила их, сделав пленниками своих же воспоминаний. Кот Нуар больше не сможет ее подбодрить как раньше, больше ее не рассмешит и не защитит от всех горестных мыслей… но не тогда, когда она не Ледибаг.       Щеки Маринетт покраснели, когда она вспомнила о недавней ночи. Тогда все было по-другому: она и Кот Нуар играли в бои с подушками, вместе ужинали и — о Боже! — даже вместе выпили целую бутылку фантастического вина! Что за необыкновенные чары у Кота Нуара, которые заставляют ее совершать такие… несообразные поступки?!       Маринетт судорожно вздохнула, плотнее закутавшись в шарф. Это было безрассудно, опрометчиво — и вместе с тем почти волшебно. В тот вечер она не была примерной студенткой, погружённой в заботы об экзаменах, и не была Ледибаг, на чьих плечах лежала ответственность за весь город. Она была просто собой — Маринетт, которой отчаянно не хватало покоя и беззаботного отдыха.       С Котом Нуаром все казалось простым. Время будто растаяло в их смехе, шутках, в коротких взглядах и редких молчаниях, которые больше не пугали. Последнее, что Маринетт запомнила, — как она, не задумываясь, прислонилась к его плечу, и они уснули вместе под тёплым пледом, словно делали это не в первый раз. Тогда это казалось таким и естественным и правильным, будто так было всегда: два одиноких друга наконец-то встретились и посмотрели вместе фильм. Но тогда почему так ярко горят ее щеки, а мысли сбиваются с привычного ритма, стоит ей подумать о Коте Нуаре?       Почему ей нравилось вспоминать то, что произошло у нее в комнате?       — Потому что мне этого не хватало, — шепотом проговорила Маринетт.       — А? Что? — не услышала Тикки.       — Ох, ничего…       С Котом она отдыхала — призналась себе Маринетт. Оттого и хотелось видеть его чаще — только чтобы расслабиться и не думать о заботах.       Разумеется, только ради отдыха. И больше ничего.       Погруженная в раздумья, Маринетт не услышала приближающиеся к ней шаги и лишь по брошенной на тротуар тени поняла, что кто-то стоит рядом. Она подняла взгляд и встретилась взглядом с Адрианом.       — Привет. — Он улыбался. В тусклом свете фонаря его улыбка казалась очаровательной.       Адриан сел рядом с Маринетт и неловко замолчал. Маринетт, не зная, с чего начать разговор, играла пальцами с краем шарфа. Сердце екнуло, когда Адриан тяжело вздохнул, готовясь к серьезному разговору.       — Прости, что так вышло, — начал Адриан. — За Аду, за то, что не вышел к вам с Лукой и не позвонил сразу же.       — Тебе не за что извиняться… — перебила Маринетт, но Адриан не дал ей закончить:       — Я вас пригласил и должен был проследить за тем, чтобы вам было комфортно. Я не знал, что у Ады настолько противный характер. Она же нагрубила тебе, да? Поэтому ты не захотела говорить со мной?       Маринетт не хотела отвечать, но Адриан так настойчиво смотрел на нее, что она не выдержала.       — Это я должна извиниться, что просто ушла и не предупредила тебя. С Адой возникли некоторые разногласия…       — Что она тебе сказала?       Маринетт все также теребила шарф и старалась не поднимать голову.       — Ничего такого…       Адриан нахмурился.       — Если бы это было «ничего такого», ты бы не убежала, — тихо заметил он. — Она тебя задела. Скажи честно.       Маринетт колебалась. Слова застряли в горле, словно не стоили того, чтобы их произносить вслух.       — Просто… она решила, что я к тебе липну, — выдохнула она. — Что выгляжу неуместно. Что ты позвал меня только из жалости. Иными словами, я почувствовала себя лишней и правда подумала, что я тебе только мешаю.       Она замолчала, пожала плечами, будто это ничего не значило. Но Адриан продолжал смотреть на неё.       — Я не знал, что она способна на такое, — сказал он хрипло. — Мне очень жаль, Маринетт.       Он зарылся руками в волосы и издал тихий рев, будто пытаясь заглушить свои чувства.       — Как же я перед тобой виноват…       — Адриан, все хорошо, правда, тут абсолютно нет твоей вины, —проговорила слегка удивленная Маринетт.       — Нет, Маринетт, ты не понимаешь…       Адриан не смотрел на нее. Маринетт за его волосами не могла увидеть, какая боль скрывалась в его глазах.       — Я во многом перед тобой виноват. Я не защитил тебя. Ни тогда перед Адой, ни на выпускном…       — Адриан… — Маринетт ахнула. — Не надо, пожалуйста, ты ни в чем не виноват…       — Я искал тебя в толпе и не смог найти.       — Адриан, не стоит, я не хочу об этом говорить… — Я искал тебя, — его голос дрожал. — В дыму это было почти невозможно, но я все равно виню себя.       — Адриан, перестань! — Маринетт схватила его за плечи и развернула его к себе. — Нам не нужно об этом говорить!       Она взглянула в его глаза, полных отчаяния и сдавленного стыда, и ее сердце болезненно сжалось.       — Я не хочу сейчас это вспоминать, — тяжело прошептала Маринетт, а сама думала: с кем однажды она так же разговаривала?..       — Я не должен был тебя там оставлять, — промолвил Адриан, не отводя взгляд. — Я должен был быть рядом, но я убежал.       Маринетт покачала головой и слабо сжала его плечи, будто хотела заставить его замолчать прикосновением.       — Никто не знал, что все так случится. Мы все были напуганы.       — Но я буду винить себя, — упрямо повторил он. — Я не успел тебя найти. Я не успел…       — Адриан, — её голос стал резче, — хватит. Если ты будешь винить себя, то я тоже начну себя обвинять.       Он замолчал. Его взгляд блуждал, но постоянно возвращался к Маринетт, будто бы он боялся её реакции, и всё же не мог от неё отвести глаз. Воспоминания проносились между ними с бешеной скоростью, и ни один из них не говорил вслух, но оба помнили: как кричали люди, как в ушах стоял звон, как расплывались лица в панике, как казалось, что мир разрушится навсегда.       Но во всем безумии было и единственное светлое мгновение: короткое и хрупкое, оно ворвалось в вихрь воспоминаний легким дуновением ветром и осветило их лица. Маринетт, на долю секунду оказавшись в том приятном моменте, смутилась, попыталась отвести взгляд, но не смогла; Адриан взял ее за руку, ища ответ на свой вопрос в ее глазах.       — На тебе было розовое платье… ты помнишь?       Она никогда и не забывала. Легкий румянец окрасил ее щеки.       И исчез вместе с громким звуком уведомления, пришедшего на их телефоны.       Акума.       Не сговариваясь, Адриан и Маринетт быстро достали телефоны, чтобы удостовериться: Бражник снова атаковал Париж, а героев еще не было. Маринетт чаще задышала.       — Адриан, акума… Надо скрыться в безопасном месте…       — Иди домой, — кивнул Адриан, с серьезным видом вглядываясь в местоположение акумы на карте телефона. — Я тоже побегу.       Маринетт кивнула. Они быстро разошлись по разным дорогам, не зная, что скоро встретятся снова.