В объятиях безумия

      Маринетт нервно бегала по комнате, пытаясь в разбросанных кучках одежды найти бежевые колготки. Она опустилась на колени, заглянула под кушетку — и облегчённо выдохнула, заметив знакомый свёрток.       Быстро села и начала натягивать колготки — аккуратно, стараясь не задеть их ногтями. Приятная ткань мягко обволакивала ноги; колготки сели плотно, но удобно. Рядом, на кушетке, уже лежала аккуратно выглаженная юбка, которую Маринетт подготовила ещё вчера. Надев её, Маринетт покрутилась перед зеркалом, довольная тем, как розовая блузка сочеталась с короткой юбкой из тонкой шерсти.       Оставалась последняя деталь — её любимый пиджак с блестящими узорами и вышитыми золотистыми цветами на плечах и груди. Она накинула его, немного пригладила ткань у воротника и выпрямилась. Теперь она готова.       Какое-то время Маринетт стояла перед зеркалом, нервно разглядывая отражение. Она поправила причёску, еще раз коснулась воротника, убеждаясь, что он сидит идеально, и чуть подтянула подол юбки. Сегодня не должно быть никаких изъянов — на фотосессию к Адриану надо было прийти соответствующе. Ни пятнышка, ни складки, ни лишнего движения, которое выдало бы её волнение.       Она глубоко вдохнула, сдержанно кивнула себе и, прихватив сумочку, побежала вниз на улицу, где ее уже поджидал Лука.       Холодало. Осень плавно готовилась к зиме. Облака постепенно сгущались, предупреждая о возможном дожде. Маринетт поежилась и пожалела, что не взяла с собой шарф. Правда, сокрушалась она недолго: Лука, одетый по погоде, подсадил ее на мопед и сказал:       — Возьми, — он снял шарф с шеи. — Мне не холодно, а ты можешь замерзнуть.       — Спасибо, — улыбнулась Маринетт и устроилась поудобнее.       Она надела шлем, и Лука тронулся с места. Мопед мягко гудел, катясь по узким улицам, а ветер касался лица Маринетт, остужая волнение.       Её руки крепче сжали Луку за талию — он, обернувшись на секунду, добавил:       — Всё будет хорошо. Ты выглядишь прекрасно.       Маринетт прижалась к нему, ничего не ответив. Она знала: Лука всегда говорит правду. Годы проходят, а их отношения так и остались искренними и глубокими. Хоть Алья постоянно требовала обратить на него внимание как на парня, а не просто друга, Маринетт не могла себе этого позволить: она не хотела его потерять и не хотела нарушать гармонию, которую они так бережно выстраивали.       Они не спешили. Лука понимал, что каждый поворот дороги приближает Маринетт к встрече с Адрианом, и не хотел торопить события, но неспешная поездка не помогала утихомирить ее быстро бьющееся сердце. Маринетт просматривала вывески, взглядом провожала баннеры и стоящие машины, наблюдала за красотой Парижа и вдыхала влажный осенний воздух. Скоро она увидит Адриана, и Маринетт правда была этому рада, но волнение не хотело ее покидать.       Лука чувствовал ее состояние через тепло рук на талии. Он молчал всю дорогу, но не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что знал: рядом с ним она может просто быть собой — такой, какая есть.       Лука любил Маринетт. И он был уверен — ее нельзя не любить. Она была как музыка — увлекающей, чарующей. Играя на гитаре и создавая песни, он часто думал только о ней — о красивой тихой музе, которая грела сердце лишь одним кротким взглядом. Луке было неважно, ответит ли Маринетт когда-нибудь на его чувства; он не мечтал о поцелуях, не жаждал признаний — его любовь была тише ветра, но глубже моря. Он давно привык довольствоваться малым: ее молчанием, благодарностью и скромной улыбкой. Даже сейчас он не хотел большего: достаточно чувствовать, как она прижимается к нему — так крепко, как ей было нужно.       Маринетт ценила его заботу и цеплялась за нее каждый раз, когда ей недоставало спокойствия. В Луке она находила не только опору, но и защиту. Одних его объятий было достаточно, чтобы почувствовать себя в безопасности. Маринетт не думала, как у него получалось ее успокаивать: важно лишь то, что он был рядом и никогда не оставлял одну.       Они подъехали к многоэтажному зданию недалеко от центра Парижа. Маринетт сглотнула, когда нервно снимала шлем. И чего она боится? Она же просто приехала к Адриану…       Они ведь уже виделись. И спонтанная встреча прошла прекрасно. Так почему опять дрожат коленки и дышать становилось все труднее?       — Маринетт, пойдем, — Лука взял ее за руку. — Мы можем уйти в любой момент, если захотим.       — Да-да, конечно, я знаю, — она схватилась за его руку, как за спасательный круг, и вместе они вошли в здание, где их сразу встретил широкий охранник, стоящий возле турникетов.       Увидев молодых людей впервые, он нахмурился и басом произнес:       — Где ваш пропуск?       — Он им не нужен! — появился за его спиной Адриан, одаривая присутствующих радостной улыбкой. — Они со мной.       Охранник кивком разрешил пройти. Лука не отпускал руку Маринетт, и Адриан на долю секунды задержал взгляд на переплетении пальцев, прежде чем вновь засиять улыбкой:       — Я очень рад вас видеть. Спасибо, что согласились прийти!       — Спасибо, что пригласил, — улыбнулся Лука. — Мы давно не виделись. Вижу, у тебя все хорошо складывается в жизни.       — Да, время летит, — кивнул Адриан, и его улыбка чуть дрогнула, когда он вновь бросил взгляд на сцепленные руки Луки и Маринетт. — Я просил не начинать, пока вы не придете. Всё почти готово. Маринетт, надеюсь, тебе будет комфортно.       — Конечно, — мягко ответила она. — Я немного волнуюсь, но думаю, это пройдёт.       — Все будет хорошо, — сказал Адриан, отступая в сторону и пропуская их внутрь. — Ты выглядишь… потрясающе.       Маринетт благодарно улыбнулась и смущенно отвела взгляд, и только тогда Лука едва заметно разжал пальцы, отпуская руку.       Здание было большим и оживленным; люди с пластиковыми стаканчиками для кофе и с папками для бумаг беспрерывно сновали туда-сюда, выполняя поручения. Было шумно и тесно; кто-то что-то громко обсуждал, кто-то разговаривал по телефону, а кто-то случайно сталкивался с пришедшими гостями, извиняясь находу. Многие, заметив Адриана, оживлялись и улыбались.       Маринетт не запомнила, сколько коридоров они прошли, прежде чем вошли в просторную студию через широкие двери. Но и там царила суматоха: голоса были громче, чем в коридоре; слышались ругательства, где-то выясняли отношения, а остальные сотрудники старались терпеливо выполнять свою работу: поправляли оборудование, настраивали свет и подготавливали костюмы для фотосессии.       Маринетт замерла, глядя на весь этот хаос. С одной стороны, громкие звуки и множество людей ее отпугивали, а с другой… вспышки фотокамер, дизайнерская одежда и атмосфера творчества вызывали в ней волнение, некое предвкушение долгожданного торжества. Сердце застучало быстрее, когда она осознала, что смотрит на совершенно другой, непривычный для нее мир, — мир Адриана.       Но полностью насладиться чарующей атмосферой Маринетт не смогла: звонкий голос, граничащий с криком, привлек внимание присутствующих.       — Где Адриан?! — голос принадлежал девушке.       Маринетт быстро нашла ее взглядом. Это была Ада Руби.       Она была такой же, как на всех страницах журналов, которые Маринетт любила разглядывать часами: высокая, светловолосая, с прямой осанкой и яркими голубыми глазами, доставшимися ей от матери, известного ювелира Франции, Ив Руби. Ада Руби была моделью, но Маринетт не ожидала встретить ее здесь, поэтому с удивлением рассматривала ее. В элегантном черном платье и с рубиновыми украшениями Ада походила на изысканную аристократку, от которой было невозможно отвести взгляд.       Ада обернулась и увидела Адриана. Маринетт, изумленная, не заметила, как сильно он напрягся.       — Ах, вот ты где! — она хищно улыбнулась и грациозно подошла к нему, постукивая каблуками. — Как ты можешь заставлять ждать свою леди?       — Ада… — покачал головой Адриан. — Это мои друзья: Маринетт и Лука. А это Ада, моя коллега.       — Ада Руби, — поправила его модель и смерила презрительным взглядом гостей. — Вы должны быть благодарны мне и Адриану, что вообще смогли сюда прийти. Не всем удается получить шанс посмотреть на искусство вживую, — с самодовольством закончила Ада.       Маринетт почувствовала себя так, будто ее только что облили помоями. Она, конечно, была наслышана о трудных характерах знаменитостей — да что уж там, она сама когда-то имела честь пообщаться со старшим Агрестом, — но все же внезапное столкновение с Адой ощущалось сейчас особенно гадко.       — Мы очень благодарны, — спокойно сказал Лука, не сводя с Ады взгляда. Его голос был ровным, без привычной теплоты, и, тем не менее, он вежливо улыбнулся. — Но, кажется, нас приглашал всё-таки Адриан, чтобы мы посмотрели именно на его работу.       — Конечно, — улыбка Ады стала тонкой, почти как лезвие. — Но без моего согласия этого бы не состоялось.       — Тогда, выходит, вы оба нам оказали честь. Что ж, мы это ценим, — не моргнув, ответила Маринетт, и только по тому, как Лука чуть повернулся к ней, она поняла, что попала в тон.       Ада оглядела Маринетт с ног до головы нарочно медленно. В ее взгляде промелькнуло нечто большее, чем простое раздражение из-за незваных гостей — скорее, она смотрела на Маринетт так, будто та могла стать ей соперницей.       Соперница — но в чем?       — Маринетт, значит? Что ж, надеюсь ты не будешь важным людям мешать выполнять свою работу.       — Не будет, — встал Адриан напротив Ады, слегка заслоняя Маринетт собой. — Нам как раз пора поторопиться. Наши родители не будут рады, если мы задержимся и подпортим сегодняшний график. Верно, Ада?       Ада прикусила губу. В последний раз кинув взгляд на Маринетт, она развернулась и ушла к визажисту. Над ней сразу стали хлопотать несколько женщин, припудривая лицо и поправляя макияж.       — Она… необычная, — мягко высказался Лука и нежно коснулся локтя Маринетт. — Интересно, всегда ли она была такой?       — Полагаю, что всегда, — вздохнул Адриан. — Извините за все это… за ее поведение… Мне самому непросто с ней работать.       — Всё в порядке, — тихо проговорила Маринетт.        Легкое прикосновение Луки к её руке придавало спокойствия. Она изо всех сил старалась не реагировать на неожиданную враждебность, обрушившуюся на неё.       Но взгляд Ады был таким пронзительным, таким холодно изучающим, что Маринетт показалось — та видит её насквозь. Видит её неуверенность, её сомнения, все тщательно скрываемые трещинки и тайны, которые она пыталась спрятать глубоко внутри.       — Не переживай, Адриан, — улыбнулся Лука. — В любой профессии есть трудности и неприятные люди. Главное, чтобы рядом были те, кто понимает и помогает.       Адриан бросил на них благодарный взгляд, и напряжение, витавшее в воздухе, будто растворилось, вернув Маринетт ощущение тепла от встречи и волнение перед предстоящей фотосессией. Адриану пришлось ненадолго оставить друзей — он поспешил в гримёрку, где его уже ждали для подготовки к съёмке. Лука аккуратно отвел Маринетт ближе к стене, откуда можно было хорошо разглядеть всю площадку: от декораций до ассистентов.              Среди знакомых лиц Маринетт заприметила Натали — секретаря Габриэля Агреста. Та деловито беседовала с гримёрами, и мысль промелькнула в голове Маринетт: «Значит, теперь она работает с Адрианом». Словно почувствовав её взгляд, Натали обернулась, сдержанно кивнула в знак приветствия и тут же отдала распоряжение мужчине в ярком жилете — тот сразу направился в их сторону.       — Привет! Так вы и есть друзья Адриана? Меня зовут Эмиль, здесь я главный стилист. Проходите, не стесняйтесь, вот там есть свободные сидения для вас, — быстро заговорил стилист и, не дожидаясь ответа, ловко взял Маринетт за руку, потянув её к стульям неподалёку от столика, заваленного всевозможными кистями, пудрами и флаконами.       — У меня ощущение, как будто я Вас уже видел, мадемуазель… — добавил он, взглянув на неё с прищуром.       — М-маринетт, — запинаясь, ответила Маринетт. — Я не знаю, может… когда я сшила для Адриана шляпу?       — Шляпу? — поднял брови Эмиль.       — Да, она была… почти что из голубиных перьев. Адриан давно надевал ее для показа.       — Ах! — глаза Эмиля оживлённо блеснули. — Да-да, теперь припоминаю. Он тогда был ещё совсем юн. Забавный был показ… Шляпа действительно произвела фурор.       Маринетт неловко улыбнулась, чувствуя, как щеки начинают теплеть.       — Габриэль Агрест примерно в вашем же возрасте начал свою карьеру. Конечно, сначала было нелегко, у него было много конкурентов. Но сейчас, — Эмиль обвел руками зал. — Все мы здесь находимся благодаря нему. Хотя… точнее, благодаря его главному произведению искусства. Эмиль рукой указал на Адриана; тот, уже переодетый в черный костюм, стоял неподалеку, тоже окруженный вниманием визажистов.       Маринетт взглянула на Адриана. В свете софитов его светлые волосы сияли золотом, а строгий костюм подчеркивал не только его внешность, но и ту сдержанную харизму, которая всегда заставляла сердца замирать — в том числе и её.       — Он действительно выглядит как шедевр, — тихо проговорила Маринетт, почти не осознавая, что сказала это вслух.       — Потому что он им и стал, — с каким-то тонким оттенком горечи заметил Эмиль. — Он — олицетворение творчества Габриэля. Только Габриэль забывает, что Адриан — не холст, на котором можно рисовать все, что вздумается.       Маринетт молча кивнула, чувствуя, как эти слова отзываются где-то глубоко внутри. Её взгляд вновь вернулся к Адриану — он стоял прямо, терпеливо выслушивая указания стилиста, но даже на расстоянии в его лице можно было разглядеть усталость.       «Это не то, чем ему хочется заниматься», — с грустью вспомнила она их недавний разговор о будущем. Вот она какая — идеальная жизнь юноши-модели. Без права на усталость. Без права на протест.       Впрочем, как и работа Ледибаг — всегда оправдывать чьи-то ожидания.       В зале постепенно становилось все тише — все готовились к съемке. Студия была залита ярким светом. Адриан и Ада встали возле холодно-серого фона с размытым геометрическим узором; фотографы уже направили на них объективы и делали пробные фотографии.       Началась магия. Адриан, не дожидаясь указаний, легко обхватил одной рукой талию Ады, другой же — коснулся подбородка, приподнимая его. Оба смотрели друг на друга со страстью в глазах, будто они не коллеги по съёмке, а любовники, поглощённые мгновением. Это было не просто позирование — это была настоящая актерская игра. Но даже эта игра заставила сердце Маринетт неприятно сжаться.       — Нет, так не пойдет, — покачал головой главный фотограф. — Кто-нибудь, припудрите лицо месье Адриану!       Ассистентка тут же метнулась к нему с пудрой, поправляя блеск на коже и аккуратно касаясь его щек. Ада, пользуясь паузой, отошла на шаг, закатив глаза, и поправила волосы.       — И, пожалуйста, добавьте света с левой — у нас падает тень на ключицу, — продолжал командовать фотограф, не сводя глаз с монитора, где один за другим вспыхивали отснятые кадры.       Послышались щелчки затворов — фотографы неустанно ловили каждый ракурс, каждый поворот головы, каждую эмоцию. Натали стояла возле них и критично оценивала обстановку; Эмиль вторил движениям главного фотографа, следя за тем, как выглядят костюмы на экране, будто бы тоже держал камеру в руках.       — Все, начинаем с Ады!       Адриан отошел к Маринетт и Луке, а Ада шагнула в центр площадки — свет выгодно подчеркнул её фигуру. Линии тела, изгибы шеи, положение рук — всё было отточено до миллиметра. Ада была большим профессионалом: не боялась камер, умело меняла каждую позу и, главное, наслаждалась процессом. Она словно всегда жила под объективом, а каждая вспышка камеры вторила её дыханию.       — Ох красавица, мы сведем всех с ума! Посмотри же на меня, Ада, посмотри, не прячь лицо за волосами! — говорил фотограф.       Ада играла с волосами, улыбалась — то только губами, то приоткрывала рот — и смотрела прямо и уверенно на камеру. Она словно танцевала, изящно двигалась, предугадывая указания фотографа, и Маринетт поймала себя на том, что все это время завороженно наблюдала за Адой и даже не отреагировала, когда рядом оказался Адриан.       — Она хорошо знает свое дело, — прошептал Лука. — Такими темпами вы сможете рано закончить.       — Хотелось бы, но после этого нам нужно ехать в другую студию, — вздохнул Адриан, не радуясь идее о совместной с Адой компании.       Лука понимающе кивнул, но ничего не сказал. Маринетт обратила внимание на рубашку Адриана: на черной шелковой ткани ярко выделялась большая рубиновая брошь. Воспоминания о Сердцеедке мигом пронеслись перед глазами. Маринетт резко перевела взгляд на Аду: на черном платье тоже красовалась брошь с таким же камнем. Сердцеедка. Как Маринетт сразу не вспомнила о ней?       Бесформенное чудовище, выпотрошенные тела, отчаянные крики людей и белокурая девушка, восставшая из темноты кровавой ночи, рассеянно разглядывающая рубиновую брошь в своих руках…       Сердцеедкой была Ада Руби. Но как такая уверенная в себе девушка могла стать жертвой Бражника?       Образ кровавого монстра, пожирающего людскую плоть, все больше разрастался в голове Маринетт. От жестоких воспоминаний о многочисленных смертях и смердящего запаха из пасти этого чудовища Маринетт почувствовала подступающую к горлу тошноту. Облокотившись об стену, она прикрыла рот рукой.       — Маринетт, все хорошо? Ты побледнела, — спросил Адриан. Он с Лукой мгновенно оказались рядом, каждый сжимая одну из её рук.       — Немного закружилась голова, — тихо ответила Маринетт. — Все хорошо, не нужно беспокоиться.       Но внутри всё горело. Перед глазами до сих пор стоял образ искаженного лица, оскал, багровые пятна на полу церкви… Сердце бешено колотилось, и Маринетт понадобилось несколько глубоких вдохов, чтобы подавить панику.       — Тебе нужен воздух, — обеспокоенно сказал Лука.       — Надо вывести тебя на балкон. Пойдем, — Адриан медленно повел Маринетт в конец студии, Лука же приобнял ее за плечи и вышел вместе с ними на балкон.       За ними наблюдала Ада. Заметив, как выражение лица Адриана изменилось на обеспокоенное, она нахмурилась, но осталась на месте, глядя на них издалека. Адриан открыл дверь, и сразу подул свежий осенний воздух — прохладный и резкий, как глоток ледяной воды. Маринетт сделала шаг вперед и зажмурилась от порыва ветра. Его холод обжигал кожу, но именно это было необходимо, чтобы унять нарастающую тревогу.       — Так же лучше, да? — спросил Адриан, сажая Маринетт на скамью. — Ты не заболела?       Он взглянул на неё с тревогой, слегка нахмурившись. Лука стоял рядом, его рука всё лежала на её запястье — тёплая, уверенная.       — Нет, просто… много людей, и мне стало тяжело дышать. Сейчас пройдёт.       На секунду тень сомнения легла на лицо Луки. Он промолчал и лишь крепче сжал руку Маринетт. Она глубоко вдохнула, стараясь справиться с накатившим беспокойством.       — Извини, Адриан, не нужно было так переживать за меня…       — Не извиняйся, — ответил он мягко, улыбнувшись. — В таких места часто становится плохо из-за недостатка воздуха.       — Адриан, я думаю, они тебя скоро хватятся. Я побуду с Маринетт, — произнес Лука.       Адриан, сжав губы, кивнул. На мгновение поколебавшись, он все же зашел обратно, оставив Луку и Маринетт наедине.       Во взгляде Луки, провожавшем Адриана, что-то поменялось, но Маринетт этого не заметила.       — Расскажешь мне, что на самом деле случилось? — сев на корточки, спросил Лука, вглядываясь в бледное лицо.       — Опять… опять эти чувства… — выдохнула Маринетт, не решаясь сказать про воспоминания. — Просто… иногда слишком много всего. Шум, люди, лица.       Лука молча слушал ее. Он знал, что Маринетт нужно время. Она пальцами играла с его рукой, пока на языке вертелось такое естественное «я устала».        — Мне страшно, Лука, — вдруг призналась Маринетт почти шёпотом. — Будто кто-то всё время наблюдает. Будто то, что случилось тогда, не закончилось.       Лука привстал, обнял ее крепко так, что Маринетт могла услышать его сердцебиение. Она обняла его в ответ, вдыхая знакомый успокаивающий запах парфюма, и тихо вздохнула.       — Тогда давай просто немного побудем здесь, — сказал он. — Без шума. Без людей. Только ты и я.       — Ты мне нужен, Лука, — прошептала Маринетт, утыкаясь в плечо. — Ты и Алья — все, что у меня осталось. Я не смогу без вас.       — Все хорошо, Маринетт. Я рядом.       Она не знала, сможет ли когда-нибудь рассказать ему всё. Но сейчас ей хотелось остаться в тишине подольше, в моменте, где никто ничего не требовал и не ждал.       Ада закончила позировать тогда, когда Лука и Маринетт вернулись в студию. Проявленная Адрианом тревога за подругу не ускользнула от ее внимания.       Она поправила прядь волос и, чуть приподняв бровь, скользнула взглядом от Маринетт к Адриану, задержавшись на нём чуть дольше, чем следовало.       — Всё в порядке? — вкрадчиво спросила она, подходя ближе и наклоняя голову, будто внимательно изучая Маринетт. — Ты выглядишь… немного бледной.       Маринетт выпрямилась, стараясь казаться спокойной.       — Просто немного устала. Такое бывает.       Ада кивнула, но в её улыбке промелькнуло что-то хищное.       — Полагаю, для тебя это впервые — быть в высоком обществе.       Маринетт едва заметно улыбнулась, стараясь не поддаться раздражению.       — Возможно. Но мне тут уже вполне комфортно, — ответила она ровным голосом, глядя прямо в глаза Аде.       — Это пройдёт, — лениво протянула та, поправляя брошь. — Комфорт — иллюзия. Мы привыкли работать — среди нас комфорта не существует. Особенно здесь. Тебе просто пока везёт.       Маринетт сжала руки в кулаки.       — Быть может. Но мне нравится, когда везёт, — ровно произнесла Маринетт, скрывая всю нервозность.       Стоять рядом с Адой было не то, что неприятно, — было просто невыносимо. Она умела жалить, и в ее присутствии становилось настолько холодно, что хотелось как можно быстрее от нее сбежать.       «Я пришла к Адриану. Я пришла к Адриану», — уходя от Ады, повторяла себе под нос Маринетт. Ада не могла испортить ей настроение. Не сейчас, когда теперь будет фотографироваться Адриан.       Тем временем фотограф уже отдавал команды, и по залу снова разнеслись щелчки затворов. Адриан вышел в центр площадки — в строгом костюме, с идеально уложенными волосами и взглядом, в котором читалась сдержанная усталость. От нее не осталось и следа, когда он встал под свет софитов. Адриан превратился в другого человека: более таинственного и менее закрытого. Зеленые глаза заискрились, а на лице появилась утонченная и вызывающая улыбка: такая, словно он бросал вызов всему миру.       — Молодец, Адриан, а теперь повернись лицом ко мне, — говорил фотограф.       Маринетт невольно затаила дыхание. Каждый его жест был естественным и выразительным, будто он не просто позировал, а рассказывал какую-то историю без слов — о свободе, которой у него никогда не было, и о силе, которую он прятал за вежливой маской. Она знала, что ему это не по душе. Знала, что он чувствует себя в этих стенах, словно в клетке. Но сейчас он владел вниманием всей студии, и это было… восхитительно.       Маринетт подумала, что, наверно, это было неправильно — любоваться тем, что Адриан ненавидел. Но нельзя было отвести взгляд с его переливающихся на свету блондинистых волос, с его фигуры, с его зелёных глаз…       Адриан не был просто привлекательным — он был бесподобным. Гораздо лучше, чем в любом журнале, которые Маринетт любила коллекционировать.       Однако не только Маринетт наслаждалась увиденным. Ада, скрестив руки, придирчиво оценивала работу Адриана и даже одобрительно кивнула, словно сейчас видела в нем не только модель.       Маринетт, почувствовав тревогу, оглянулась и поймала холодный взгляд Ады. Та подняла подбородок и сощурилась — в ее глазах читалась недоброжелательность. Маринетт не могла понять, чем заслужила подобное отношение. Лука встал напротив Маринетт, загораживая Аде обзор.       — Что происходит?       — Я не знаю, я давно чувствую взгляд Ады на себе. Я ей не нравлюсь, — с какой-то грустью ответила Маринетт.       Маринетт часто покупала журналы, на обложках которых была Ада. Вести о красивой ангельской внешности дочери мадам Руби распространились по всей Франции и даже дошли до других европейских стран. Маринетт любила использовать образы Ады для вдохновения и просматривала фотографии с ее участием. Она не была ее кумиром, но и не восторгаться ее внешностью и данными она не могла.       Как же правда о знаменитостях оказалась жестокой!..       — Она привыкла быть той, на кого все смотрят, — сказал Лука. — А тут появилась ты. Никакой сцены, никакой славы… но люди замечают.       — Люди?       — Да, — кивнул Лука. — Я имею в виду Адриана.       — Но я все равно не понимаю, зачем ей злиться? Я же даже не модель, и она была права, я совершенно не из этого мира!       — Не думаю, что Ада зла. Она, скорее всего, привыкла побеждать. А сейчас, возможно, впервые чувствует угрозу.       — О чем ты говоришь?       — Так! — громко сказал фотограф, привлекая внимание всех присутствующих. — Ада, быстро к Адриану, сделаем несколько совместных фоток и переоденемся!       Маринетт резко замолчала, повернув голову в сторону площадки. В груди неприятно кольнуло — так резко, будто кто-то невидимый дёрнул за ниточку внутри неё. Ада уже шла к Адриану — уверенно, плавно, с дерзкой улыбкой. Адриан на секунду напрягся, но всё же продолжал держать образ перед камерой — безупречный, глянцевый, идеальный. Вместе они казались очень красивой парой.       — Отлично, Ада, встань чуть ближе. Адриан, обними её за талию.       Когда его руки плавно окольцевали талию Ады, горло Маринетт неприятно сдавило, а колющая боль в груди стала только сильнее. Ада по-собственнически жалась к груди Адриана, будто делала это каждый день.       — Хорошо, — продолжал фотограф. — А теперь ближе лицами. И… улыбка, Адриан.       Касаясь друг друга, они показывали рубиновые кольца на пальцах. Их губы были так близки, что казалось, они вот-вот поцелуются. Это притягивало взгляды, манило, но… почему-то было так больно на это смотреть.       Маринетт не ревновала. Она чувствовала нечто другое — горькое, как что-то в горле после слёз, что-то, что сидело глубоко внутри и расползалось неприятным холодком по телу. Будто с каждым щелчком камеры она становилась всё более чужой в этом зале, среди этих людей, в этом глянцевом мире, далеком от мира Адриана, далеком от того, чтобы так же стоять рядом с ним и выглядеть так же, как выглядела безупречная Ада.       Ей нравилось смотреть на процесс, но горечь, как груз, заставляющий тонуть, мешала ей полностью насладиться моментом. Она будто наблюдала за сценой из другой реальности, будучи той самой девочкой за стеклом витрины, которой не суждено стать красивой частью представления. Всё выглядело безупречно: свет, тени, их позы, украшения, их улыбки… Но в этой притягивающей картинке не было места для нее.       Ада повернула голову и снова столкнулась взглядами с Маринетт — специально ли? В голубых глазах модели читалась открытая неприязнь. Маринетт ощутила, как внутри снова всё сжалось. Этот взгляд был не случайным и был подобен лезвию ножа.       Щелчки превратились в долгие минуты, а ракурсы моделей — в бесконечность. Маринетт потерялась во времени, держась за локоть Луки и наблюдая за происходящим искусством. В какой-то момент фотограф выдохнул, стер со лба пот и громко произнес: «А теперь переодеваться!».       Началась очередная суматоха: Натали снова пререкалась со стилистами, Эмиль разговаривал с Адрианом о будущих фото, ассистенты выполняли задания, а Ада… подошла к Маринетт и произнесла:       — Пойдем, дорогая, поможешь мне переодеться.       Маринетт растерялась от внезапной смены тона.       — Зачем?.. — спросила она осторожно, чувствуя, как внутреннее напряжение вновь поднимается волной.       Ада уже развернулась, не удосужившись полностью обернуться:       — Потому что ты всё равно стоишь без дела. Разве не хочешь посмотреть на новейшие платья от Габриэля Агреста?       Голос её звучал мягко, почти заботливо, но в нём было что-то хитрое — как будто за каждым словом скрывался двойной смысл. Лука шагнул ближе, но Маринетт тихо сказала:       — Я пойду.       Лука неуверенно проводил взглядом Маринетт. Ада любезно открыла перед ней дверь в гримерную и зашла за ней следом.       Гримерная была небольшая: узкое помещение, уставленное зеркалами с лампочками по периметру. В воздухе стоял запах дорогого парфюма и лака для волос. Вдоль одной из стен на вешалках висели разнообразные костюмы: преобладали элегантные сверкающие черные платья, притягательные и утончённые в своей изысканности. Вдоль другой стены стояли столики с кистями для макияжа, с разными палитрами для теней и множественными коробочками от украшений.       Ада молча подошла к вешалке и, не глядя на Маринетт, начала выбирать наряд. Ее молчание было натянутым, как затишье перед бурей. Маринетт неловко стояла у двери, не зная, что она была должна сделать.       — Это платье я надену сегодня, — сказала Ада, показывая короткое черное платье с вручную вышитыми красными розами. — А это мне подарил месье Агрест, посчитав, что голубые ленты подойдут к моим глазам. Ты, наверно, никогда так близко не соприкасалась с его работами?       — Вообще-то, я однажды смогла поработать на Габриэля Агреста…       — Да-да, я слышала, что ты сказала Эмилю. Шляпа из голубиных перьев? Может, для школьницы это и правда мастерство, но ты же сама должна понимать, какой это детский сад по сравнению с тем, что происходит здесь — на съемках — и там — на подиуме.       Ада наконец-то посмотрела на Маринетт. Любезность в голосе исчезла — на место вернулся привычный яд, усиливающий напряжение между ними.       — Как ты здесь вообще оказалась? Ты ведь просто швея. Неужели хочешь продвинуться дальше? Хочешь стать моделью?       — Что? Нет! Я здесь, потому что меня пригласили. Я совершенно не лезу в кадр, если ты об этом.       — Конечно. Просто… не все умеют оставаться на своем месте. Особенно, когда слишком много на себя берут.       — Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Маринетт.       — Ох, дорогая…       Ада неспешно сняла с себя платье через верх и распустила волосы. Белокурые пряди упали на обнаженную спину. В черном кружевном нижнем белье Ада выглядела манящей и притягательной; у нее красивая утонченная фигура без единого изъяна. В ней не было ни капли скромности — лишь холодная уверенность в собственной красоте и власти. Она повернулась спиной к Маринетт и оглядела себя в зеркале. Маринетт смутилась, но взгляда не отвела.       — Я имею в виду, — продолжила она, не глядя на Маринетт, — что твои влюбленные глаза уж слишком заметны. Только этими глазками ты смотришь не на того парня.       Ада перекинула волосы через плечо, демонстрируя изящные хрупкие плечи.       — Есть же с тобой рядом этот синеволосый. И вполне привлекательный, выглядит старше тебя. Почему бы тебе с ним не остаться? Зачем бегаешь за Адрианом?       — Я за ним не бегаю, — голос Маринетт предательски дрогнул. — Он пригласил меня. Он и Лука — мои друзья.       Ада склонила голову набок, будто изучала реакцию Маринетт, и в её взгляде снова появилось то острое, отравляющее любопытство.       — Какое очаровательное слово — «друзья». Но не нужно быть великим психологом, чтобы только по твоему взгляду увидеть, как ты на самом деле относишься к своему «другу».       — Ада, ты позвала меня, чтобы тебе помочь…       — Нет, Маринетт, я позвала тебя сюда, чтобы кое-что разъяснить.       Ада резко повернулась и скрестила руки. Маринетт в ожидании боли прикусила губу. Она чувствовала себя в ловушке.       — Ты правда милая, — будто нехотя признала Ада. — Недурна собой. Но посмотри на себя, — она пальцем указала на зеркало. — Ты миленькая, но по-своему. Ты не из его мира. Точнее, ты не из нашего мира.       Маринетт хотела что-то сказать, но Ада продолжила, не давая вставить ни слова:       — У Адриана имя, статус, отец, который сам вознес его на пьедестал, где сидят только лучшие. Адриан работает каждый день без перерывов, только чтобы мы продолжали восхищаться им. Все эти поклонницы, автографы, фотографии, подиумы, показы… Ты думаешь, это так легко — заслужить внимание публики? Ты даже не представляешь, через что проходит Адриан!       Маринетт не знала, что ответить — ее голос словно пропал.       — Ты же — девочка-швея. Шьешь себе в тишине, спокойно, никто на тебя не давит. Это хорошая работа, но не для знаменитости. До Адриана тебе очень далеко.       — Ты меня неправильно поняла, Ада, — сказала Маринетт. Потные руки сжались в кулаки. — Я не претендую на Адриана.       — Было бы забавно, если бы претендовала, — усмехнулась Ада. — Но ты его отвлекаешь. Дорогая, послушай, я пытаюсь быть вежливой… Но тебе не место здесь. Ты как пятнышко клея на шёлке — его почти не видно, но оно портит всю ткань. Адриан слишком много вложил в эту карьеру, чтобы теперь… распыляться на кого-то, кто пришёл сюда будто бы случайно.       Маринетт сглотнула, чувствуя, как в груди поднимается всё то же холодное, давящее чувство. Но она не отвела взгляда.       — Я пришла сюда по его приглашению. Я — его друг.       — Хоть сто раз повтори, что вы друзья, только не обманывай себя. Он может быть добрым, но это не значит, что ты важна. Он слишком любезен, чтобы оттолкнуть тебя. Понимаешь, дорогая? Ты ведь только мешаешь. Ты всего лишь бельмо на глазу, которое его отвлекает. Простовата, наивная, мм… Слишком посредственная. В тебе ничего нет такого, что бы его смогло поразить. Ты не сможешь придвинуться к Адриану, никогда. И если ты его хоть немного уважаешь… ты сама посчитаешь нужным уйти.       Ада гордо вздернула подбородок. Губы Маринетт задрожали.       — Но он же… сам меня пригласил…       Ада вздохнула и подошла к вешалкам.       — Тогда не забывай, что ты — гостья. И гостям стоит помнить, когда пора уходить.       Маринетт стояла, будто прибитая к полу. В груди всё сжалось, как после удара, а щеки предательски вспыхнули жаром. Она не знала, что сказать — и оттого молчание между ними казалось ещё громче.       Ада надела платье с красными розами, не глядя на Маринетт, словно разговор уже исчерпан.       — Не переживай, — продолжила она, голос всё так же мягок, но обволакивал, как обволакивал яд грани стеклянного флакона. — Ты, наверное, кому-нибудь да подойдешь, например, тому синеволосому парню. Просто… не путай вежливость с интересом. Адриан — добрый. Он не умеет говорить жестокую правду в лицо. Но это не значит, что ты можешь путаться у него под ногами. Он достоин большего, чем обычной «дружбы» с тобой.       Маринетт резко вдохнула носом, не давая слезам подступить. Она давно не чувствовала себя такой униженной.       — Застегнешь платье? — спросила Ада, но Маринетт ее уже не слышала.       Она резко открыла дверь и вышла из гримерной. В коридоре ее уже ждал Лука.       — Маринетт? Что случилось?       Маринетт не ответила и, шмыгнув носом, побрела к выходу. Лука бросил враждебный взгляд в сторону гримерной и поспешил за ней.       Последним, кого бы она хотела видеть сейчас, был Адриан. Маринетт пыталась сбежать отсюда как можно быстрее, даже не попрощавшись с ним; вмиг погас блестящий, манящий своим ярким светом мир моды; будоражащий хаос из голосов ассистентов стал резко давящим и отпугивающим, а воздуха становилось катастрофически мало. Какая же это была глупая идея — попытаться лучше узнать Адриана спустя столько лет! Они изменились, и Маринетт должна была догадаться, что ей не было суждено к нему приблизиться. Ни когда они были детьми, ни когда они уже выросли.       — Просто уйдем отсюда Лука, я не хочу никого видеть… — прошептала Маринетт, когда Лука догнал ее и коснулся плеча.       Лука молча кивнул, взял ее за руку и сам повел к выходу, подальше от глянца, фальши и незнакомых лиц.       Осенний воздух в этот раз не помог; в груди Маринетт было так же пусто, не помогла даже лёгкость в дыхании. Она крепче сжала руку Луки, снова держалась за него так, будто бы была готова упасть без его поддержки, и оба молча сели на мопед, не оглядываясь на блестящий мир Адриана.       Они не разговаривали. Маринетт это было не нужно, а Лука выжидал, предчувствуя, как редкие тихие слезы лились по ее щекам. Она прижалась к его спине, надеясь унять дрожь — не от ветра, а от собственного бессилия перед страхами. Ада увидела ее уязвимость, каждую слабость. «Посредственная» — наверно, это было лучшее, что можно было бы сказать о Маринетт. Ей казалось, она никогда себя так сильно не презирала, как сейчас.       Слезы капали тихо, бесшумно, растворяясь в парижском воздухе. Лука не оборачивался, и Маринетт была благодарна ему за это.       И особенно она была благодарна ему за то, что он не повёл её домой. Сейчас Маринетт не могла видеть родителей. Вместо этого они свернули к Луке.       Когда они остановилась у корабля, служащего ему домом, Лука помог ей спешиться, снова безмолвно взял ее за руку и повел к себе на кухню.       На корабле никого не было, и Маринетт с облегчением выдохнула — можно было остаться с Лукой наедине, без чужих взглядов и лишних разговоров.       — Проходи, — тихо и нежно сказал Лука. — Я поставлю чайник.       Она села за маленький столик, на котором стояла тарелка с домашними печеньями — Маринетт приготовила их недавно для семьи Луки. Там же стояли несколько кружек с недопитым чаем и йогурты с ложками — уютная семейная атмосфера.       — А где Джулека? — решилась спросить Маринетт.       — Со своими подругами по работе. Она просила передать тебе, что очень ждёт свое платье. Как ты его назвала?       — Платье-музыка… ты его помнишь?       — Я помню все, что ты создаешь.       Маринетт улыбнулась, но улыбка вышла уставшей.       Чайник громко просвистел, и Лука, приготовив чай, подал Маринетт кружку со смешным мультяшным рисунком, а себе налил растворимый кофе. После чего сел напротив Маринетт и спросил:       — Что произошло в гримерной?       Маринетт вздохнула и взяла свою кружку чая; тепло приятно грело ладони. Пар медленно поднимался на поверхность, и Маринетт вглядывалась в него, будто ища в нём правильные слова.       — С самого начала я знала, что буду лишней. Будто бы мне нигде не будет места. И я наивно думала, что смогу избавиться от этого чувства хотя бы на время… Хотя бы с Адрианом…       Она проглотила слезы, вытерла их рукавом и отпила чая. Лука молча продолжал сидеть.       — У меня ничего не получается. Не получается быть лучше, не получается быть увереннее, не получается… просто не получается жить! Я так много стараюсь. Я так много всего делаю, но все зря! Что бы я ни делала, все выходит не так!       — Маринетт, — мягко перебил Лука, — это относится к Аде?       — Нет! — всхлипнула Маринетт. — Точнее… Она просто сказала, что я говорю себе постоянно. Она такая красивая… очень красивая… Она сильная, уверенная, столького добилась. И там, в гримерной, я стояла рядом с ней, маленькая, глупая, неуклюжая; со своими надеждами, и вдруг поняла, как нелепо это выглядит. Как будто я все это время только притворялась.       Она сделала глоток и добавила чуть тише:       — А потом она сказала, что я мешаю Адриану. Что я не подхожу ему. Что я должна уйти.       — Ты ей поверила? — Лука сжал ладони на коленях, глаза его потемнели.       Маринетт замолчала на мгновение. А потом кивнула:       — В ту секунду — да. Потому что это прозвучало… убедительно. Но дело даже не в Адриане. А в том, какая я есть на самом деле. Я всегда буду такой — испуганной, неуверенной. И никогда не смогу стать…       — Как Ада?       Маринетт ничего не ответила. Лука недолго думал, прежде чем сказать:       — Знаешь, кого я вижу перед собой?       Маринетт с грустью подняла на него уставшие глаза.       — Я вижу талантливую девушку, слишком добрую и слишком придирчивую к себе. Эта девушка готова часами перешивать одно и то же платье, лишь бы оно идеально подошло кому-то другому, но никогда не будет думать, что сама заслуживает большего. Эта девушка с большим сердцем, которое она делит со всеми, но ничего не просит взамен.       — Лука… пожалуйста…       — Маринетт, я буду создавать музыку для тебя. Я буду писать стихи о тебе. Я буду каждый раз говорить, какая ты прекрасная на самом деле. Но это не будет иметь смысла, пока ты не взглянешь на себя с другой стороны.       Он встал, обошел ее, прижался к ней сзади. Крепкие объятия заставили Маринетт удивлённо выдохнуть и покрыться кожу приятными мурашками. Она дотронулась до пальцев Луки своими и запрокинула голову, встречаясь с его глазами.       — Маринетт… — вздохнул он и поцеловал ее в макушку. — Если кто-то скажет тебе, что ты лишняя, то помни: они говорят не про тебя. Они говорят про свои страхи. Про то, как им страшно оказаться в одиночестве и почувствовать себя бесполезными. А если ты снова ощутишь, что тебе нет места, то приходи ко мне… Я здесь, я рядом. Для тебя я всегда найду время.       Повисла тишина. Легкий румянец окрасил щеки Маринетт. Она тяжело дышала, не зная, что ответить. Сена шумела за окном, настенные часы тикали где-то рядом над головой, а на маленькой кухне происходило волшебство: слезы на щеках Маринетт постепенно высохли, и сердце перестало болеть. Она развернулась к Луке — губы слегка дрогнули, будто она собиралась что-то сказать, но потом она лишь придвинулась ближе и прижалась лбом к его плечу.       — Не знаю, как ты это делаешь каждый раз, — выдохнула Маринетт. — Но спасибо. Пока ты рядом, я чувствую себя собой.       — Не за что, Маринетт.       Лука поцеловал ее еще раз. Вечер они встретили на кухне.

***

      Ада, положив ногу на ногу, сидела напротив площадки и делала вид, что тщательно рассматривала свои ногти, пока Адриан, не скрывая, ругался с ней перед всеми:       — Что ты сказала Маринетт?!       — А с чего ты взял, что я вообще что-то сказала? — пожала плечами Ада. — Мы с ней просто мило поговорили о всяком, и все.       — Она бы не ушла просто так, не попрощавшись со мной!       — Ну, значит, ты ее плохо знаешь.       — Прекрати, Ада, я же знаю, что ты что-то сделала!       Ада оторвала взгляд от ногтей и посмотрела на него с холодной невозмутимостью:       — Несправедливо меня обвинять в том, в чем я не виновата! Я просто сказала правду, а она приняла это на свой счет.       — Какую еще правду?!       — Адриан, — рядом возникла Натали; она сдержанным и строгим голосом произнесла: — Веди себя достойнее. Нам не нужны ссоры, ни здесь и ни сейчас.       Адриан хотел зарычать от гнева, но не мог, а Ада, усмехаясь, наблюдала за тем, как разные эмоции сменяли друг друга на его лице.       — Вот-вот, послушай Натали и будь умничкой. Нам надо дальше работать.       — Да к черту эту работу! — воскликнул он.       Адриан снял с себя пиджак и кинул в ноги Ады — резко и шумно, и Ада тихонько вскрикнула от неожиданности. Любопытных взглядов в их сторону становилось все больше, и Адриан, не выдержав, быстрым шагом направился к выходу, где его пытался перехватить Эмиль:       — Мой мальчик, нам нельзя сейчас останавливаться, мы же только начали!       — Я не собираюсь с ней работать!       Адриан грубо оттолкнул его, вышел в коридор, оттуда — бегом на улицу. В кармане быстро нашел телефон и уже собирался вызвать такси, как вдруг его телефон вырвали одним быстрым движением — это сделала Натали.       — Проклятье! — выругался Адриан. — Натали, пожалуйста, дай мне уйти отсюда!       — Я не могу тебе это позволить, и ты это знаешь, — холодно отчеканила Натали, пряча его телефон в карман пиджака.       — Ты не можешь так со мной поступить! Находиться с этой… с этой стервой выше моих сил! Я не хочу здесь быть!       — Я знаю, Адриан, — едва заметные отголоски тепла не остались незамеченным Адрианом, но этого было недостаточно, чтобы в момент остудить его пыл. — Эта девушка невыносима, и работа с ней не доставит удовольствия. Но я не могу отпустить тебя. Я не хочу, чтобы ты снова поссорился со своим отцом.       При упоминании отца Адриан до боли сжал пальцы и сильно стиснул зубы; весь гнев застрял где-то в горле, обрушился пожаром на легкие и, не найдя выход наружу, начал сжигать его изнутри.       Отец. Конечно же. Как он мог забыть.       Натали ласково, насколько могла, похлопала Адриана по плечу. Он тяжело вздохнул, но ее руку не убрал.       — Адриан, ты уже не мальчик. Ты можешь злиться, можешь даже ненавидеть его… но ты всё равно останешься его сыном, и он всё равно будет влиять на твою жизнь. Хотим мы того или нет.       — Я не могу так больше, Натали, я устал играть по его правилам.       — Я не допущу того, чтобы у тебя снова были проблемы. Даже против твоей воли. Я стараюсь только ради тебя.       Он молчал. Глаза не видели ничего — ни стоящих у входа охранников, ни машины, чьё стекло отражало его бледное, напряженное лицо. Адриан чувствовал, как у него отнимали самое главное в жизни — выбор.       — Пойдем, Адриан. Нам уже пора.       Натали отдала ему телефон. Адриан включил его в надежде увидеть пропущенный вызов или сообщение от Маринетт.       Экран был пуст. Адриан, сжав губы от досады, шепотом произнес:       Подожди меня, Маринетт. Я всё ещё думаю, как стать собой.