permission to exist

— Сожалею, Чонгук-ши. Но лучше бы вы сами подписали увольнительную. — В дежурно-вежливом выражении лица кадровички ни намека на искреннее сожаление. Чонгук знал, что так случится. Он знал, потому что с самого начала был в компании на птичьих правах. Потому что пробился сюда сам, без связей. Талант и повышенная трудоспособность — пустой звук для директоров. Его место инженера-проектировщика продано человеку с липовым дипломом, за которого все будут делать другие люди. Ну и пожалуйста. Он устал. Устал прилагать силы сверх меры и не получать даже скупого «спасибо» за частые проверки объектов, за которые он был ответственен. За тщательную проработку конструкции зданий. За сверхурочные, которые никому не сдались, но лавры высоких результатов его разработок в рекордно короткие сроки почему-то всегда присваивались его руководителю. Глаза жжет. Злые слезы так и остаются в нем, засыхая раньше, чем покинут свои островки. Обидно-то пиздецки. Он стремительно подходит к столу и размашисто и уродливо, как парик его директора, ставит свою подпись в нужной графе. От напомаженной сотрудницы-акулы блевать тянет. Она натягивает самую приторно-сладкую улыбку из ее рабочего арсенала и говорит: — Всего хорошего, Чонгук-ши. — Вам того же, — равнодушно кидает мужчина, потому что, ну чего из пустого-то в порожнее переливать. Ему ничего уже не хочется, смысла устраивать скандалы, доказывать что-то кому-то, он не видит уже давно. Людьми с закоренелыми позициями лишь сделают вид, что приняли к сведению чужую точку зрения. Скомкают и выбросят в ближайшую урну при первой подвернувшейся возможности. Чонгук многое потерял в жизни. Школьных друзей — сразу же после окончания старшей школы, родителей — в университете, отношения, идущие к женитьбе, — немного после окончания. И работу потерять — в неполные тридцать — для него не будет сюрпризом. Единственное, что у него осталось — достоинство, которое песчаными крупинками просачивается сквозь прорехи в ладонях. Кое-как добирается до квартиры — спасибо, что ипотеку он успел погасить еще тогда, когда он получал зарплаты с большими премиями. Почти ломает ключи об замочную скважину — тычет не глядя. Думать вообще не хочется. Хочется налакаться в говнину. Так, чтобы проспать до смерти. Поставив портфель на пол, снимает туфли. Запустив руку в волосы, уложенные гелем волосинка к волосинке, опирается о стенку, самую малость съезжая. Стоит в плаще, костюме-тройке и домашних тапочках и понятия не имеет, что делать дальше.