permission to exist

Даже перманентное равнодушие бессильно перед бараньей упертостью Чимина. Раздражение понемногу загоняет иглы под ногти. Сколько бы Юнги не объяснял — без толку. «Не хочу, не буду, не понимаю, я устал». Зачем звал тогда? Чтобы Юнги его поуговаривал учиться? Или специально косит под идиота и капризничает, потому что в обиде на наличие дел у Юнги? «Дела» тупой болью пульсируют на запястьях. «Дела» покрываются свежей корочкой, чтобы навечно остаться белесым тонким шрамом. Просто для него это как история с курением. Он все курил-курил, не понимал прикола, который захватывал других. А потом понял. Думает, что с «делами» также, но пока что он и понимание сути — параллельные прямые. Жизнь ему как-то не жаль. Что существуешь, что нет — разница состояний минимальна, разве что сердце надрывается, гоняя кровь по малым и большим кругам кровообращения. Остается только скрашивать существование бесполезными телодвижениями. Самоубиваться как-то сил нет. Самый простой вариант — плыть по течению. Чем меньше ему сопротивляешься, тем проще держаться на плаву. А сейчас течение хочет, чтобы Юнги перестал биться о чиминовскую глухую стену, у Юнги с рождения сил недостаточно. Юнги не сопротивляется. — Я ухожу, Чимин, — кидает он посреди очередного разжевывания, попытки положить это в все в ротик великовозрастного ребенка и следующего за этим нытья и идет обуваться в прихожую. Накидывает кожанку. — Почему? — жалобно стискивает юнгиеву руку. — Я от тебя устал. Дай пройти. Чимин смотрит на него так, будто Юнги своими руками утопил с десяток котят прямо у него на глазах. Но, помявшись на пороге, пропускает, закусив губу и, вероятно, стараясь не показывать увлажнившиеся глаза. Юнги извинится потом, может. А может и нет. Дома нехотя ковыряется в рисе с кимчи и, не выдерживая тяжелого взгляда матери, такой, будто она уже заживо похоронила сына, выходит на улицу. Садится на лавку, засунув руки в карманы, и опирается на спинку, откидывая голову. В ушах — наушники-капельки с ненавязчивой спокойной музыкой. Кажется, то, что он чувствует сейчас, называется умиротворением. В толстовке нормально, почти тепло, но это если долго на улице не торчать. А он торчит. Кажется, даже засыпает. Глубокой ночью его будит пьяный, но все равно зализанный, одетый с иголочки сосед, пахнущий дорогим алкоголем и притягательным парфюмом. Только одна единственная прядка выбивается из кучи. Гонит его: — Пацан, ты чего на улице спишь, домой иди. Дом-то есть? Юнги шелестит «есть» и встает, не дожидаясь момента, когда этот безымянный пойдет по своим делам. Он продрог до костей. Разогнуть сжатые в кулаки от холода пальцы получается с трудом. Впервые за долгое время у него просыпается желание, когда он вспоминает это лицо, пропитанное экстрактом официальных собраний и важной работы, и крепкое телосложение с отличной осанкой. Желание внести разруху в этот отвратительно-безупречный внешний вид. Так как, судя по взгляду мертвой рыбы, со внутренним успели разобраться до него.