Но Волкова здесь нет...

"Но что, если жажда делать зло Станет чуть сильнее?"

      Возвращаться в пустую квартиру с каждым днём становилось все труднее; со всех сторон неумолимо давит тишина, на кухне не горит свет, оттуда не слышны теперь ни звуки тяжёлого рока, ни запахи остывающего ужина. Поначалу казалось: "А, полгода — фигня, и приложение из бета-тестирования вывести не успею, как он уже вернётся", но по факту энтузиазма хватило лишь на пару месяцев, а оставленной Олегом еды — не больше, чем на неделю, поэтому визиты на кухню и в спальню со временем сократились практически до нуля.       Как итог, к третьему месяцу Серёжино пребывание в квартире сузилось до ванны и старого дивана в крохотной гостиной, на котором он ел, что подтверждали коробки из доставки на полу, работал и периодически спал, потому что полноценным сном зачастую это нельзя было назвать. "Серый, ты заебал тут гнездиться, птеродактиль ты недоделанный, идём в кровать", — сказал бы Волков, увидев, как Разумовский, укутавшись в плед и скрючившись над включенным ноутбуком, в очередной раз задремал, работая над своим проектом. Но Волкова сейчас здесь нет, и тащить Серого в спальню было некому, а диван и правда стал походить на огромное гнездо, в которое ворона притащила все самое "ценное", что нашла в местной помойке.       Было одиноко, и рядом с недоеденной пиццей стали систематично появляться бутылки. Серёжа и раньше не был заядлым ЗОЖником, да только не позволял себе никогда перейти грань; даже у Волкова в студенческие годы отнимал порой, когда считал, что тому достаточно уже: "А то на тебя и так все девки слюни пускают". Олег, правда, связи не улавливал, ведь не он же на них вешается да и не подыгрывает даже, но бутылку тем не менее всегда смиренно отдавал. Сейчас бы Волков сам охренел от наблюдаемой картины и от вида пьяного Серёжи, который упорно пытался работать в таком состоянии. Но Волкова сейчас здесь нет, и охреневать было некому, а проект тем временем стопорился и практически не двигался с мертвой точки.       Что-то внутри неприятно жгло, негодовало, будто пыталось прорваться наружу, но Разумовский не шибко обращал внимание на слишком уж дёрганые порой движения руками и головой, списывая все на последствия алкоголя и отсутствие здорового сна. Участились и кошмары: он всегда просыпался в поту и с ужасом смотрел на свои дрожащие руки, словно они были измазаны в чужой крови или обуглены. Ни разу в его голове не всплывали события сна — да может сюжета и не было никогда — лишь янтарно-желтые глаза и до удушения сильный запах гари оседали где-то на подкорке сознания. Засыпать стало страшно, и Разумовский изнурял себя, пытаясь ещё дольше оставаться в сознании.       Тревожность усиливалась, и ему все чаще казалось, что в квартире есть кто-то ещё, помимо него, а потому стал возвращаться в нее настолько поздно, насколько это было возможно с его работой и истощенным физическим состоянием; в комнатах теперь всегда горел свет, но даже это не спасало от дикого, подкожного страха, охватывающего Разумовского по ночам. У Серёжи иногда случались приступы тревоги и даже панические атаки — обычно это происходило в толпе от нехватки воздуха — и Волков всегда его приводил в чувство, сохраняя невозмутимое, серьезное лицо, а серые глаза при этом так и светились заботой и сочувствием. Но Волкова здесь нет, и обнять было некому, а потому Разумовский сильнее кутался в плед, пытаясь спрятаться от всего мира, или распахивал окно, глубоко дыша, отчаянно силясь успокоить бешено колотящееся сердце да мелкую дрожь по всему телу.       До возвращения Олега оставалось около полутора месяцев, когда Сережа обнаружил себя утром сидящим на кафельной полу кухни с коробкой спичек в тонких, длинных, перманентно дрожащих пальцах. Первой мыслью, будто даже не его собственной, было, что это выглядит довольно красиво; второй — он точно помнит, что не заходил на кухню уже месяц и что вчера он уснул сразу после проверки новой функции в приложении. Он почему-то был уверен, что не поджёг бы ни себя, ни квартиру, но липкий страх продолжал жрать изнутри, пытался прогрызть какую-то дверь внутри, которая была заперта много лет назад и не должна была больше открыться никогда.       К пустым бутылкам и коробкам теперь добавились ещё и блистеры (верно было бы проконсультироваться с врачом, но зачем, когда успокоительное могут продать и без рецепта). Первое время даже стало легче находиться в квартире, засыпать, дышать, наконец; таблетки помогали, но Сережа прекрасно понимал, что это лишь панацея и что страх продолжает жить внутри, просто сейчас он задремал ненадолго. На столике у дивана появился маленький календарик; каждый день на дате появлялся новый крестик. До конца месяца оставалось все меньше, и это отчасти успокаивало. Разумовский не позволял себе думать, что с Олегом что-то случилось; он уверял себя, что Волков не может умереть, что он несомненно вернётся, ведь он же обещал. "Лишь бы действие таблеток не закончилось раньше, лишь бы не видеть снова эти горящие глаза..." — почему-то Сережа был уверен, что с возвращением Олега все закончится: он обнимет, защитит, убережёт от всего этого проклятого мира, а главное — Сёрежу от самого себя...