Эта прекрасная жизнь

I feel for you but when did you believe you were alone Я понимаю тебя, но когда ты успел поверить, что одинок? You say that spiders crawled inside and made themselves a home Ты говоришь, что пауки ползают внутри тебя и сделали себе дом там, Where light once was Где когда-то был свет. Friend, please — Twenty One Pilots

— Привет, сын, как там погодка в Шанхае? — Неплохо, сегодня довольно солн-… — Аахах, мама просит, чтобы ты почаще выбирался из дома, тренировки на свежем воздухе не считаются! Я знаю, у тебя скоро соревнования и мы очень хотели бы приехать вовремя, но ты же знаешь, погода тут ни к черту. — Ничего, все хорошо. — Стой-стой, тут твоя мама, она тоже хочет кое-что сказать тебе! — Сынок, одевайся по погоде и не забывай иногда баловать себя! Знаю, у тебя строгий режим питания… Ой, тут наш рейс объявляют, нам уже пора. Помни, мы тебя очень любим, скоро увидимся, пока. — Я вас тоже люблю… Чтобы прослушать это голосовое сообщение еще раз, нажмите 1.

***

В замусоленной комнате стоял затхлый, пыльный воздух, помещение пропахло чем-то тяжелым и горьким. Окна были плотно зашторены, свет едва-едва пробивался через тяжёлые портьеры, узкой полоской света приходясь по уставшему лицу молодого человека. Он лежал на расправленной кровати, прижав ладонь в груди, опухшими, мутными глазами глядя на экран своего телефона немигающим взглядом. Самая красивая в мире улыбка застыла на старой фотографии, женщина, запечатленная в огромной летней шляпе и цветастом платье, была прекрасна всем своим естеством, подмигивая фотографу за кадром. Се Лянь смотрел, не отрываясь, на чужое фото, иногда хрипловато посапывал и чесал озябшими пальцами слипающиеся глаза, очень хотелось спать. В комнате было невыносимо душно, шанхайское лето было раскаленно-горячим и противным, город за пределами четырех стен плавился и превращался в жидкую масляную кашу под солнцепеком. Се Лянь еще раз тяжело вздохнул, теребя белые ленты на запястьях*, а после перевернулся на другой бок, даже не предпринимая попыток встать с постели. Период траура* давно закончился, волосы Се Ляня, длинные, но спутавшиеся и грязные, прядями мазнули по лицу, тонкое кольцо горловины свитера сдавило шею, стало трудно дышать. Конечности были тяжелыми и неподъемными. Сил едва ли хватало на то, чтобы покрепче ухватиться за теплый вязаный свитер и потянуть его подальше от шеи, прекратить эту пытку. Вот уже четвертый месяц Се Лянь проводил в своей комнате, безвылазно лежа на не заправленной скомканной постели. Дни тянулись чередой черных дыр, безрадостно и серо, ни тренер, ни его товарищи по катку никак не могли убедить Се Ляня в надобности тренировок. Предыдущие соревнования по фигурному катанию были пропущены из-за семейного траура, следующие юноша вознамеривался пропустить, закапывая себя в своем горе все глубже и глубже, ныряя в беспросветную пучину скорби. Едва ли мир поменялся от того, что один из возможных чемпионов съел себя своими же мыслями. Сильнее захотелось спать. Еще больше хотелось плакать. В горле ужасно пересохло. Се Лянь не следил за тем, как менялись даты в календаре, не глядел на пейзажи за окном и горчично расплывчатое небо заката, он смотрел в потолок, переводил взгляд на последнюю семейную фотографию и снова смотрел в потолок. Иногда переворачивался на бок и продолжал глядеть в стену, увешанную плакатами знаменитых фигуристов. Се Лянь попеременно глядел или в пустоту, или на угасшую мечту или на потерянное счастье. Таким был ежедневный распорядок дня. Свитер припекал спину, руки зябли, голова пульсирующе болела. Се Лянь заплакал от собственной беспомощности и поглубже зарылся в несвежее постельное белье, а после вновь уснул.

***

Сон был беспокойным. Виделось, что под пальцами нежно стелется ледяная корка, внутри, где-то под толстым слоем зимнего мороза, в глубине вод слышится отчаянный хруст льда. Внизу, под теплой розовеющей щекой беспробудная пропасть и тьма, сверху, в небесах — почти отчаянный вой снежной метели. Се Лянь прижимается совсем близко и всматривается в глубокие трещины и синеву — он не видит, но ощущает, как велик мир там, в тишине зимней клетки озера. Он откидывается на спину, стараясь прижаться всем телом как можно ближе в попытке слиться с холодом окружающего мира, стать одним целым с бледной зимой. Дымчато-жёлтое солнце над головой скрывают огромные тяжелые тучи, и мальчик знает, сегодня ночью разразится страшная метель. А пока он готов и дальше лежать тут, мерзнуть, ловить ресницами колючий снег и почти ощущать себя по-настоящему живым. Болезненная скованность окутала все его тело, тяжесть чувствовалась в каждом движении, в каждом взмахе рук и даже в открытых безжизненных глазах, которые неотрывно смотрели на исцарапанный лед. Се Лянь не чувствовал ног, не чувствовал легкого холода, он будто бы замер в одном мгновении, совершенно ничего не слыша вокруг себя — ни шума бушующего за окном ветра, ни шелеста сбившегося дыхания — беспокойные мысли заполонили все его сознание. Се Лянь раскинул руки в стороны, словно стремясь разом обнять весь мир. Сил продолжать просто не было — молодой человек легко выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и раскинулся на льду. Он ничего не мог с собой поделать — тело его не слушалось, пальцы подрагивали и голова шла кругом, пространство вокруг будто давило на плечи, не давая оторваться ото льда в прыжке. Не хотелось совершенно ничего, кроме как сжаться в комок и закрыть глаза, чтобы больше никогда в жизни их не открывать. Пальцы царапали поверхность льда, Се Лянь перевернулся на спину, распластавшись и пытаясь восстановить дыхание. Привести себя в норму не получалось, сердце беспокойно билось в груди, тяжелело камнем, а потом вновь заходись быстрым стуком. Боже, как же это было больно. Он чувствовал, чувствовал и замирал в этом ощущении- нежную кожу рук холодило — пальцы ощущали резанные полосы льда, словно глубокие незажившие шрамы, ноги легли наружным ребром вниз под тяжестью коньков, мелкая ледяная крошка запутывалась в волосах и оставалась на одежде. В череде коротких выдохов Се Лянь услышал собственных тихий всхлип — он вырвался непроизвольно, своевременно непогашенный парнем. Было тихо и одиноко. Из-за этого всхлип вышел слишком громким, прорезал эту тишину и в ней же растворился.

***

Когда в квартире зазвонил дверной звонок, молодой человек практически не отреагировал. Моргнул глазами и устало вздохнул, даже не собираясь вставать и открывать входную дверь. Трель звонка продолжала беспрерывно скрипеть, отчего голова начинала болеть только больше после затяжного дневного сна. Незнакомый человек продолжал настырно звонить, первое время игнорируемый. Глянув на настенные часы, Се Лянь глазами проводил минутную стрелку, отмеряя время. По прошествии пятнадцати минут нежеланный гость все так же продолжал стоять под дверью, Се Лянь краем уха слышал, как соседка по лестничной клетке вышла ругаться. Дело набирало обороты, неизвестный гость начал ругаться в ответ, пальца от дверного звонка, при этом, не убирая. Фигурист позволил себе приподнять тело, поправляя свитер, собрать копну волос в один спутанный пучок и не спеша подняться с постели, чувствуя слабость в ногах. Трель тем временем все завывала и завывала. Стены в квартирах этого дома были тонкие, к ругани старой китаянки в подъезде присоединился мужчина этажом выше и молодая семейная пара снизу. Гул голосов не замолкал, поэтому дверь квартиры Се Ляня распахнулась под аккомпанемент злого «Идиот!» и глупого надоедливого треска звонка. На лестничной площадке в одно мгновение стало тихо, лишь молодой человек, в спину которого Се Лянь уперся взглядом, все продолжал трезвонить в звонок, хмуро глядя на собравшихся жильцов дома. — Извините, — хриплым голосом спросил Се Лянь, подпирая дверной косяк своей худощавой фигурой, — Вы что-то хотели? Молодой мужчина, на голову выше него, обернулся, тут же растягивая губы в обворожительной улыбке, и убирая ладонь от звонка. Небольшой значок бабочки отпечатался красным следом на его коже, незнакомец поспешил засунуть руку в карман толстовки. Он глядел на человека перед ним — исхудавшего, бледного, с мутным и безжизненным взглядом. Сравнивая два образа — прекрасного и неподражаемого принца шанхайского катка, который умел заводить толпу, сияя своей красотой с телеэкранов и обложек журналов, и бледную тень человека, представшего перед ним, Хуа Чэн задержал дыхание. В мятой одежде, с небрежной прической и уставшим лицом на него смотрел один из самых прекрасных людей из тех, кого он встречал. Внутреннее ликования отразилось разве что в дрожащих пальцах. Гость вытянулся, как по струнке, поправил съехавшую на плечо спортивную сумку и ответил Се Ляню: — Да, я от тренера Цзюнь У, он попросил проведать вас и поговорить о соревнованиях и тренировках. Лицо бывшего фигуриста осталось все таким же спокойным, ни единый мускул не дрогнул на его лице, однако то, как он замер в мгновение ока, заставило высокого незнакомца нахмуриться и подобраться. — Меня зовут Хуа Чэн, — решил наконец-то представиться парень, залихватски откидывая мешающую челку со лба. Се Лянь на это имя никак не отреагировал. В душе в этот момент он переживал странную бурю эмоций, искренне стараясь, чтобы все эти мысли не вышли из-под контроля. Тренер Цзюнь У уже предпринимал некоторые попытки растормошить своего ученика: приезжал лично, по кругу пропуская одни и те же уговоры, отправлял друзей Се Ляня, влияние которых, в свою очередь, никакого эффекта не производило, звонил — все ради того, чтобы один из лучших фигуристов страны одумался и решил вновь заняться фигурным катанием. Однако Се Лянь скорее готов был сточить лезвия собственных коньков, чем выйти из дома куда-либо, кроме маленького продуктового на первом этаже. Если ты занимаешься чем-то действительно для тебя важным — ты отдаешь этому всю душу. Если душа у тебя начинает истончаться до туманной поволоки — отдавать ее чему-либо больше не остается сил. Почти все, что он имел в себе, уходило на поддержание внутреннего «Я». Вся энергия, которая накапливалась с большим трудом, растрачивалась на контроль над собой, на устранение желания сделать себе больно, желания сделать больно другим — едва ли фигурное катание могло вновь занять три пятых его сердца. Едва ли оно могло занять хоть сколько-нибудь. Единственное, чего фигуристу сейчас действительно хотелось — захлопнуть дверь перед лицом Хуа Чэна и вновь скрыться в тесной одинокой квартире. Поэтому он, подчиняясь велению собственной души, зашел в дом, закрыл за собой дверь, не обращая внимания на удивленное хмыканье с той стороны, и продолжил с того, на чем остановился: расположился на собственной кровати и прикрыл глаза, от единственного короткого разговора ощущая себя самым уставшим на свете человеком.