Эта прекрасная жизнь

Чужие победы не являлись его неудачами, это было аксиомой жизни. Но Се Ляню всегда делалось грустно, когда что-то плохое случалось именно с ним, вероятно, таковой была человеческая природа. Грусть-грусть-грусть, бесконечная беспричинная грусть. И ему всегда думалось, что проигранное гран-при или очередной неудачный прокат это вершина той грусти, которую он мог достичь, в детстве ведь даже плакал из-за этого, пока не было с чем сравнивать. Пока не оказалось, что под вершиной, где-то в самом низу было глубокое дно жизни. Пока не пришлось признать, что нельзя оправдывать все человеческой природой. Сейчас, сидя в ванной на полу и в трансе пальцами отскабливая с кафельной плитки пятно, он все думал о том, что похож на гору грязной одежды, лежащую в противоположном углу, весь точно такой же измятый, грязный, уставший и по-глупости живой. Хотелось сравнить себя с тысячью вещей и оказаться на ступень ниже всего, чтобы почувствовать себя самым ничтожным на свете. Не кем-нибудь, сидящим на грязном полу грязной квартиры грязного города, а чем-нибудь, незначительным и забытым. Хотелось перестать быть человеком, чтобы внутри стало пусто-пусто и легко. Хотелось превратиться в уродливую фоторамку, которую от отчаяния кидают в стену, у которой лопается стекло. Или хотелось вообще не быть. И сердце билось не где-то в грудной клетке, а в горле, потому что оно сжималось, а губы были солеными. И Се Лянь снова плакал. Чужие победы не являлись чьими-то неудачами, это дураку было ясно. Но завидовать счастливым людям получалось не злонамеренно, потому что обида и зависть были частью человека. Не было такого, кто мог бы радоваться за кого-то, чувствуя свою беспомощность. Чувствуя, как одиночество вязкой патокой растекалось где-то внутри. И ничего смертельного не случилось, просто люди оказались не вечными. Сегодня он снова попытался встать с кровати, чтобы умыться и приготовить себе поесть. Се Лянь приложил к этому все свои силы*, заколол волосы, чтобы не лезли в лицо, опустил ноги на пол, встал и прошелся до кухни, после заглядывая в ванную комнату. Это была его маленькая личная победа, не такая великая, как выигранная золотая медаль на соревновании, но все же победа. Однако ванная была слишком тесной, маленькой и удручающе белой, в ней пахло лекарствами, как в больнице, лампочка под потолком светила до рези в глазах. Настолько удручающе, что он сел, забившись в угол между ванной и стеной, растекся пыльным бурым пятном в надежде слиться с запылившейся кафельной плиткой и уставился на пол пустым взглядом, погрузившись в свои мысли. В голове была ненасытная черная дыра, засасывающая остаток сил и почти все мысли в бесконечную воронку. Хуа Чэн, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, отчётливо ощущал в воздухе запах гари. И чем ближе он подходил к квартире Се Ляня, за которым присматривать его назначил Цзюнь У (не без личной инициативы самого фигуриста), тем отчетливее становился этот едкий запах, от которого першило горло и болезненно щекотало легкие. Молодой фигурист, поняв источник запаха, принялся обеспокоенно звонить в чужую квартиру, при этом нервно пробегая глазами по этажу, в надежде, что кто-нибудь из соседей вновь выйдет поругаться и окажет ему необходимую помощь, в случае чего. Се Лянь не открывал квартиру вторую минуту, в этом не было ничего удивительного, однако Хуа Чэн начинал бояться не на шутку. Каждая секунда перетекала в минуту, каждая минута в час, волнение будто усиливало ход времени, стремясь откусить большую часть от общего ожидания. Старушка-соседка приоткрыла дверь, наблюдая за ним, но, почувствовав тот же самый запах гари, быстро распахнула дверь, не став в этот раз грозить нерадивому нарушителю порядка: — У нас есть запасной ключ от квартиры А-Ляня, подожди, я мигом. И Хуа Чэн стал ждать. Ладони вспотели, как в бреду запах гари стал невыносимо острым и колючим, въедливым до ужаса. Как только женщина вынесла ключ и передала его в руки Хуа Чэна, пристально наблюдая за каждым его действием, молодой человек, не теряя ни минутой больше, резво подскочил к двери и трясущимися руками стал пытаться открыть замок, попадая в скважину только с третьей попытки. — Господин Се? Господин Се, вы тут? — квартира была маленькой, практически сразу коридор открывал проход к первой комнате, коей была кухня. Яйца на сковородке почернели, однако воспламениться еда не успела, весь дом, а кухню в особенности заволокло дымом, белый потолок покрылся копотью, дышать было нечем, отчего Хуа Чэн сразу закашлялся, прикрывая рот рукой. Глаза слезились, но зашторенное окно он все-таки разглядел*. Ручка дернулась, и большая часть дыма начала выходить в окно, дышать стало чуть полегче. Метнувшись к плите и выключив электрическую конфорку, Хуа Чэн посмотрел по сторонам в поисках самого виновника происшествия. Когда сердце немного успокоилось, а разум вновь начал ясно мыслить, молодой человек понял, что чересчур перепугался. Дыма было не так уж и много, яичница, хоть и сгорела дотла, пожара не разожгла, а вся ситуация в целом начала восприниматься немного легче. В конце концов, ничего смертельно страшного не произошло, а значит и повода для сильного волнения не было. Се Лянь нашелся сидящим в ванной комнате. Он замедленно приподнял голову и удивленно посмотрел на Хуа Чэна, ворвавшегося в его квартиру. — Господин Се, вы хоть понимаете, что едва не разожгли пожар в доме? — нервно вопрошал у него фигурист, глядя в чужие остекленевшие глаза, — А если бы с вами что-то случилось? Это… Се Лянь сидел, прижав руки к груди, и все смотрел и смотрел на парня, пока ему что-то кричали, убеждённо доказывали и спрашивали. Вскоре он вновь заплакал*. Иногда такое бывает, когда слезы, независимо от того, хочешь ты расплакаться или нет, просто начинают течь из глаз. И вроде ты убеждаешь себя мысленно «сейчас не время» или идешь на уговоры своего внутреннего «Я», твои эмоции бегут где-то впереди, не выбирая подходящий момент, чтобы себя проявить. Сердце такое хрупкое, как стекло, всегда бьется независимо от погоды и твоего настроения, всегда болит или радуется вместе с тобой, и если уж ему хочется плакать и кричать, тебе волей-неволей тоже приходиться рыдать вместе с ним. — …Извини, — начал Се Лянь вполголоса, а после просто сорвался в жуткую истерику, где-то глубоко в сознании понимая, что мог погибнуть из-за своей неосмотрительности, что мог навредить другим людям. Он плакал и извинялся перед парнем, которого видел второй раз в жизни, просил прощения за все: и за свою неосмотрительность, и за свою истерику, и за то, что плакал в этот самый момент, не сдерживая себя, и даже за то, что появился на этом свете, за то, что он родился… И самым пугающим было то, что Се Лянь, похоже, и вправду себя за все это винил. Хуа Чэн просто приблизился, сжимая его в своих объятиях изо всех сил, так, что грудной клеткой можно было почувствовать чужое сердцебиение. Ощущая, как ткань толстовки начинала пропитываться слезами, молодой человек лишь продолжал поглаживать дрожащую спину ладонями, все также не отпуская Се Ляня из кольца рук. На самом деле, думалось ему, это было самой меньшей из сегодняшних проблем. Если Господину Се так станет легче, даже если они просидят в неудобной позе на холодном полу ванной комнаты ближайшую вечность, это не будет проблемой. Се Лянь был мягким и теплым, обнимать его было спокойно и приятно. А Се Лянь все жался, ближе и ближе, потираясь лицом о ткань чужой толстовки, он перестал извиняться за все-все-все на этом свете, но плакать не перестал, иногда с придыханием захлебываясь собственными эмоциями, когда в груди особенно больно начинало жечь сердце. Вот так вот невероятно было почувствовать поддержку, даже если эта поддержка была от чужого человека. Хотя, в конце концов, какая разница, от кого была поддержка? Помощь есть помощь, и если рядом с тобой находится кто-то, кто молча дает выплакаться, выплеснуть из себя все переживания, всю боль, все одиночество, может ли он и дальше быть кем-то чужим?..

***

— Мин-И… Касаемо твоего долга звоню. Что? Нет-нет, деньги мне не нужны. Тебе придется выделить время в ближайшее время, я хочу записать на прием одного своего знакомого. Ты должен провести с ним сеанс, поговорить и назначить лечение, если это необходимо. Ага, до скорого.

***

Се Лянь бездумным взглядом смотрел на таблетки в белой банке, таблетки смотрели на Се Ляня в ответ, как казалось фигуристу, враждебно. Вот так вот все и случилось. Долгие часы у психотерапевта какой-то там направленности* и простой очевидный диагноз: депрессия. — Знаешь, ты просто будешь чувствовать себя овощем, — сказала ему девушка, сидящая с правой стороны от Хуа Чэна, записанная на прием в соседний кабинет, — Овощем, способным на простые бытовые вещи, хотя бы такие, как помыть голову или сходить на работу. В целом это не так уж и плохо, понимаешь? Быть овощем, способным хоть на что-то гораздо лучше, чем быть ничем в принципе*. Се Лянь поежился, сложив руки на колени, и вместо того, чтобы продолжать слушать девушку, посмотрел в полуприкрытое жалюзи окно. От напряжения сквозь тонкую и бледную кожу рук стали просвечивать вены. Сами кисти рук, и без того худые и хрупкие, стали казаться фарфоровыми. Сейчас он сидел в точно такой же позе дома, глядя на банку антидепрессантов, пока Хуа Чэн на фоне копошился на его собственной кухне, стараясь отыскать в холодильнике и ящиках с едой что-то более питательное, чем простроченные консервы и давно стухшие яйца — Гэгэ, я схожу за продуктами и вернусь, приготовлю что-нибудь съедобное, идет? — Почему ты решил мне помогать? — неожиданно вопросом на вопрос ответил ему Се Лянь, все так же не сводя взгляда с таблеток, — Мы с тобой не были знакомы лично, так почему? Тебя попросил тренер Цзюнь У, да? — Гэгэ, ты замечательный фигурист. Едва ли я не был рад тому, что меня действительно попросили за вами присмотреть. Для меня ваше фигурное катание значит намного больше, чем вы думаете. Понимаете ли, так вот случается, что иногда для того, чтобы подтолкнуть человека к чему-то, достаточно просто поразить его. Ваша дорожка шагов на национальных соревнованиях вдохновила меня тогдашнего быть тем, кем я являюсь и делать то, что я делаю сейчас. Вы еще тогда сказали, в самом конце, когда стояли на трибуне посередине, держа в руках букет цветов: «Тело пребудет в страданиях, но душа пребудет в блаженстве» — и стали некоронованным принцем льда, потому что то, как вы парили на коньках заставляло сердца всех трепетать. Вы сами не понимаете, какой вы великолепный. И даже если так случится, что вы больше никогда не встанете на лед, я все равно буду продолжать поддерживать вас, мне тяжело видеть, когда человек, ставший для кого-то стимулом совершенствоваться, теряет себя. Я продолжаю быть никем для себя, но вы для меня действительно важный человек, поэтому я не могу позволить вам опустить руки. — Едва ли ты сможешь помочь… — По крайней мере, я могу попытаться. Будь на вашем месте Фэн Синь с Му Цином, Ши Цинсюань или какой-нибудь другой фигурист, я бы даже пытаться не стал. Но на вашем месте вы. И так уж получилось, что вы это вы, особенный, в единственном экземпляре. Людей, встающих на коньки, миллионы, людей, профессионально занимающихся фигурным катанием — тысячи, а Господин Се Лянь, чувствующий и воспринимающий лед как часть самого себя — всего один. Я не вытягиваю утопающего из болотной трясины, я подаю руку человеку, случайно провалившемуся под лед. Разговор был закончен.

***

Чужие победы являются чужими победами, потому что человек в попытке достичь их прикладывает свои силы и вкладывает в это свои старания и страдания. Чужие победы на льду — не залог хорошего льда или удачного дня. Если ты ужасный фигурист — ты ужасный фигурист, если ты бесподобный спортсмен — ты бесподобный спортсмен, и дело тут не в людях. Окружающие могут называть тебя каким угодно, суть твоя от этого не изменится от слова совсем, и если ты подавлен, от «все будет хорошо» ничего не произойдет, планета не сойдет с орбиты, солнце не станет светить ярче, твое плохо не развеется в мгновение ока. Дело не в людях, не в их словах, не в их мнении, дело в самом тебе. Если бы кто-то ранее сказал Се Ляню, что тренировки на льду будут ощущаться безвкусными — он бы этого человека не понял. Однако сейчас, проезжая пятый круг по пустому катку, он чувствовал, будто жевал простую сухую бумагу, поскрипывающую на зубах — гладкую, жесткую и совершенно безвкусную. Тяжести не было, усталости не было, не было ничего. П у с т о т а. В мире, где люди душевно страдали, не было места счастью, в мире, где люди были несчастны, не было места чему-то хорошему. Так вот все и вертелось. На катке не было совершенно никого, Се Лянь закрыл глаза на мгновение — мысли накрыло волной воспоминаний о снежной пустоши, которая снилась ему совсем недавно. Он смотрел на беспросветное небо, белое-белое, на горизонте. Все началось и окончилось тем, что он лежал на льду, он возвращался к одному и тому же итогу. Где то вверху неба плавало смутное облако, скрывающее тусклое зимнее солнце, а рядом с ним на льду лежала еще молодая мама, улыбающаяся ему своей неизменной ласковой улыбкой. — Прислушайся, слышишь, как лед скрипит? Он с собой разговаривает*. — О чем он со мной говорит? — О жизни, наверное. Все в мире любит тебя, Се Лянь, ты совершенно особенный ребенок. Если ты сможешь полюбить что-то в ответ, это станет твоим. — Так просто? — Так просто. Захочешь полюбить лед — сможешь летать с его помощью, — говорила его мама, тонкой кистью руки поправляя шапку, сползшую маленькому Се Ляню на глаза, — Любовь это всегда прекрасно, особенно, когда любишь в ответ. Се Лянь завороженно наблюдал за своей мамой, которая, смеясь, смахивала снежинки со своего лица. Мальчик считал, что те больше похожи на огромных зимних пчел, которые жалят открытую кожу зарумяненных щек, подлетая из белого молочного неба — их собственного дома. Если всё его любит, значит Се Лянь должен полюбить все в ответ, даже больших снежных пчел. Он оттолкнулся ото льда, взлетая в небесное пространство. Лед всегда любил его в ответ — по своему, откровенно и сокровенно одновременно. Поэтому он просто не смел, тот он, который лежал тогда с мамой на ледяном озере и вслушивался в шёпот ледяного треска, он просто не смел отступать. — Гэгэ? — спросил завороженный Хуа Чэн, следя за плавными движениями старшего фигуриста. — Я думаю, было бы неплохо приходить на тренировки каждый вечер. Мне нужно восстановить график, конечно не сразу, но думаю, со временем у меня точно получится. Если ты не против… Смог бы ты составить мне компанию? — Для Гэгэ все, что угодно, — с едва заметной улыбкой ответил ему Хуа Чэн. И жизнь, со скрипом старых ржавеющих шестеренок, кажется, сделала новый виток.