3.
16 сентября 2021 г., 23:05
На всю жизнь оставалось это противоборство самим с собой — ты вроде бы и с кем-то, но сам по себе, ты вроде физически тут, а в мыслях где-нибудь далеко-далеко, дальше солнца и звезд. Так жить было вполне возможно, так жили все. И казалось, твоя тень тоже бунтует против тебя самого — непослушной лентой вьется при колыхании пламени.
И мысли тебя предают тоже.
И ты на всю жизнь оставался один, сам по себе. Нет ничего твоего в этом мире, даже время не твое, даже усталость не твоя, а чья-то, тебе приписанная.
Се Лянь на секунду задыхается в утопающем разуме и думает обо всем сразу, оно калейдоскопом цветных картин проносится перед глазами, это «все», и резко выдыхает, приземляясь на правую ногу. А дальше вакуум.
Когда захлебываешься жизнью, ощущается, как тебя сжимает, сплющивает со всех сторон, как ты становишься беззащитным ничем перед большим и необъятным чем-то, мир вокруг замирает, лишь на мгновение ради тебя одного.
И Се Лянь ощущает, как мгновение продлевается, как замирает мир на долгие часы, временами дни, как время становится гибким и липким, как мед, как сладкий дикий мед, или горчит как волчья ягода, и душит отравой так же, как она.
И ощущает, как время жалит и сжимает его по рукам и ногам, до боли, до рези, до слабины.
Се Лянь и раньше ощущал, как не может дышать и барахтается.
Если бы его спросили, что он чувствовал во время своей депрессии, он бы ответил, что это было, словно время застыло на месте, а он продолжал безостановочно идти.
И было в этом что-то хорошее на тот момент для него, ужаснее было бы, если бы он замер, а время бы понеслось с бешеной скоростью, хотя об этом бесполезно задумываться. Не хотелось прыгать из крайности в крайность, из пропасти в пропасть, ведь неизвестно, какая из них оказалась бы глубже.
И вот время продолжало останавливаться, но боли внутри у него не вызывало. Было даже приятно замечать за собой, как перед каждым новым прыжком он вместе с этими остановками задерживал дыхание, или как замирал, словно окаменевший, глядя на улыбку Хуа Чэна. Да, действительно, время давало ему шанс оправдать себя.
Передышки то становились короче, то растягивались, иногда вовсе исчезали, и жизнь упрощалась, ее сажали на цепь, ее сковывали, ее раскладывали по частям.
Иногда время замирало даже во сне, и Се Лянь радовался тому, что видит вокруг, как замедленно падает снег и горит в свете фонаря, когда на сотни метров от остановки бесконечная мгла.
Он снова делал вдох.
Лед мелко крошился под лезвием конька, фигурист ощущал, как тот скалывается, словно пропускал каждый хруст, каждую трещину через себя самого.
У каждого слова есть свое имя, угадывая его, можно познать истину слова, и имя льда было угадано Се Лянем.
Наблюдая мир, мы не можем его понять, искусство — модель для понимания мира, мир — материя, у него нужно учиться, Се Лянь в сотне отражений наблюдает мир, но понимает его только через фигурное катание.
Се Лянь танцует, танцует для самого себя, а не для всего мира, глаза слезятся, коньки разрезают корку льда, лед покрыт ранами физическими, Се Лянь — душевными, все близиться к одной бесконечной точке понимания.
— Мне кажется, что я был создан для того, чтобы любить тебя, — сказал ему Хуа Чэн однажды, обнимая со спины и вдыхая запах его волос в сумерках.
У Се Ляня две любви, лед был первой.
Он делает взмах рукой, собирая в своей стойкости холод и измерзь, и в завершающем движении останавливает вращение, словно глядя на скрытое куполом катка небо.
Парень ощущает эфемерное тепло на плечах и талии, там, где его обнимают родные руки, Се Лянь ощущает, что отпускает все, что наконец-то может быть свободен. Время его прощает, мир его прощает, сердцу хорошо, в нем спит солнце.
Вакуум рассеивается, ударами-словами обрушивается общий гомон и крики восхищения.
Взгляд ловит блеск темных глаз, неотрывно наблюдающих за ним.
Он устремляется вперед, едет так быстро, как только может, разгоняется, преодолевая десятки метров, сотни чужих голосов в один миг, чтобы приземлиться в объятия Хуа Чэна.
И все настолько хорошо, насколько может быть.
