С молоком

Чимин ненавидит просыпаться, особенно в воскресенье, когда понедельник устало стучится в дверь, а на кухне, под тихое завывание радио, Юнги уговаривает сына не плакать так громко, потому что «отцу завтра на работу, прошу, давай не будем его будить». Чимин ненавидит просыпаться в воскресенье, но сегодня его будит тихий, невнятный скулеж, доносящийся до уха сдавленным плачем. С мягкой, нагретой телом постелью расставаться тоже совершенно не хочется, но звук, шуршание и извиняющийся шепот заставляют альфу выбраться из-под одеяла. На кухне, там, за стеной, подозрительная тишина, в гостиной детского крика тоже не слышно, и только хриплый голос наполняет комнату. Чимин ступает по холодному полу, морщится, когда мурашки пробегают по коже, и в углу, в темноте помещения, в которое еще утро не успело ворваться, замечает пушистый сверток одеял и подушек. Сверток шевелится, из него доносятся слова, иногда бранные, перемешанные с какой-то странной ненавистью. Альфа на ощупь к нему подходит, спотыкаясь о ковер, неожиданно возникший на пути, и разглядывает, сквозь плотные слои ткани, милое, украшенное румянцем, круглое лицо с надутыми недовольно губами, дорожками слез, перечеркивающими солью щеки. — Доброе утро! — смеется Чимин, когда находит Юнги в ворохе одеял, накрытого с головой пушистым пледом, а омега смотрит на него недовольно и жалостливо. Но омега плачет, истерично всхлипывает, а Чимин почти жалеет, что открыл рот, когда губы омеги кривятся, а ладони, мягкие и маленькие, закрывают лицо, скрывают его от взгляда альфы, а Юнги надломлено произносит: — Я ужасен. Часы на стене тикают противно, а Чимин мотает головой и моргает несколько раз. Юнги не может так говорить, права на это не имеет. Альфе точно чудится что-то, поэтому он спрашивает еще раз, слыша, как голос ломается от удивления, проникшего в кровь: — Что ты сказал? — и, пока говорит, альфа опускается на колени перед грудой одеял, но тревожить гнездо не смеет. Юнги там прячется, ему там хорошо, пусть так оно и будет. — Я ужасный. Сегодня взглянул на живот в зеркало, а он, не знаю, такой отвратительно мягкий! И шрам еще этот дурацкий! Чимин кивает. Просто кивает и на пробу, совсем легонько, дотрагивается до чужой ладони. Она, по обыкновению, оказывается удивительно теплой и разительно маленькой в руке альфы, который губами к тонким пальцам прижимается, исследуя ранки, полученные в неравном бою с кухней. Юнги готовить совершенно не умеет, но пытается, хотя Чимин и не просит. Альфа шрам вспоминает, и не чувствует отвращения: теплое благоговение затапливает сердце, скользит по сосудам и наполняет живот. Юнги мелко дрожит, а Чимин, не вынимая ладони из рук, скользит губами по нежному запястью, туда, где пульс бьется быстро-быстро, шепчет совсем негромко, чтобы не спугнуть напряженного и без того омегу: — Глупости. Какие глупости. Раздается всхлип, натужный и жалкий, Чимин внимание взгляда, черных зрачков, переводит на притихшего Юнги, лицо которого не видно практически из-за плотной ткани пледа. Альфа ее рукой отодвигает, открывает себе доступ к надутым щекам, мягким и горячим удивительно, а еще, на вкус соленым. Чимин слезы собирает губами, чтобы к губам розовым подобраться и поцеловать их сладко. Юнги в его руках замирает, обхватывает сильную шею рукой и пальцы в жесткие волосы вплетает. Губы омеги тоже горькие, Чимин наполняет их теплом, пробирается ладонью под одеяло, натыкается на несколько маленьких подушек и множество мягких игрушек, превращенных в теплый кокон жаром омежьего тела. Живот под рукой Чимина дрожит. — Прекрасный животик, подаривший мне сына, — рокочет альфа в розовое ухо, а Юнги наконец хихикает звонко, заваливаясь на пол, Чимина за собой утягивая. Тот слушается и только ткань футболки вверх задирает, обнажая больше белой кожи. Паркет под ними твердый, омега о него затылком ударяется и глаза жмурит так, что с ресниц новые слезы капают. Чимин, в извинение, целует тонкую шею, кадык выпирающий зубами цепляет, а потом прикусывает косточку ключицы, получая в ответ надорванный вздох, сорвавшийся с губ омеги пьяняще, красиво. Чимин не раздевает Юнги, он играется, трется возбуждением о чужое бедро, показывая, что никакой омега не ужасный, что хочет он его ужасно, но не позволит себе пока, не тогда, когда в комнате соседней спит сын, способный проснуться в любую минуту и оповестить об этом капризным криком. — Не смей сомневаться в себе. Никогда. Юнги запоздало кивает, стонет негромко, и звук его голоса разливается по пространству тяжестью густой. Воздух пахнет молоком, а на языке Чимина сладкий вкус омеги расцветает. Альфа губами припадает к мягкой груди, носом ведет по нежной коже. На омеге нет белья, Чимин может коснуться вставшего вдруг крохотного члена, но до разрядки не довести, подразнить немного и бросить под недовольное урчание, кошачье будто. Соски Юнги розовые, а грудь набухшая. Чимин ласкает ее губами и языком, слизывает крупные капли молока, что жирнее и слаще любого другого. Альфе нравится, а омега ладонями красное лицо прикрывает, будто стыд какой-то может быть между ними после всего. Футболка, растянутая, большая, пахнущая Чимином и сливками, скрывает бедра круглые и живот мягкий, а Юнги сильнее ее подол вниз оттягивает, пачкая ткань в смазке и семени, пока Чимин его по ладошке не хлопает, смотря недовольно из-под опушенных ресниц. Молоко омеги сладкое, и тело всё, от пальцев до кончиков отросших волос, вкусное.