С молоком

Чимину всегда казалось, что Юнги очень хрупкий. Хрупкость эта скользила в изгибах тонких ног, замирала на кончиках длинных ресниц, смягчала круглые щеки и ладони, всегда неизменно теплые. Хрупкость была частью омеги, ею его дыхание пахло, когда он весело смеялся или плакал, переполненный печалью. Чимин только поражаться мог и бережно ее хранить, будто Юнги в любую секунду рассыпаться мог и по ветру пуститься. Когда Чимин первый раз целовал Юнги, его трясло. Альфу, сильного и уверенного всегда, било дрожью от прикосновения простого к розовым влажным губам. А дело двигалось к постели, омега в руки просился, к сильному телу жался и скулил громко от любого мимолетного касания. Чимин сходил с ума, не смел оставлять на тонком теле ни синяков, ни укусов, лишь мимолетно смел дотрагиваться, а омега брови к переносице сводил, шепча: — Я не сломаюсь. Будь смелее, ладно? А Чимин верил, что сломается, ласкал тонкую кожу губами так, будто она была нежнее крыльев бабочки, бедра придерживать, пальцами сжимать не смел мягкую, сочную плоть и следил за мельчайшими изменениями на любимом лице: за тем, как в сдавленном стоне распахивались алые от поцелуев губы, смеживались веки, скрывая черноту глубоких зрачков, пылали щеки. Он больно боялся сделать неловким движением или грубым словом, произнесенным в порыве страсти. Юнги злился потом и дулся забавно, но Чимин не мог. Отпустить себя не мог. Забыться в омеге полностью, не тогда, когда Юнги глазами на него большими смотрел, а в них свет ламп отражался. Не тогда, когда под тонкой кожей расцветали синяки от любого легкого удара. — У нас будет ребенок. — сказал Юнги однажды так безумно коротко и просто, а Чимин порадовался громко, обзвонил всех друзей и знакомых, не забыл омегу в объятия аккуратные заключить. Чуть позже, всего через пару минут, когда они на мягкий диван уселись, альфу накрыло тяжелым волнением. — Ничего, что мы смотрим ужасы? — спросил он, получив в ответ странный, полный непонимания взгляд. Живот под ладонью теплотой согревал кожу, Чимин его наглаживать не переставал. — А почему нет? — Ребенок. Наш ребенок, который в тебе. — Я почти на сто процентов уверен, что возрастные ограничения на фильмы введены для рожденных детей. Чимин, не сходи с ума, — рассмеялся Юнги, прожевывая большую горсть карамельного попкорна. Очень омега любил сладкое. С беременностью Юнги Чимин и сам стал понимать, как близко к нему подкралась почти маниакальная тяга оберегать, защищать. Он отнес к ближайшим мусорным бакам бутылки дорогого подарочного алкоголя, будто омега пить его собирался, приложил все усилия, чтобы бросить курить, хоть Юнги и говорил: — В этом нет необходимости, просто выходи на балкон, — но альфа, сцепив зубы, прикусив кончик пальца, терпел никотиновую ломку, засасывал ее мятными леденцами, на которых, кажется, набрал парочку килограмм. Он ходил с Юнги в омежью консультацию, отпрашивался ради него с работы, на злость начальника не смотрел, только из-за того, что зима пришла, и на улице воцарился гололед. А Юнги, такой маленький и хрупкий Юнги мог легко поскользнуться, пораниться или удариться. Чимин бы не простил себя даже за один синяк, полученный омегой. Он и не прощал, когда Юнги выворачивало в очередное утро от простого запаха травяного чая с ромашкой, ненавидел себя, когда под глазами омеги залегли тяжелые тени, когда маленькая драгоценность плакала, потому что сама не могла натянуть ботинки, завязать на них длинные, путающиеся в отекших пальцах, шнурки. — Чимин, я не умираю, ладно? Это все гормоны, отсутствие сна и немного усталости говорят во мне. Все хорошо. — убеждал альфу Юнги, а тот целовал теплые руки, извиняясь за то, что поясница у омеги сегодня болела особенно сильно. Юнги был и остался хрупким, но заставил Чимина пожалеть о том, что он не осознавал силу, таящуюся в тонком теле. Юнги подарил жизнь ребенку. Омега не кричал и не плакал, хоть на шее и набухли синеющие вены, капилляры полопались в глазах, а кожу усеяли крупные капли холодного, ледяного пота. Он только губы плотно сжимал, так, что они белели и покрывались кровью. Чимин тогда сам слезы ронял, прикасаясь губами к напряженной ладони, зажатой в его пальцах, тихо умирал внутри, смотря на чужую боль, ощущая ее, как свою собственную. Омега позволил себе расплакаться только тогда, когда пространство вместе с криком наполнил запах крови, смешанный с тонким ароматом молока. Чимин насмотреться не мог на младенца, а омега громко дышал и тихо скулил, прижимая к груди маленькое, даже в сравнении с его, тельце, синюшное еще, с головой, покрытой мокрым темным пушком. Юнги, возможно, был самым сильным человеком, которого Чимин знал. Но даже самым стойким нужно родное плечо рядом. Альфа заботливо подставил омеге свое.