С молоком

Чимин хочет Юнги почти до дрожи. Плотный омежий запах проникает в альфу, образуя тугой теплый узел возбуждения внизу живота, а округлившиеся бедра и мягкий живот хочется трогать постоянно, в пальцах сжимать и оставлять на бледной коже розовеющие следы. Юнги теперь поразительно теплый, с губами сладкими и щеками, так и просящимися на поцелуи, которые альфа охотно дарит, не забывая ласкать ладонью набухшую грудь. Соски омеги безумно чувствительные, и, стоит Чимину припасть к ним губами, зубами зацепить, Юнги стонет громко и отрывисто, на выдохе, пальцами впиваясь в сильные обнаженные плечи. Молоко, каплями брызгающее на язык Чимина, сладкое и горячее, альфа его пьет, а глаза едва не закатываются от наслаждения. Юнги вкусный, слишком вкусный, чтобы оторваться. Юнги шипит, когда зубы альфы особенно сильно прикусывают сосок. Чимин мурчит в извинение утробно, языком проводит по красноватому отпечатку клыков, смачивает слюной, густой и теперь тоже сладкой, светлую грудь, что вздымается от шумного дыхания. Взгляд омеги нечеткий, поведенный и блестящий, он в сторону альфы направлен: Юнги лишь на мужчину смотрит, глаза в глаза, следит, высокие скулы покрывает испарина, а зрачки, расширяясь, чернеют. — Оставь хоть немного, — скулит Юнги, вплетая пальцы в жесткие волосы, когда альфа к второму соску губами прикасается, а первый ладонью накрывает, согревая и поглаживая. — Нужно сцедить, — причмокивает Чимин, лаская языком сосок. На губах блестят белесые капли молока, а лицо довольное-довольное, румяное. Щеки Юнги горят, пунцовеют и наливаются кровью. Интимно и близко. — Пока кроха у родителей, некому наслаждаться. Кто, если не я, позаботится об этом? В комнате темно. Раннее утро только заглядывает в окно, но плотные шторы, прикрывающие уютный маленький мир от глаз целого мира, не пускают в помещение и солнце, что окрашивает стены и пол красным, таким же, каким лицо омеги горит. Постель после сна еще теплая, а простыни под сплетенными телами влажные, к коже липнут и больно трутся о нежный тонкий эпителий. Юнги жарко, он, взмокший и смущенный, лицо в подушке прячет, с ресниц прохладные слезы смахивает о ткань, а Чимин блаженно стонет, ладонями обнимает круглые бедра. Омега ногами обнимает альфий торс, прижимает пятками за поясницу ближе, чтобы каждой клеточкой себя чувствовать тяжесть чужого тела. Стон срывается с губ непроизвольно, тонет в пухе одеяла и руке, прикрывшей рот испуганно. — Ты меня сожрешь. — Я бы хотел, — отвечает Чимин, хрипя. Его губы распухшие, мягкие и безумно влажные, Юнги за плечи альфу к себе тянет, потому что целоваться хочет чуть больше, чем дышать. — Целиком? Разделить и оставить сладкое на десерт? Юнги смеется, когда губы Чимина наконец встречается с его. Рот альфы умелый, и омега не может не простонать, когда язык проходится по его губам, небо щекочет и следы мокрые на подбородке оставляет, в ушной раковине скользя. Омега плавится, подобно мороженному на солнце, течет и растекается лужей по не заправленной, сметой и испачканной постели. — Правда сожрешь? — смотрит Юнги наигранно жалостливо, а сам ногтями в шею альфа впивается, негромкое шипение вызывая и новую порцию рычания сдавленного. Чимин так близко, что кажется, будто весь воздух выгорел, оставив за собой только густые феромоны. Омега ими дышат, как можно сильнее грудь наполняя. — Я не смогу выбрать, что оставить. Ты весь из чертового сахара, — шепчет Чимин и кусает мягкую щеку, облизывая тут же пострадавшее от зубов место. Юнги снова смеется. Счастье с альфой кажется простым.