Мой ласковый и нежный зверь

      — Вот скажи, — заворчал Дориан, проведя ладонью по лицу, — ты всегда так бодро подрываешься, готовый в пять утра хоть на войну идти, или это побочный эффект твоего лечения? — Если это так, то Дориан, честно говоря, не против.       Хмыкнув, Каллен утыкается носом ему в затылок и сопит в волосы. Щекотно.       — Боюсь, такой уж я, — бормочет он. — Это привычка. Хотя… — Резерфорд тянется к окну у кровати, отодвигает тяжелые шторы и выглядывает на улицу. Где-то со стороны мостовой парка доносится вой сирены, а под окнами проходят группы людей, о чем-то тихо разговаривая. — Она куда хуже, когда я в городе. Этот шум…       — Гм, они снимают в переулке. — Дориан вздыхает. — Каждый раз, когда глушат здесь свои большие, белые грузовики, я морально готовлюсь к тому что ближайшие три дня из-за галдежа поспать нормально не удастся. — Он смачно зевает и переплетает с Калленом пальцы на своем животе, а после получше устраивается на подушке и надеется, что и так понятно без слов о его намерении снова уснуть.       Каллен утыкает лбом ему в спину. Прошлым вечером он был достаточно бодрым, благодаря чему их свидание вышло незабываемым, но сегодня на подходе очередной прием химиотерапии, а за ней — еще несколько дней отходняков. Оба понимают, что через три часа ему нужно уже быть в клинике на лечении, но Дориан может довезти его туда за десять минут. У них еще есть время поспать.       За окном просыпается город. Машинные дверцы хлопают, то открываясь, то закрываясь, вдалеке слышится гул дорожного трафика, то и дело перемежающийся со странным велосипедным звонком и громкими шагами. Наконец Дориан чувствует, как пальцы его парня ослабли, а дыхание — углубилось; он уснул.       Когда он просыпается позже, Каллен смотрит на него, улыбаясь. Они трутся носами, и Резерфорд легко целует выступающую горбинку на носу Дориана.       — Ты храпишь, — замечает он.       — Быть такого не может, — Дориан снова зевает. Знает, что храпит, но поспорить уже — дело принципа.       — Титания, скажи ему, что он храпит, — обращается к собаке Каллен. Белые уши навострились, а хвост — завилял, но потом она поднимает голову и кратко гавкает. Каллен смеется так, как будто поверить не может своей удаче. — Видишь?       Дориан легонько бьет его подушкой.

***

      — Вы с собакой едва оставили мне место на диване; я не влезу.       Каллен уселся и похлопал по месту на диване рядом с собой, где до недавнего часа лежал, уткнувшись лицом в подушку. Он выглядит уставшим: темные мешки под глазами, бледные щеки. Неделю назад он сбрил волосы на голове до ежика, потому что они стали слишком тонкими, ломкими, и никто из мужчин к такому еще не привык. В тот же день Дориан подарил ему мягкую кирпично-красную шапочку, с которой Каллен теперь почти не расстается.       — Уверен? — спрашивает Дориан и, получив кивок от Каллена, вклинивается с краешку. — Вот, — Дориан опускается на подушках и хлопает себя по животу. — Можешь лечь, если хочешь.       Каллену не нужно повторять дважды. Он прижимается ухом к животу Дориана и прикрывает глаза, а ноги прячет где-то под Титанией: та совсем не против такой перестановке, если не брать в расчет ее недовольный вздох. Открыв книгу, Дориан кладет ее на подлокотник дивана.       — Ты недостаточно мягкий, чтобы в этом был толк, — бурчит Каллен несколькими минутами спустя. Отчего Дориан смеется, и то, как содрогается его живот, смешит и самого Каллена.       — Не сказал бы, в последнее время я очень мягкий. — Ему так и не удалось сбросить пять лишних килограммов после расставания с Быком. Эти месяцы были грустными и, казалось, нескончаемыми для них обоих. Не говоря уже, что Дориан поднабрал еще пару килограммов летом, хотя он в этом ни за что не признается сам.       — Не такой мягкий, как я, — ворчит Каллен.       Дориан хмурится. Такое заявление подчеркивает тревожное заблуждение, от которого Каллен, похоже, не может избавиться. Хоть он все еще был тяжелым, он значительно исхудал с их первой встречи.       — Я бы сказал, что ты тощеват, как по мне. Нужно будет подыскать препараты, чтобы удержать вес на уровне.       Каллен только бурчит.       Спорить с ним бесполезно.       — Так, значит, я тебе все равно буду нравиться, если стану чуть мягче, м? — Дориан начинает поглаживать Каллену спину.       Тишина. Каллен жмется ближе.       — Если ты намерен играть почаще роль подушки, то это не помешает.       — Намотаю на ус, когда захочу на завтрак круассаны с шоколадом. — Поправив на носу очки, Дориан принимается читать, не убирая руки со спины Каллена.

***

      В начале ноября начались ливни, длящиеся и поныне. На улице льет, как из ведра. В этом году осень началась поздно, от сухости знойного лета не осталось и следа. И Дориан молча благодарен за это, даже если этой ночью сильный дождь разбудил всех троих.       Каллен беспокоен. Ему плохо. Как бы ему не корректировали лечение, он страдает от тошноты и сильной изнеможденности, что часто переходит в тревогу. В эту пятницу он окончит третий курс химиотерапии после двухнедельной отсрочки из-за низких показателей крови, и, хотя не признается вслух, но Дориан понимает, что такое отклонение от графика в некотором роде его вина. Ходили споры о целесообразности окончания курса химии. Как и ожидалось, опухоль уменьшилась, и следующим шагом станет операция, о которой Дориан узнал немного. Большинство процедур переносятся тяжело, но в своих поисках он наткнулся на схему, на которой показано удаление с повторным возвращением несколько ребер для создания доступа к пораженному легкому — это еще одна травма, а значит — длительное, медленное восстановление. От одной только мысли кишки сворачиваются в тугой узел от беспокойства.       — Все мы умрем, — шепчет Каллен.       Дориан оглаживает завиток его уха. В некотором роде он прав, да, но он не философ.       — Дождь не такой уже и сильный.       — Нет, я говорю… о мире, о том, что мы сделали. Уже слишком поздно.       Глаза Каллена опухшие, а щеки — горячие. Похоже вся та химия, что ему вливают в вену, извратила его отвратительные сны в куда более уродливые и ужасные, и послевкусие от них преследует его даже днем. Хотя стоит отметить, что сегодняшним демоном стала человеческая спесь. Пожалуй, не так уж и глупо зацикливаться на таком.       — Опять кошмар? — интересуется Дориан. Каллену становится лучше, когда он о них рассказывает, но его всегда нужно подталкивать.       — Мне приснился койот. Пятеро людей убили его друга, и стояли над ним, смеясь. Они сломали ему челюсть, и она свисала под каким-то странным углом. Я… я хотел помочь ему, но нас забросали камнями, и койот не рискнул ко мне подойти. Логично, что не подойдет. Я пошел за ним в лес, но потом дождь… — Каллен смотрит на окно, на капли дождя, стучащие о его стекло в темноте. — Он меня разбудил.       Дориан обнимает его, ревностно исполняя обязанности большой ложечки.       — Никто не обижает койота, лап. Ты никого не подвел.       — Может, — говорит Каллен. Он трет один глаз. — Не знаю.       Порой, все, что может Дориан — просто лежать рядом и согревать его своим теплом. Одним своим присутствием, своим прикосновением вселять в него слабую уверенность. Вот на что он согласился, решив связать с ним жизнь, вопреки разногласиям о том, сколько плохих дней их ждет впереди.       А плохим был не один день. Каждый раз Дориан чувствует облегчение за то, что Каллен в этом не один. Что ему есть на кого опереться, когда его вырвало уже в третий раз за час. Стоит отдать ему должное: Каллен редко капризничает. Его боль и страдания сдержанны, он не показывает их. Вместо того чтобы брюзжать о том, как все плохо, он зарывается лицом в собачью шерсть. Титания следует за ним по пятам, готовая послужить жилеткой, чтобы выплакаться. Спустя несколько минут Каллен обычно не против, если к ним присоединяется Дориан. Их объятия втроем уютны и греют душу.       Вместо того, чтобы утихнуть, дождь за окном лишь усиливается. Каллен кашляет, поворачивается в руках Дориана, и крепко прижимается к его груди.       — Мне назначили дату операции, — говорит он.       Вот так новость. Дориан подавляет желание переспросить.       — В этом месяце?       Молчание. Стук дождя.       — В январе.       По крайней мере, не перед Рождеством, но январь уже не за горами.       — Много ли прошло времени после последней химии? — Это слишком быстро; времени в обрез.       Каллен только пожимает плечами.       — Докторам решать, наверное.       После этого он засыпает. Каллен спит, а Дориан — переживает. Пальцами нащупывает шероховатый пластик выключателя света, и щелкает им; Каллен не уставал повторять, что свет его не беспокоит, и пока что держит слово. Он спит крепко, безмятежно. На прикроватном столике лежит книга, Дориан поднимает ее. Ему скоро в отпуск; чтение допоздна не сыграет большой роли. Декабрь — спокойный месяц, если учесть специфику его работы.       Вот только вместо чтения он продолжает смотреть на Каллена. На то, как решительный, худощавый Каллен пускает слюни в подушку. Его скулы стали острее, а уши смотрятся такими розовыми на фоне бритой головы. Левая рука лежит на животе; она то и дело подергивается, пока он спит.       Дориан шумно вздыхает и откладывает книгу. Он кладет руку Каллену на плечо, гладит ему спину.       Всего несколько капельниц назад он смирился с окружавшей их реальностью совместной жизни. «Временно» — слово, с которым ему пришлось нелегко. Оба знают, с чем борются — с рисками, статистикой. Каждые пару недель Каллен говорит ему своим крепким тихим голосом, что ему не обязательно оставаться, и каждый раз Дориан заверяет, что хочет.       Его пальцы скользят на одном из выступающих позвонков Каллена и Дориан замер от необъяснимой, неизбежной внезапности; застыл, как от удара током, от понимания — прошло уже около шести месяцев, но до него дошло именно сейчас. Сердце обливается кровью, и он трет лицо.       Любовь — не самое успокаивающее слово.

***

      Он чисто случайно натыкается на Быка. В прямом смысле натыкается: забрав у продавщицы в гастрономии копченую индейку, шагает назад и спиной чувствует теплую стену.       — Господи, простите, я…       Бык улыбается, глядя на него с почти двухметровой высоты, в его единственном глазу блестит веселый огонек.       — Дориан. Рад снова видеть тебя.       Он туго сглатывает.       — Привет. — Теперь уже не отвертишься.       — Прости, что вот так подкрался. Я знал, что если подойду в открытую, то ты убежишь.       Дориан переходит к холодильнику с мясом на другой стороне прохода. Давние стены возводятся мгновенно, и будь он проклят, если все упростит.       — Так, значит, ты знал, что мне не по нраву общаться с тобой, и все равно решил подойти. Очаровательно. — В его словах нет ни слова правды; маленькая неизменная улыбка на губах Быка подсказывает, что он тоже это понимает. Он всегда это понимает.       — Да ладно тебе, — грохочет Бык. — Мы же можем сказать друг другу «привет». — В его корзине виднеются бутылка молока, мясо, всякие приправы и большая пачка миндаля в шоколаде. Есть что-то в этом мужчине такое, что заставляет его пахнуть так, как Дориан хотел бы, чтобы пах его возлюбленный, и влечение никогда не гаснет, никогда не исчезает. Ему приходится отвернуться, чтобы жадно не пялиться на виднеющиеся волоски в глубоком вырезе кофты мужчины под шерстяным пальто. — Прошло уже несколько месяцев, Дориан. Мне нравится, — он указывает на свой подбородок. — Тебе идет борода. Хорошо выглядишь.       Вздохнув, Дориан опускает голову и идет к следующему ближайшему стеллажу. Консервы. Бык не отстает.       — Прошу, не нужно, — тихонько взмолился Дориан. — У меня есть парень.       — Я в курсе, и я не за этим, — говорит Бык. — Мне нужен нут.       Взяв с полки банку, он показывает ее Дориану.       — Откуда ты знаешь, что я встречаюсь с другим?       Бык ставит банку в корзину.       — Крэм сказал.       Стоило ожидать.       — Он ведь болен, да? Твой парень. Как он?       Дориан закрывает глаза.       — Настолько хорошо, насколько это возможно.       — Был бы рад как-то повидаться с ним, — говорит Бык.       — Зачем?       Бык пожимает своими большими плечами.       — Он явно делает тебя счастливым.       — И откуда ты это узнал, позволь спросить.       В его улыбке показался клык.       — Ты толстеешь, когда счастлив.       Типично. Как же раздражающе и типично. Шумно выдохнув, Дориан оборачивается и уходит. Делает небольшой крюк, чтобы захватить коробку замороженных вафель, раз уж это одни из тех немногих продуктов, что Каллен может съесть, не вырвав после, и становится в очередь на кассу. Разумеется, Бык решает занять очередь к другой кассе, и под конец они расплачиваются за покупки почти в одно и то же время.       Бык нагоняет его на улице.       — Эй, — окликает он. — Эй, прости. Мне не стоило так говорить.       — Ты тоже не такой стройный, как раньше, — рычит ему Дориан.       — Я сейчас набираю массу. Слушай, Дориан, я знаю, что мы договаривались, но просто хотел сказать, что.       — Что! — пресекает Дориан. Остановившись, он уступает. Каждый удар, который он наносит Быку — защита от старых, дурных привычек, но ему не хватает сил, и он прячет шипы. Понимает, что дальше грянет то, чего ему не следует желать, но он все равно хочет. Будет хотеть этого всегда. Тихонько, он уточняет: — Что именно ты хотел мне сказать?       Громадные руки заключают его в объятия, а щетина на подбородке — щекочет висок. Бык большой; горячий и крупный, мягкий и крепкий. Нет такого слова, чтобы описать насколько потрясающе он пахнет; крепким здоровьем. Его отросшие волосы собраны в небрежный пучок. Дориан одновременно благодарный и взбешенный, что не может обнять в ответ — ему мешают пакеты с покупками.       — Я знаю, как трудно это может быть, когда кто-то болеет. Если ты когда-либо захочешь поговорить об этом — я выслушаю. — Широкая, мясистая грудь Быка грохочет от произнесенных слов.       Яркие воспоминания об их сексе так невовремя заполняют Дориану голову, и он неуклюже выпутывается из объятий, отстраняется прочь.       — Спасибо, но я не могу тебя видеть. И ты это знаешь.       — Дориан, прошли уже целые годы, я не…       — Мне пора, — говорит Дориан.       — Он здесь? — спрашивает Бык. Он оглядывается, поднимает голову и неотрывно смотрит куда-то по другую сторону улицы.       — Да, и мне нужно идти прямо сейчас. — Дориан тормозит между двумя припаркованными машинами, оглядывается по сторонам, и перебегает дорогу. За столом у просторного окна сидит стройный мужчина в красной шапке, он не сводит с него взгляда.       Должно быть, Бык его увидел. Как и увидел его он. Как только Дориан заходит в кафе, то понимает, что Каллен все видел. Он смотрит на Дориана с тем же взглядом на лице, что любит делать Титания — когда хозяин отчитывает ее за то, что сует нос туда, от чего может пострадать.       — Это был Бык? — проясняет он.       — Да. — Дориан получше перехватывает пакеты в руках. — Да, это был он. Готов идти?       Каллен смотрит на бумажный стаканчик в руке и пытается закрыть его крышкой.       — К-конечно.       По дороге домой оба не говорят ни слова.       После сытного ужина они вместе лежат на диване, когда Каллен снимает шапку. Голова его почти гладко выбрита, однако у него выпали не все волосы — кое-где виднеется светлая щетина. Он с этой шапкой почти никогда не разлучен, но когда снимает, то сжимает в руке, впивается в нее ногтями, держит ее так, возле груди, и перебирает пальцами ее мягкие нити.       — У тебя до сих пор есть к нему чувства, — проговаривает он еле слышно.       От смирения в его голосе хочется разрыдаться. Дориан тяжко вздыхает.       — Каллен, прошу… Все не так.       Каллен поворачивается и прячет лицо, сперва прямой нос, Дориану в подмышку.       — Ты заслуживаешь лучшего, — скулит он.       Внутри Дориана запузырился гнев, но вместо того чтобы вырваться наружу криком, на глазах от него выступают слезы.       — Тише, — говорит он Каллену. — Я не хочу сейчас это слушать.       — Я серьезно, — приглушенно говорит он ему в ребра. — Серьезно.       — Как и я! — огрызается Дориан. Он чувствует, как по щекам стекают в бороду горячие слезы. Каллен замирает, не двигаясь. Пальцы сжимают и разжимают свою хватку на шапке. И снова сжимают. Дориан прижимается губами к его голове. — Прости, пожалуйста. — Медленно он накрывает ладонь Каллена своей. — Я не хочу сегодня начинать этот разговор.       Проходит несколько секунд. К ним подходит собака — ей не нравится, когда люди разговаривают на повышенных тонах. Дориан гладит ей макушку, успокаивая. Она лижет Каллена в щеку и ложится, свернувшись в клубок, на коврике рядом с диваном.       Каллен трет глаза и прижимается к нему ближе.       — Хорошо, — говорит он.

***

      — Опять сестра звонила?       Каллен кивает, откладывает телефон в сторону.       — Я уже не знаю, как еще отказаться. Она продолжает настаивать, говорит, что если проблема в деньгах, то оплатит мне билет на Рождество.       — Как это мило с ее стороны, но, конечно же милая, щедрая Миа знает, что ты не можешь сейчас путешествовать. — Носоупоры больно впились в нос, когда съехали очки, и Дориан поправляет их повыше. — Сидеть в самолете, когда у тебя такой ослабленный иммунитет — все равно что приглашение на смерть. Можешь так ей и сказать. — Он провел все это время, вычитывая рецепты для маленького праздничного ужина в кругу друзей.       Мужчина деланно промолчал.       Оторвавшись от экрана айпада, Дориан подчеркнуто долго уставился на него.       — Ты не сказал ей.       Каллен шумно выдыхает через нос и отводит взгляд.       — О, Господи, Каллен. Ты что, не сказал своим родственникам?       Он вскидывает руку.       — Они будут только беспокоиться, в чем нет смысла. Все равно, они мало чем могут помочь, пока сидят в своем сраном Париже, и-или Франкфурте!       Дориан прячет лицо в ладонях, отчего очки задрались на лоб, а после упали ему на колени.       — Что за бред. Это бред полнейший.       — Ты бы сказал своему отцу? — переключается Каллен, раскинув руки.       — Не приплетай сюда мои проблемы; это другое, и ты это знаешь. Твои родственники не устраивали международное похищение, как и не нанимали следить за тобой частного сыщика, хотя, учитывая, сколь мало ты рассказываешь им о себе, то не удивлюсь, если они так поступят.       Каллен смаргивает.       — Твой отец похищал тебя?       — Это длинная, мать твою, история. И не меняй тему.       — Господи Иисусе, — бурчит Каллен. — Слушай, я скажу им, когда… Когда появится что еще рассказать, ладно? Скажу после операции, наверное.       — А если ты умрешь прямо на столе? — Дориан понимает, что, сказав это, он совершил ошибку.       Каллен поднимается, идет в спальню, но задерживается в дверях, скользнув пальцами по гладкой древесине косяка.       — Тогда, уверен, скажешь ты. Можешь еще добавить о том, что мы встречались. — Он ушел, слегка махнув дверью и минутой спустя Титания просунула в ее щель свой длинный нос, исчезая вслед за ним.       Укол от слов перерастает в влажную обиду, обжигающую Дориану щеки; сдирает струп от старой раны на сердце, которая, как Дориан думал, уже затянулась после расставания с Быком. Он чувствует, как больно сдавливается грудная клетка, когда, повернувшись, он сгибается пополам.       Это прозвучало резче, чем предполагалось, старается напомнить себе Дориан. Каллен — скрытный, такой немногословный о своем отношении к миру, и Дориан по-прежнему не все о нем знает, не знает того, о чем бы другие уже давным-давно посвятили свою половинку: где родился, где вырос, где служил, что именно случилось во время одного из туров — все это покрыто мраком, от чего Дориану то и дело приходится принимать решения наобум. В случае с Калленом, общение на личные темы значило наткнуться на уход из диалога или непреодолимую стену сопротивления, однако, не считая вопросов здоровья, Дориан не хочет давить. Он знает о нем только второе имя, и то потому, что по случайности увидел письмо, адресованное ему как Каллену Стентону Резерфорду.       С учетом этого, возможно, причина, по которой Каллен не рассказал своим братьям и сестрам об их отношениях, больше связана с их реакцией, чем с самим Дорианом. Его не волнует вся эта заморочка с таинственностью, но он понимает почему она может быть нужна. Им придется обсудить все это, но не сегодня. Дориан делает несколько глубоких вдохов и возвращается к рецептам.       Проходит час. Скоро обед. Заглянув в спальню, Павус видит, что Каллен уснул с собакой на кровати в обнимку. Как бы сильно он не хотел присоединиться к ним, Дориан решает лучше приготовить поесть. Каллену трудно удержать вес на одной отметке, чему не помогают даже уговоры. К сожалению, несмотря на проявленные усилия и аппетитные блюда, именно Дориан — тот, кто набирает лишние килограммы. И теперь их стало много. Бык прав — он и вправду выглядит толстоватым. Нужно будет опять начать ходить в зал.       Он вытягивает кастрюлю и разделочную доску. Достает из холодильника овощи. И наливает себе бокал красного вина. От грохота посуды на кухне появляется собака, а вслед за ней, минутой спустя, и сонный Каллен, одетый в один из кашемировых свитеров Дориана. Облокотившись на островок по другую от куховара сторону, он окидывает взглядом ингредиенты.       — Помощь нужна?       Дориан пододвигает к нему доску, нож и стебель сельдерея.       — Можешь порезать. — Он переводит взгляд на Титанию, она смотрит на него большими глазами. — А ты — просто не путайся под ногами. Спасибо. — Вместо того, чтобы уйти, собака огибает островок и занимает место подле Каллена.       Сваренный суп получился сносным. Немного пресноватым, но Каллену сгодится — он съел почти всю тарелку. Но все равно выглядит уставшим. Дориан убирает посуду в раковину, и когда возвращается, то кладет руку Каллену на плечи, а тот — прижимается лицом ему в живот и обхватывает руками ноги.       — Я скажу ей, — говорит он тихо. — Завтра позвоню.       — Хорошо, — говорит Дориан.       — И о тебе тоже расскажу, — добавляет Каллен.       Дориан смягчает позицию:       — Не нужно говорить им, если они плохо к этому относятся, — говорит он. — Я пойму, если это то, о чем тебе неловко делиться.       Каллен смеется, и поворачивается к нему, чтобы поцеловать Дориана в живот. Он достает телефон, открывает мессенджер и показывает фото. Не нем Дориан узнает сестру Каллена, Мию, а рядом с ней стоит привлекательная женщина с мелкими темными кудрями, она держит на руках ребенка.       — Это девушка Мии, — проговаривает, улыбаясь, Каллен. — Бран с Роузи ее обожают, так что я, ну, не думаю, что они будут против тебя.       — Я… — Дориан берет телефон в руки, чтобы получше рассмотреть, и легонько шлепает своего парня по затылку. — Поверить не могу. Сестра-лесбиянка, маленькая племянница и я об этом ни сном, ни духом!       — Я видел ее девушку всего несколько раз. Племяшку вообще так ни разу.       От такого Дориан подвисает. Грустно, думать, что семья, которая души в нем не чает, находится так далеко, чтобы вот так вот просто взять и встретиться всем вместе.       — А как их зовут?       — Ой, это, Грэйс, а дитя — Хейзел.       Дориан отдает Каллену телефон. Он спешит в спальню, с ходу надевает одну из своих теплых курток и обвязывает шею шарфом. В гостиной надевает ботинки и запихивает в карман бумажник.       — Ты куда? — спрашивает изумленный Каллен.       — Молоко закончилось. И я должен немедленно купить той малышке плюшевую игрушку. — Если он отправит ее бандеролью в ближайшее пару дней, то, возможно, они как раз откроют ее на Рождество.

***

      — Вы обязательно должны прийти к нам на Новый Год! О, прошу, скажи, что придете? — взмолилась Жозефина, сжимая руки Каллена в своих.       — Я… Мы обязательно придем, — говорит ей Каллен.       Жозефина пригласила на званый ужин всех — как знакомых, так и незнакомцев. Без приглашения не осталась даже собака.       Монтилье подается вперед и целует Каллена в обе щеки, а после проделывает то же самое и с Дорианом.       — Божечки, твоя борода! — говорит она, хихикая. — Щекочет. — Она переводит внимание на Каллена, от ее потупленного взгляда Дориан сдержанно смеется. Похоже, Каллен совершенно не обратил на это внимание, иначе бы уже зарделся как помидор.       Кассандра обхватывает ее за талию.       — Жозефина, уже поздно на улице. — Держа куртку в руке, Кассандра помогает девушке надеть ее, мягкая бурая кожа скрипнула, когда она застегнула молнию. После Кассандра накинула ей на шею громадный шарф. — Вот так лучше. — Она улыбается, и Жозефина улыбается ей в ответ, и легко целует в губы. — Уверен, что сам справишься с посудой, Дориан?       — Агам-с. Не переживай за это. — Чего Дориан хочет, так это чтобы еще час назад все разом покинули его квартиру. На часах уже за полночь, и, хотя ужин выдался знатным, он целый день провел на кухне и теперь уже просто валился с ног от усталости. Такой же готовенький, как и каркас индейки на кухонной тумбе, который Титания продолжает гипнотизировать взглядом. К тому же, Каллен выглядит бледным, ему давно уже пора спать.       Еще раз попрощавшись напоследок, все наконец-таки уходят, став не более чем затухающими шагами на лестничной площадке.       Дориан закрывает дверь и тяжело опирается о нее спиной. Он тяжко вздыхает. Каллен стоит между кухней и столом, в руках у него тарелка с остатками картошки. Титания тут как тут, она надеется, что человек уронит пюре на пол.       — Больше… ни за какие коврижки, — отзывается Дориан, подняв палец. Десять человек, не считая их с Калленом, сидели бок о бок за его крохотным столиком, пили вино да ели, то и дело болтая и смеясь о глупостях, что становились все глупее с каждой откупоренной бутылкой. По большому счету винить в этом стоит Гаррета. — Еще ни разу в жизни меня не окружало столько бисексуалов.       Каллен выглядит несколько печальным.       — Хоук доел все голубцы, — сетует он.       Так вот что расстроило его — Гаррет вряд ли откажется от всеми любимого блюда. Однако это не умаляет того, что им придется убираться еще с пару часов.       — Котенок, я тебе еще приготовлю. Передашь мне брюссельскую капусту, пожалуйста?       Он согласно выполняет просьбу.       — Кассандре понравился твой необычный клюквенный соус, — добавляет Каллен, смахнув еще одну пустую тарелку. — Считай ложками черпала, как воду.       — Удивительно, как Жозефина допустила такое.       Каллен хрипло хохочет.       — Она уже была пьяна к этому времени, — говорит он. — Иначе мы бы так и не узнали, что у нас столько бисексуалов среди гостей.       — О, да. Это было очень поучительно. Один такой у меня был прямо носом, а я и не догадывался. — Дориан хлопнул Каллена по заднице, когда шел к столу, чтобы подхватить остатки жареных овощей. Тут мало что осталось — какое-никакое облегчение для уборки.       — Да я и сам долго не знал, — признается Каллен в своей приятной и застенчивой манере. Он замолкает, чтобы опереться о спинку стула, и Дориан принимает это за долгожданный повод:       — Иди уже спать. Я сам здесь закончу. Давай, — он указывает в сторону спальни. — Бегом.       Каллен не возражает.       Спрятав еду в холодильник, а после — выгуляв собачку, Дориан решает оставить мытье посуды на утро. Самые грязные сковородки как раз к этому времени отмокнут и легко отмоются.       Он устал. Ноет поясница и ноги от стояния, а щеки — от смеха, хотя последнее едва можно считать за минус. В спальне Каллен уже под одеялом, из-под него виднеется только его макушка, непокрытая новой серой шапочкой, в которой он щеголял весь вечер. Судя по его виду, он скоро уснет. Дориан раздевается догола и ложится рядом на живот. Он зарывается лицом в подушку, и довольно стонет.       — Буду спать до Нового Года.       — Лучше не пропускать вечеринку у Жози, — замечает Каллен, ютясь ближе. — Не хочу быть тем, кто скажет ей, что ты не придешь.       Дориан хмыкает.       — Ладно, тогда разбудишь за день до этого.       Когда он просыпается несколькими минутами спустя, то понимает, что свет все еще включен, а он очень устал. Каллен лежит в полудреме рядом, его веки едва прикрыты, а пальцы на его пояснице скрючены. Он выглядит счастливым, но…       Хрупким. Вот то слово, которое Дориан продолжает упорно игнорировать, продолжает загонять куда подальше, но оно неизбежно продолжает заполнять мысли снова и снова. Когда Каллен оставляет недоеденным половину гренки, или засыпает до обеда, или хватается за Дориана на кухне, пока готовит чай — это слово тут как тут. По правде, его парень и вправду выглядит хилым.       Он трется щекой о подушку. Они прекрасно провели вечер, и теперь, как и следовало ожидать, Дориан собирается все испортить.       Должно быть у него это на лице написано, потому что Каллен открывает глаза, и вместо скрюченных костяшек, прижимает ладонь к пояснице Дориана.       — Что такое? — спрашивает он.       Дориан отворачивается.       — Прости. Я… слегка переживаю за твою операцию.       — Ах. — Ладонь скользит вверх по спине и зарывается Дориану в волосы. — Не ты один, — шепчет Каллен.       Тяжко вздохнув, Дориан снова поворачивается к нему. Он прижимается носом Каллену в ложбинку между ключицами и пододвигается ближе.       — Знаю, не мне сейчас любопытствовать. — Где-то в глубине его горла слышна предательская дрожь. У Каллена холодные кончики пальцев. — Но… они уверены, что это не слишком быстро?       Если сроки операции не перенесли, то, когда Каллен ляжет под нож, с момента последней капельницы пройдет чуть больше четырех недель.       Плечи Каллена дрожат, и он пожимает ими, а после смотрит на потолок.       — Ну, в идеале стоило бы еще подождать, но химия уменьшила опухоль, и они хотят избавиться от нее до того, как… — он туго сглатывает, — она может дать метастазы.       Так вот что происходит. Дориан чувствует, как черты лица поморщились, а глаза наполнились слезами. Он пытается сдержаться, но с губ уже срывается предательский всхлип.       — Все будет хорошо, — тихо успокаивает его Каллен.       Разумеется, не будет. Оба не могут знать об этом наверняка, но именно такое ты и говоришь, когда кто-нибудь плачет. Дориан обхватывает любимого обеими руками и стискивает зубы.       — Не смей там умирать. — Он жмется лицом Каллену в грудь, от чего нос сильно упирается мужчине в грудину. — Даже не думай там помирать. Не сейчас.       Каллен чуть сдвигается на локте, чтобы облегчить боль в носу Дориана — до чего же добрая душа.       — А почему не прямо сейчас? — интересуется он. В этом нарочито глупом вопросе есть намек на улыбку. Дориан понимает, что так Каллен пытается сгладить обстановку. — Ну, то есть, что такого особенного в «сейчас»? Почему не в прошлом месяце? Или вчера? — Голос его приглушен, а тон — несерьезен. Он часто говорит в такой манере перед сном.       Дориан слишком устал, чтобы подыгрывать. Он прижимается ближе, сокращая между ними расстояние, пока его голова едва ли не полностью скрыта в подмышке Каллена, и шепчет:       — Потому что сейчас я тебя люблю.       В наступившей тишине слышно только как громко стучит у Каллена сердце и как жгучие слезы, скатываясь по его щекам, падают каплями на простыню. Бережно, он отодвигает Дориана назад — не резко, но настойчиво, достаточно, чтобы он оказался перед ним. Губами он касается уголка щеки Дориана и трется своим носом о его.       — Дориан, я… — Он охрип. Задыхается. Этого достаточно, чтобы Дориан посмотрел на него. В его покрасневших глазах блестят слезы, они быстро скатываются к носу и вниз. — Все, что ты сделал за эти несколько месяцев… Я благодарен тебе. Не могу даже придумать, с чего вообще начать что это все значит для меня, я… — Каллен заплакал. — Спасибо, — хрипит он. — Я тоже тебя люблю.       Его серьезность не уступает смехотворности, да настолько, что Дориан невольно смеется: старая, неприличная привычка, от которой, как он думал, он отучился. Настроение, может, и дурашливое, но оно правдиво. И отмахнуться от него, намеренно или случайно будет жестоко.       К тому же, он первый, кто заварил эту кашу.       — Тебе не нужно благодарить меня, — говорит Дориан. — Я хочу, чтобы ты был рядом. — Дрожащими пальцами он смахивает слезы с лица. Никто не говорил, что будет легко, но они заботятся друг о друге. Плохие деньки не такие уже и плохие, когда рядом есть тот, кому ты дорог, и это взаимно; это доказывает, что они люди, а не машины. Романтическая болтовня, как ни крути, романтическая, но в ней есть доля правды. Дориан снова смеется, теперь уже чуть громче. Он хлюпает носом. — Мы как два сапога пара, оба раскисли.       Каллен тоже смеется, от чего у него сладко рокочет в груди. Как вдруг судорожно всхлипывает.       — Это да. — Он обхватывает щеку Дориана ладонью и сладко-сладко целует его. Его губы мокрые и соленые. Мир вокруг идет своим чередом дальше, на улице прохладно и темно, а они — крепко держат друг друга, не отпуская.

***

      Изначально больницы считались местом перехода из одного состояния в другое. Временным пристанищем, даже на постоянный срок; пограничным, как аэропорты или вокзалы. Местом для ожидания, для путешествия. Здесь ему не так неловко, как с некоторыми людьми. В больницах много чего случается, как хорошего, так и плохого. Люди рождаются, спасаются, выздоравливают и лечатся от всевозможных недугов, будь то рана на пять швов или угрожающие жизни травмы с болезнями. Из-за этого Дориан считает больницы и их работников поразительными.       Однако обстановка здесь постоянно оставляет желать лучшего.       — Обои тут, я так понимаю, не меняли с восемьдесят пятого. Поразительно, — бурчит он себе под нос. Каллен сжимает ему руку.       — Дориан? — Голос его скрипучий и тихий.       — Я здесь, лап.       Теперь, когда Каллен проснулся, дыхание его участилось, брови сошлись на переносице, а пальцы в руке Дориана сильно сжались.       — Тебе плохо? — спрашивает Дориан.       Дыхание еще больше учащается, оно становится жестче.       — Побаливает… немного, — признается Каллен, морщась.       Едва услышав слово на букву «Б», Дориан мигом спешит позвать медсестру.       — Прошу прощения, в 301-й палате человеку нужно увеличить дозу обезболивающего, он сказал, что ему больно. Пожалуйста, он…       — Сэр, мы сейчас во всем разберемся.       Одна из медсестер идет к Каллену в палату, тогда как вторая остается на посту, заверяя Дориана, что они знают, что делать.       — Простите, это получилось немного ужасно, не правда ли. — Дориан потер висок, ощущая как от стыда заливаются румянцем щеки. — Просто, он обычно не признается, если ему больно…       Женщина наклоняется через стол и кладет ему на плечо руку. Посыл ясен. Они так добры к нему, эти сплоченные, практичные женщины: как медсестры, так и доктор. Они добры с Калленом. Когда все закончится, Дориан хочет послать им цветы и банку хорошего кофе в качестве благодарности.       В палате, Каллен снова спокоен. Ему легче дышать. Разумеется, он под кайфом: совсем как восторженный младенец, он улыбается, когда, усевшись рядом, Дориан берет его за руку.       — Лучше? — интересуется он.       Каллен сильнее вжимается в подушку.       — М-м. — Взгляд его темных глаз рассеян, но все их внимание направлено на Дориана. Внезапно, он вздрагивает. — Титания, — говорит Каллен, как будто забыл забрать ее.       Дориан невольно смеется.       — С ней все хорошо, Каллен. Она у Сэры, так что не переживай.       — О… Да, точно. — Трезвость рассудка покидает черты его лица, и он становится сонным. Он мычит что-то бессмысленное, затем глядит влюбленными глазами на Дориана. — Ты такой красивый, — бормочет он, погладив его по руке.       За эти три дня Дориан едва ли смыкал глаза, под ними темные круги размером с галактику. Голову стоило бы помыть, а футболку — сменить, он слишком долго проносил ее, чтобы казаться социально приемлемым, учитывая, что его квартира находится в десяти минутах ходьбы отсюда. Впрочем, комплимент, хоть и неуместный, как бальзам на душу.       — Я сейчас, как бы ты выразился, знойный неряха, — говорит он.       Ноль реакции. Глаза Каллена закрываются, а хватка на руке слабеет. По крайней мере, ему недавно сняли дренажи. Так себе подарок на день рождения, все эти медицинские вмешательства и суета, но доктор довольна тем, как заживает рана; через пару дней Каллена выпишут под чуткий надзор Дориана. С празднованием дня рождения стоит пока повременить.       Каллен бормочет что-то нечленораздельное.       — Что-что? — Чтобы расслышать, Дориан наклоняется к нему ближе.       — Надеюсь, что однажды ты выйдешь за меня замуж, — бормочет Каллен, теперь уже громче, по-прежнему не открывая глаза. Он обдолбан в хлам.       Дориан выпрямляется. Немного оторопело помолчав, с его губ срывается смешок. Это все морфин, определенно. Он знает, что морфин: люди склонны пороть чушь, когда проходят лечение такими сильными анальгетиками. Тем не менее, сердце его сладко трепещет. Он никогда не раздумывал о долгосрочных отношениях, никогда не строил большие планы на будущее. Уже не строит, особенно в последнее время, учитывая слабое здоровье Каллена. Подумать только, чтобы он называл мужчину, возле кровати которого он днюет и ночует уже целую неделю, мужем…       Эта идея пугает его. Быть таким человеком, преданным, надежным партнером, мужчиной, носящим кольцо как символ, а не простую безделушку — Дориан никогда к такому не стремился. Тем не менее, он неохотно отмечает, что в его груди защемило не только от страха. Мягкое трепетное чувство: шепот, желанная искра зажглась глубоко внутри.       Муж. Однажды он бы хотел им стать.       Подняв руку Каллена, Дориан целует его в костяшки. Они холодные, и потому он задерживается на них губами, чтобы согреть. В мыслях проскальзывают сырые отговорки. Такие, как побег на юг Франции, но даже понимая, что Каллен ничего не вспомнит, он не может так вот обесценить сладость момента.       — Спроси меня еще раз, когда будешь помнить ответ, — наконец отвечает он уже уснувшему Каллену.

***

      Они оба не знают, почему их позвал к себе домой Хоук во вторник вечером, учитывая, что сам Хоук не горел желанием рассказывать, из-за чего весь сыр-бор, но все равно оба приехали ближе к сумеркам. С бутылкой белого вина. Так, на всякий случай.       — Заходите, заходите! — проговаривает Гаррет со смешинками в глазах. Он явно что-то задумал, но Дориан не знает его так хорошо, чтобы догадаться что именно. Он ведет их на кухню, путь на которую преградили детские ворота.       За ними виднеются мелкие комки с вытянутыми мордочками. Они прижались к их пластику и смотрят на приезжих с любопытством.       — Щенки! — восклицает Каллен. Он мигом следует за Гарретом через ворота.       Должно быть, они недавно родились — эти пятеро щенков только-только начали походить на собак, а не на пухлую картошку на лапках. И это слава богу, потому что будь они меньше, то Каллен попросту бы сгреб всех в охапку и раздавил. Их мать, которую Гаррет планировать держать, пока щенков не разберут, прячется под столом. Она красивый метис овчарки и какой-то загадочной породы. И все, что от нее осталось — это пушистая шерсть.       Все как один, щенки машут хвостами. Они бегут к Гаррету, затем к Каллену, а после — к Дориану, и повторяя путь по несколько раз и все за десять секунд. Каллен садится на пол — Дориан замечает это, поскольку знает прекрасно, насколько нежен рубец Каллена после операции — и в мгновение ока все пятеро щенков уже у него на коленях: топчутся, кусаются и облизываются, желая залезть ему на грудь. Дориан присаживается рядом, и орава щенков нападает и на него. Они такие же толстенькие и пушистые, как кролики, что невозможно не рассмеяться.       — Ай, — вскрикнул Каллен, когда один из них грызнул его за палец. Он подхватывает обидчицу — малышка машет хвостом и извивается, пытаясь лизнуть его в нос. Он возвращает ее на пол.       Они очень подвижны, но не умеют толком ходить: топают и пошатываются, но очень настойчивы. Быть поближе к земле — помощь богов, когда напиваешься в зюзю, и ведешь себя так же, как и щенки.       — Маленькие монстрики, — воркует, глядя на них Дориан. — Боже, а я уже и забыл, насколько острые у щенков зубы.       Следующие двадцать минут — рябь активности. Щенки падают, прыгают, лают и грызут все, что только попадется. Хоук достал им немного игрушек, но всем пришлась по вкусу одна единственная, и теперь они вцепились в нее зубами, то и дело жадно рыча. В мгновения ока, также как и дети, щенята выдохнулись. Двое упали прямо там где игрались, другие два улеглись на лежанку. Пятая, та самая сучка со светлыми бровями, что укусила Каллена, заскулила и полезла к нему на колени, уснув. Он гладит пальцем ее по головке.       — О, нет, — замечает Дориан. — Я знаю этот взгляд.       Каллен туго сглатывает.       — Какой еще взгляд?       Дориан кладет руку ему на плечо.       — Ты стал отцом, — проговаривает он с наигранной торжественностью.       Гаррет взрывается хохотом, застыв на месте: скрестив руки, он оперся бедрами о стол.       — Их можно будет уже забрать через пару недель, — встревает он. — Нам будет только в радость, если вы ее заберете.       Щенок сдавленно гавкает во сне, и Каллен переводит на нее взгляд. Наступила длинная тишина, окутав их тонким покрывалом неловкости.       — Мы не можем… — говорит он, очень тихо. — Не сейчас. — Он смотрит на Дориана, но не встречается с ним взглядом — сразу опускает голову в попытке спрятать слезы на глазах. Ему не нужно объяснять.       Его прогноз положителен, но неясен, и реальность, о которой они оба знают, заключается в том, что этот маленький щенок, такой юный и смелый, может его пережить. С ресниц Каллена срывается слеза, оставив темное пятно на его джинсах.       Дориан обнимает его, предлагает плечо выплакаться, и Каллен прячет в его ложбинке лицо. Они сидят так до тех пор, пока девочка не потягивается и не спрыгивает с его коленей, а после возвращается к своим братьям и сестрам. Гаррет собирает всех в охапку, чтобы покормить.       — Можем что-нибудь придумать, Каллен, — говорит Гаррет, провожая их к двери. Его глаза, куда темнее чем у Каллена, их взгляд так серьезен, когда он смотрит на Дориана в поиске поддержки.       Дориан кивает.       — Можем.       — Если не дай боже что-нибудь случится, мы с Андерсом можем забрать ее обратно, — говорит Хоук, когда сгреб Каллена в одно из своих медвежьих объятий — самое нежное. Он добавляет: — Подумайте над этим.       После он так же обнимает Дориана, похлопав того по спине.       В машине, Дориан вставляет ключ в зажигание, но не заводит мотор. Они сидят в тишине морозного вечера уходящей на нет зимы.       — Мы кого-то ждем? — наконец интересуется Каллен.       Дориан вздыхает.       — Знаю, что сейчас не время. — Он поправляет усы. — Знаю, и не пытаюсь тебя в чем-то убедить.       — Дориан…       Он поднимает ладонь.       — Дай договорить. Я только хотел сказать, что раньше никогда не видел тебя таким ласковым по отношению к чему-то или кому-то, и это до чертиков мило. Может, сейчас не самое подходящее время, но… — он сжимает Каллену колено и поворачивается к нему. — Ты бы хотел когда-то завести со мной щенка?       Каллен раскрывает рот, и смеется. Наконец ему удается кивнуть, и он накрывает ладонь Дориана своей.       — Когда-нибудь, — он мотнул головой, хмыкая. — И только с благословения Титании.

***

      Комната наполнена солнечным светом, лучики которого рассеиваются в стеклянной вазе с тюльпанами. Превращаясь в блики желтого тепла, они усеивают стены солнечными зайчиками. После прогулки с Титанией в парке стало ясно, что началась весна — скоро зацветет сирень, в саду появится сочная зелень и охапки нарциссов, а воздух лишится этого морозного запаха. Пока Каллен игрался с собакой, Дориан не сводил с него глаз, стараясь не пропустить момент, когда он выдохнется. Не упустить одну из его множества подсказок: ложбинка между бровями становится глубже, когда он устает. Дориан часто замечает это раньше самого Каллена.       Благо, сегодня он выглядит хорошо. Достаточно хорошо, чтобы устроить шалость и дернуть за вишневую ветку, осыпав Дориана розовыми лепестками цвета.       Уже дома, они отдыхают от прогулки, голова Каллена покоится на коленях Дориана. Он спит, то и дело похрапывая, позабыв на груди раскрытую книгу. Дориан доблестно продолжает читать дальше, читает, пропуская пальцы Каллену через волосы. После операций залысин стало поменьше, но последовавшая за ней химиотерапия снова ослабила волосы, сделав их ломкими. Во вторник будет уже три недели с последней капельницы, а это значит, что густая шевелюра не за горами. Возможно.       Правда, доктора Каллена настроены не так оптимистично. Операция прошла успешно, опухоль была полностью удалена, а последующая за ней химиотерапия — как сброшенная на кратер с раковыми клетками бомба; дополнительные меры против возможного рецидива. Они будут пристально следить за ним в обозримом будущем, и даже уже назначили ежемесячные приемы на год вперед, потому как онкопатология — то, за чем нужно следить, а не забивать. Бдительность — сейчас лучшая защита, но даже она не является гарантией выздоровления.       Дориан предостаточно потратил времени на поиски, чтобы понять: статистика — набор проанализированных чисел без имени — не всегда правдива к конкретно одному случаю. Такие данные могут предугадать в обобщенном смысле, но ни одно исследование не является достаточно тщательным, чтобы компенсировать необработанный потенциал любого случайного человека и противостоять научной тенденции. Из-за этого он решил, что лучше ими себя не пугать. Пока не пугать, возможно, не скоро. Сейчас же ему нравится чувство надежды и удачи. Иногда он молится, хотя боги не всегда горят желанием отвечать. Возможно, он сам виноват в том, что не говорил с ними раньше.       Каллен открывает глаза и улыбается одним только уголком губ, отчего на покрытой щетиной щеке проявляется ямочка.       — Я долго спал? — спрашивает он, чуть сдвинув голову на коленях Дориана.       — Нет. — Пальцем Дориан очерчивает линию подбородка Каллена. — Ты заметил, что у тебя начала быстрее расти борода?       Повернувшись, Каллен смеется — ему щекотно.       — Да. Нужно снова начинать бриться на постоянку. Не сказать, чтобы я скучал за этим.       — Знаешь, забавно. Не помню, когда в последний раз видел тебя гладко выбритым…       Раздается раскатистый хохот — Дориан его скорее чувствует, нежели действительно слышит.       — Ладно, полегче там.       — Почему бы не отрастить бороду? — говорит Дориан, огладив свою ухоженную бородку.       Каллен фыркает.       — Моя будет не так расти. — Взяв лицо Дориана в ладони, он, совсем как собаку, треплет ему бороду. — Твоя такая густая и блестящая…       Это ощущение приятно, и Дориан льнет в него.       — Таки да, у меня особенная борода. Впрочем, так как у меня хорошее настроение, то расскажу тебе, что сейчас это самая удобная отговорка, чтобы спрятать второй подбородок. — Такой маленький недуг подкрался к нему незаметно где-то после Рождества. Он не против мягкого живота и пары сантиметров в талии, но как только появляется второй подбородок, он понимает, что дал себе слишком сильную поблажку. — Когда сброшу пять килограмм, то сбрею.       Хотя бы к лету, пока не стало слишком жарко.       Каллен насупился. И Дориан не уступает, хмурясь в ответ.       — Ты хочешь сказать, что я одним махом лишусь тебя бородатого и мягкого?       — Увы, но да.       Ещё больше хмурости.       — Тогда, пожалуй, я отращу себе бороду.       — В отместку?       — Да. Тактический ход, — мурлычет Каллен.       Дориан смеется, он сильнее оседает на подушках дивана.       — Будет ли это значить, что, если я ее одобрю, — а я одобряю, — в ней не будет смысла?       Тишина. Каллен смаргивает, его до причуды темные брови сошлись от беспокойства на переносице.       — Наверное, да.       Это глупо, но именно в такие моменты грудь Дориана переполняется нежностью. Сердце стучит медленно, гоня тепло до самих щек. Он чешет Каллену живот, сразу под книгой.       — Ну, тебе решать — отращивать или нет, а я просто рад, что ты снова будешь волосатым.       Каллен садится, неуклюже успевает словить позабытую, съехавшую с живота книгу и откладывает ее в сторону. Потягивается и откидывается на спинку дивана, чтобы поцеловать Дориана, а после прижимается к его ключице.       — Пошли в постель, — говорит он тихо. Его горячее дыхание опаляет Дориану кожу.       Дориан весело хмыкает.       — Чтобы продолжить сон, или у тебя есть что поинтересней на примете?       — Я… открыт для предложений, — проговаривает Каллен, поддев носом Дориану кадык.       — М-м, похоже, кое-кто в настроении? В таком случае, у меня есть тут пару-тройка идей…       Они раздевают друг друга робко и неторопливо. Обнаженные под покрывалом, они сплетаются, двигаясь медленно и лениво, без нужды как можно быстрее получить разрядку. Это наслаждение и близость только ради этого, ради прилива эндорфинов в крови и тепла и мягкости прижавшегося к тебе тела. Щеки Каллена ярко-пунцовые, когда он ищет поцелуя, с его губ срывается стон нужды и он просовывает между ними руку, чтобы обхватить их члены вместе. Это приятно, тяжесть его руки и давление члена, скользкого от предсеменной жидкости, но Каллен мнется. Он все еще не восстановился, все еще не в своей лучшей форме.       — Давай я, — говорит Дориан, накрыв его ладонь своей. Он продолжает ласку, заскользив ниже, задев мошонку, пока Каллен не стонет ему на ухо. Потом, он берется за их члены.       Каллен близок к оргазму. Дыхание его спертое, а костяшки пальцев побелели на подушке у головы Дориана. Еще несколько размеренных толчков, и он кончает Дориану на живот. Стонет низко и сильно, когда Дориан смахивает последние капли спермы, нежно оттягивая и натягивая крайнюю плоть вокруг его головки. Наконец, он переключается на свой.       Он хорошо себя знает — он уже находился на грани еще до того, как Каллен кончил, так что не нужно много работы, чтобы ощутить знакомое чувство напряжения и поток облегчения.       Наскоро отершись, Каллен ложится Дориану на грудь и быстро засыпает мертвецким сном. Несколько минут спустя с другой стороны двери скулит Титания — желая побыть наедине, от нее закрылись в спальне, и Дориан чувствует, как разрывается между верностью к своему большому щенку и к… ну, к своему другому большому щенку, думает он, когда Каллен сильнее жмется во сне.       — Собака, лап, — прошептал он, предельно осторожно выскальзывая с постели. Он надевает чистые трусы и открывает дверь, впустив Титанию — фыркнув, девочка мигом бежит к своему месту. Ей всегда не нравится, когда спят днем без нее.       Дориан быстро треплет ей уши и снова ложится рядом с Калленом. Спать не особо охота, но чем дольше вот так лежишь, тем больше начинают смыкаться веки.       Весна. Прошлой весной он знал Каллена лишь мимоходом, как привлекательного, неряшливого и вечно пыльного блондина, которому нравится медитировать. А теперь только гляньте. Это была тяжелая зима, но теперь она подошла к концу, и Дориан, чтобы там не говорили другие, — оптимист. С непоколебимой уверенностью он знает, что лето, их лето, еще впереди.

***

      — О… о мой бог. Ты что, хочешь перерезать себе глотку?       Посмотрев на него, Каллен смаргивает. Дважды.       — ..нет? — Он только из душа: непослушные кудри мокрые, а бледная кожа поблескивает от влаги; он стоит в одном только полотенце перед зеркалом, на его лице — пена для бритья, а в руке — дешевая одноразовая бритва. Дориан смотрит на него так, как будто он тут совершает ужасное преступление.       Что, по сути, правда. Преступление против самого себя.       — Ты мне тут не заливай, — говорит Дориан. По крайней мере, он бреется после душа — в этой дурьей башке еще не перевелись мозги. — Давай… — он протягивает руку, но потом быстро ее одергивает. — Хотя знаешь, добривайся сам. — Машет ему продолжать и скрещивает руки. Лучше посмотреть на весь ритуал, чтобы понять, насколько прочно засела эта дурацкая привычка.       — Пока ты будешь стоять здесь над душой?       — Да.       Тяжело вздохнув, Каллен оборачивается к зеркалу и продолжает бритье. Он выскребает жесткую полосу под подбородком, и Дориан громко морщится.       Каллен замирает, он упирается руками о бортики раковины.       — Ты так все время будешь реагировать?       — Может быть.       Еще один вздох, и он продолжает водить бритвой снова и снова целую ужасно длинную минуту. Он спешит из-за присутствия Дориана, что совсем не скрашивает картину, после умывается и вытирается полотенцем.       — Все, — говорит он. Полощет бритву и прячет ее в кожаную сумку для бритья.       — Все? — переспрашивает Дориан.       Каллен кивает.       — Все.       Дориан шумно втягивает губами воздух.       — Что? — спрашивает Каллен, недовольно вскинув руку.       Ящик справа от раковины противно скрипит, когда Дориан его открывает. Достав из него маленькую черную бутылку, он выдавливает его содержимое на кончики пальцев и костяшкой притягивает Каллена к себе за подбородок, чтобы оценить, что он начудил.       — Замри.       Каллен слегка пятится назад.       — Будет щипать?       — Ради Христа Господа, да что ты как дите малое! — Дориан нежно держит его за подбородок, не отпуская. — И да, будет щипать, потому что ты только что оттяпал себе пол-лица! Это так ты получил свой шрам?       — Очень смешно, — бурчит Каллен, но один из его уголков губ поднялся в улыбке. Дориан мажет лосьоном ему щеки и Каллен морщится. — Точно щипет.       — И за это можешь винить только себя любимого, — отвечает Дориан. — скажешь, когда в следующий раз нужно будет побриться — я покажу тебе способ получше. И да, тебе лучше всерьез подумать над той бородой, о которой мы уже не раз говорили.       Ответом ему становится невольный и не шибко-то благодарный взгляд.       — Я подумаю. — Каллен хочет было пройти мимо него из ванной, но Дориан уже ухватился за край его полотенца, и оно скопом падает на пол, а Каллен невольно вскрикивает от удивления. Он оборачивается, широко улыбаясь, и Дориан понимает свою роковую ошибку.       — О, нет, нет, нет! — Он смеется, когда Каллен подхватил его на ванный столик, обвив его ноги вокруг своих бедер. — Ну ты и говнюк. Это были мои любимые брюки. Теперь придется переодеваться… — Задней точкой он уже прекрасно понимает, насколько мокрая от воды тумба, а Каллен губами и зубами скользит по его горлу — от такой сладкой пытки хочется лезть на стенку.       — Именно, — шепчет Каллен, сжимая ему бедро. Он пахнет пеной для бритья и свежестью, член его, розовый и такой набухший, уже в полной боевой готовности между ними.       Дориан драматично вздыхает и обвивает руками Каллена за покрытые веснушками плечи.       — Полагаю, тогда тебе лучше поторопиться и снять их, — говорит он. Все еще улыбаясь, Каллен кряхтя поднимает его и наотрез отказывается опускать, пока бесцеремонно не бросает на не застеленную постель и падает следом на него.       — Тебе не стоило меня так поднимать, — причитает Дориан. Медленно, но уверено, к нему начала возвращаться былая сила, но пока что она быстро сходит на нет.       — Мне нормально, — выдыхает он между поцелуями в шею.       — «Нормально»? Да ты с ума сошел!       Каллен посмеивается, целует его в губы и опускается на колени, чтобы побыстрее стянуть с него эти чертовы брюки.       Дориан скорее всего опоздает на работу… и не он один. Но сегодня пятница, за окном — лето, и по большому счету никто не будет против. Нет ничего, что нельзя поправить парой извинений. Время есть. Сейчас, у них есть время.

КОНЕЦ